Двор

Безлюдный коридор первого этажа стелится разноцветной тропою кричащих строк и надписей-путеводителей. Здесь обдает холодом, сквозняк гуляет по комнатам и гонит всех, кому неймется среди своих товарищей, обратно в свои спальни, греться. Чувствуется близость улицы, вольного ветра и духа недавно прошедшего дождя. Этому походу и подобным ему она даёт поэтичные названия, аля "осень дала приказ выкарабкиваться из омута и вставать на ноги" или "выход за рамки своей вселенной во внешний мир". Шутливо, имена она им даёт по ощущениям этих самых прогулок. То невероятно лёгкое, что в случайный момент поднимается со дна души, выталкивает порочность мыслей и морок, окутывавший её туманом, заполняя собой почти всё пространство в ней и вокруг неё. Пусто. Прохладно. Она устало ковыляет по этажам, рассматривает стены, бессмысленно мотает свою энергию. Ей хорошо в такие моменты. Часть её, та, что составляет неопределенность ее характера и заблуждения, остаётся на своем месте - в комнате, она спит в своей коробке и на поверхность вылезать не делает, другая часть, серая и пустая, гуляет по Дому и обходит знакомые ей места, как сама Химера сейчас. Ей нравилось это. Она знала, что такое хорошее настроение вскоре спадет и на своё место вновь придет вечная нагруженность и раздражение. Привыкла, больше это не вызвало печали. Она стояла у двери. Застыла, рассматривая свои ногти, задумалась. Из философских размышлений её вывел тихий-тихий зов. – Химера? - прошелестели сзади. Коза дёрнулась от неожиданности и резко обернулась на оклик. Напугал. Это ещё цветочки. К пристрастию мальчика-чудотворца внезапно возникать сзади и пугать своим появлением она так и не привыкла. Специально он это или нет, она не знала. Вряд-ли ему хотелось пугать, просто так выходит – Мудак, - процедила она сквозь зубы, прищурив глаза - её привычный презирающе-матерящий жест, - до седин, окаянный, доведешь. В голосе её улыбка, на лице тоже: кривенькая такая, будто Химера её сдержать пытается, брови нахмурены. Она полностью разворачивается к мальчику лицом и поправляет длинную коричневую юбку. – Я верю в твоё призрачное прохождение или во что-то по типу временного слияния с воздухом, в твою к этому причастность. Какого хрена, а? Она этим подразумевая что-то в роде "Зачем ты скитаешься по Дому и пугаешь своим кошмарным видом ни в чём не провинившихся бедных химеровидных девочек, а? А если чьё-то сердце не выдержит испуга и вдруг остановится? Забавно тебе? Беспредельщик, на кол тебя!". Болтать больно не хотелось, оттого не произнесла этого вслух. – Гуляю. Ты на улицу? - шелестит Македонский. Маленький и невзрачный, ноги у него подрагивают. До того пропах рутиной доброй домохозяйки и теплотой, что это тепло потихоньку отходит от него к другим, связывая их чем-то, похожим на красные нити. По крайней мере, она так чувствовала, и если он и в правду источал тепло, даря его другим, она уж точно получила и будет свою долю. Одевался он подобно её ассоциациям: многослойно, как капуста. Неудивительно, он не любил холодна и не выходил в пасмурную погоду, он и в солнечную-то редко выходит. Сегодня, видимо, исключение. – Наверное. Я не думала, куда пойду. – Можно с тобой? - произнесено быстро и невнятно. Его привычку "плеваться словами" она ненавидела. Не всегда разбирала, что он там плетет себе под нос. Секундная пауза. Химера застыла, пытаясь понять, чего он от неё хочет. Вид блаженный и непонимающий. – Идём, - ответила она, спохватившись, что слишком долго молчала и пялилась на него, - я как с бодуна, вся заторможенная, с реакцией проблемы. Ты чуть в обморок не упал... врежься в дверь, - пожелании удачи от близкого друга - всё по её канонам. Химера отворила двери и пропустила Македонского вперёд. В лицо дало свежестью, ветер с игрой и лаской набросился на локоны вышедших, морозит нос. В воздухе пахло сырой землей, от этого запаха девушка дурела, Македонскому этот запах тоже нравился. Близится шестой час вечера, потихоньку начинает темнеть. Скоро ветер