Тишина на двоих

Точка сборки Друзья считают, что если ты имеешь вид фрика и наркомана то, ты обязан любить тусовки. Я не обязан. Я вообще никому ничего не обязан, кроме, разве что, этого гребаного аттестата, который висит на мне как гиря на шее утопленника. — Влас, бросай кисть, поехали. Ник стоит в дверях моей комнаты, развалившись плечом о косяк, и жует жвачку с таким видом, будто решает судьбу вселенной. На самом деле он решает судьбу моей пятницы. Артем молчаливо возвышается за его спиной, засунув руки в карманы худи, и только Каил уже забегает внутрь без спроса, пихает мой этюдник, чуть не роняет банку с водой. — Осторожнее, — говорю я, даже не оборачиваясь. Я рисую уже третий час. Набросок не получается — линии ложатся криво, тени не там, где надо. В голове шумят формулы по физике, даты по истории и бесконечное «ты должен, ты обязан, ты сдашь». — Слышь, художник, — Ник подходит ближе и заглядывает через плечо. — Это че, девушка? — Это просто референс. — А че волосы как огонь? Я откладываю кисть. Смотрю на рисунок. Действительно — рыжие волосы, кудрявые, падают на лицо так, будто их только что растрепал ветер. Я рисовал ее по памяти. Ту, которую видел неделю назад в парке, когда шел к репетитору. Она сидела на лавке с гитарой, курила и смотрела в никуда. Я запомнил только цвет волос и то, что у нее были веснушки. И еще — что она казалась прозрачной. Как будто если посмотреть чуть дольше, увидишь сквозь нее траву. — Ничесе, — Каил тоже пялится. — Ты в нее влюбился? — Я влюбился в тишину, иди ты. — О, цитата! — Каил хлопает в ладоши. — Запиши, Ник, запиши. — Сам запиши. Я закрываю этюдник, чтобы они перестали пялиться. На самом деле я соврал. Я не запомнил ни черта, кроме цвета волос. Веснушки могли мне показаться. Гитарный чехол — дорисовал сам, потому что без него картинка была бы неполной. Но что-то в ней зацепилось, застряло под ребрами и теперь зудит, как заноза, которую не вытащить. — Ладно, — говорю я, поднимаясь. — Куда едем? Ник выдыхает с таким облегчением, будто я согласился на пересадку органа. — Кинотеатр старый, на Левом берегу. Заброшка. Там сегодня движ. Дима обещал колонки принести, музыка будет. — Опять этот ваш, как там его? — Эмбиент, дебил. Расслабляет мозг. — У меня мозг расслабляется только когда я сплю. — Вот и поспишь под музыку, — встревает Артем. Он вообще редко говорит, но если говорит — спорить бесполезно. Артем у нас человек-скала. Если он сказал «поехали», значит, поехали, иначе он просто поднимет тебя вместе со стулом и вынесет. Я сдаюсь. Натягиваю худи, проверяю, на месте ли сигареты (сам не курю, но Ник постоянно стреляет). Выходим. Город уже зажигает огни, но солнце еще цепляется за крыши, не хочет уходить. Весна. Предэкзаменационная горячка висит в воздухе, как озон перед грозой. Все бегут, суетятся, зубрят. А я просто иду за своими друзьями в заброшенный кинотеатр, чтобы сделать вид, что я такой же, как они — легкий, свободный, не думающий о завтрашнем дне. В автобусе я снова вспоминаю ту рыжую девушку. Интересно, она тоже ходит на тусовки? Такие, как она — ходят. Потому что таким, как она, некуда больше идти. Я это почему-то знаю точно. Может быть, потому что я сам такой же, просто маскируюсь лучше. Кинотеатр встречает нас запахом сырости, краски и перегара. Кто-то уже притащил прожектор, светит в стену, создавая иллюзию сцены. Люди сидят на подоконниках, на полу, на принесенных стульях. Кто-то танцует под медленный бит, который долбит из колонок. Музыка действительно расслабляет — низкие частоты, почти никакой