начнет дуть сильнее, выть в трубы и валить деревья. Небо затянут тучи, ударит гром, потом польёт дождь, возможно даже свернут пара-тройка молний вдали. Пока свежо, погода не так страшна. Химере такая обстановка в этот момент показалась самой романтичной и прекрасной. Своеобразно, конечно, но всё же. – Красота-а, - довольно протянула Химера, вдыхая чистый воздух. – Тебе нравится? - короткие фразы. "Почему не говорит больше? Самому ведь хочется.". – Ну... Сейчас - да. А подобное часто бывает. Со мной случается что-то невероятное, и я перестаю быть такой нервной. Временно, конечно. Они сошли с крыльца, бредут по тропинке. Она к нескольким деревьям. Там хорошо. От любопытных глаз из окон не спасёт, но об этом никто из них особо и не задумывался. – Вообще, мне такая погода не очень нравится. Паршиво как-то, - продолжила она, - сейчас случилось чудо, и мне стало хорошо. Я б связала свой положительный настрой с ней, но это ведь не совсем так... - довольна своей речью она не осталась. Язык плетется, в голове пусто, - а ты как? Ответ на последний вопрос, он задан был так, бездумно, она слышала неоднократно. Хотелось ещё спросить, что он, бес, вообще делает здесь, если терпеть не может холод, сам ведь об этом множество докладывал, но воздержалась. Она ругала себя за то, что в разговорах с Македонским слишком много говорила, не давая ему и слова вставить. Поток слов рядом с ним всё лился и лился. Теперь очередь его. – Я не люблю, - короткий ответ, он умолк. – А конкретнее? Только из-за холодов? Они подошли к одному из деревьев. Под ним стояла лавка, а на ветвях висел оранжевый скворечник. Подняв с земли пару жёлтых листьев, Химера подошла к маленькой дряхлой конструкции и, тихонько расшатав перед тем, принялась мастерить из листьев нечто, украшая домик для птиц. Македонский сел на лавку по-турецки, лицом к подруге. – Чувствуется как-то... туманно и... ну, плохо. Знаешь, я будто в облако падаю, а оно плотное такое. Его еле слышно, слух приходится напрягать. Замечания поводу его тихого голоса Химера делать давно перестала - всё бестолку. "Интересно, как он кричит? Может ли вообще кричать?" – И да, холод. Не люблю в любых проявлениях. – А чего ж тогда вышел? Контраст их голосов Змею забавил: резкий и звонкий глас командирши сопровождается шелестом колосьев пшеницы. – Тебя найти хотел. Такого ответа она не ожидала, хоть это и было в его репертуаре. Слова честные, сказанные резко и внезапно, способны отпугнуть, а самых смелых утомлять. Странно, даже приятно. Меньше всего ей хотелось задирать нос, но подобные замечания однозначно потешили её эго. Но это неправильно, она это понимает, и тут же становится стыдно за саму себя. Плохо. – Вездесущее око. Знал, где искать, - попытка разбавить обстановку или отвертеться от смущающей правды? Что-то между. Опять повисло молчание. Тишину разрезал свист ветра. Химера присела рядышком с Македонским, на скамью. Мальчик опять повернулся. Теперь он обнимал свои колени и сидел так, чтобы видеть её профиль. Странное положение, от такого жеста со стороны кого-то другого ему стало бы не по себе, но сам он был не в силах отодвинуться или совсем не смотреть на неё. Химера начала говорить. Начала она про книгу, которую прочитала на днях, что-то из русской классики, потом её рассказ повел в несколько ветвей сразу, очень быстро меняя темы. Македонский слушал её вполуха. Боясь, что она заметит, как он не сводит с нее взгляда, он то и дело закрывал глаза и смотрел по сторонам, делая вид, что он вовсе не глядит на неё. В профиль её лицо казалось призрачнее, чем обычно. Про себя Мак отметил, что недаром некоторые девушки называют её Кентервильским Приведением. Уши не были завешаны волосами, они розовее лица, на пальцы действовал тот же эффект. "Ей холодно... Так почему не прикроется? Не съёжится?". Остролицая и вполне себе элегантная в резкости своих черт. Лицо расслаблено, тонкие губы двигаются, глаза бросаются с одного предмета на другой. Тут Македонскому показалось, что ему нравится её внешность. Приятная глазу. Он видел много таких девушек, а Химера была самым ярким примером. "Они будто зачарованы...". Мечтательный звездочёт, глядящий из своей будки глазами странного, был готов отдать свой мир в руки надёжного человека. Сколько времени прошло с того момента, как в груди вновь поселилось глубокое горячее чувство безопасности, которое просыпалось каждый раз, когда он открывался, сдирал с себя защитный слой перед тем, кто был так дорог и любим? Опять те самые мгновения счастья, когда хочется завалиться на плечи собеседнику и начать болтать всякую чушь, не думая о чем-то потустороннем. Сначала вся стая, затем она. Она научила его перестать приравнивать всех к одному и заново научиться доверять. Хотя бы малому кругу. Ошибки не были забыты, страх всё ещё преследовал и будил по ночам кошмарами, но он отличался от других тем, что он был слаб. Вверив свою душу вновь, он не был ограничен какими-либо запретами, никто не пресекал его волю, никому он не был обязан. И теперь, когда он сидит перед человеком, который дал ему второй шанс на счастье, подарил новую пару крыльев, не может ли он с уверенностью сказать, что не жалеет о том, что доверился? Оказалось, что общение с другими не тяготит и вовсе не является чем-то таким страшным, чего нужно сторониться. О нём знали, его чувствовали. Пока никто не умер, пока все счастливы, и так будет ещё долго. "Постой. О чём она всё это время говорила?..". Химера замолкла, повернула голову и уставилась на Македонского. Он сидел, обняв свои колени, склонив голову к спинке скамьи. Неподвижный и беззвучный, замер в своих думах. – Спишь? - произнесла шёпотом. Конопатый поднимает на неё сонные такие же крапчатые, как его лицо, глаза. "И каким образом он меня услышал?". Он выпрямляется и снова садится по-турецки. Вид у него сонный. Кажется, он не вставил ни словечка в её монолог и всё прослушал, погрузился в собственные размышления. – Что с тобой? – Извини, я тебя почти не слушал, - Македонский пожал плечами и вновь опустил глаза. – Я заметила, - холодно отозвалась она, - мне болтать, вообще, не хотелось. Само как-то полилось. Такое часто бывает, ты знаешь... ещё б не знал, я тебе покоя и после гибели твоей не дам, - шутливое добавление, - в могиле голос мой слышать будешь Опять тишина. Неловкая. Счёт её они оба потеряли и прервать её никто не спешил. Химера сдавила хриплый смешок, за ним второй, третий, Македонский подхватил, и понеслось. Смех без причины - признак дурачины. Дурачинами были оба, оба заливались смехом, сворачивались и закрывали лица руками. Македонский сдерживался как мог, получалось, нападков никому наблюдать не хотелось. Химера не скупилась и не могла успокоиться ещё долго. Истерика прошла. Счастливые и довольные они встали со своих мест и направились дальше исследовать двор. Химера подметила забавную деталь - она была выше Македонского, ну или платформа 5 см прибавила ей роста, так они равны - и смеяла его за это весь вечер. Они болтали много о многом, бродили по двору и играли: в слова, в города, страны - во все словесные игры, которые только знали, отличались они друг от друга мало чем. Вскоре стемнело и похолодело. Пора возвращаться в Дом. Свет в окнах огромного улья потихоньку стал погасать, один за другим огоньки теряли свой жар. Нужно было как-то незаметно пробраться в спальни, да так, чтобы вместе их никто не видел. Спохватились, что слишком заметные только тогда, когда веселье пало и стало тихо. Объектом всеобщего внимания становиться не хотелось. Коридор. Людей нет, и слава богу. Химера остановила парня, не дав ему смыться быстрее нее. Взяла его руку, преподнесла к губам и поцеловала, на пальцах остался след от красной помады. Высокая фигура девушки быстро удалилась прочь к девичьей лестнице, а затем совсем скрылась из виду. Македонский с минуту так и стоял, глядя ей вслед. Улыбка не сходила с лица, он прятал её в вороте тёплого свитера, а сердце колотилось с бешеной скоростью. "Она знает и чувствует то же самое... она - чудо"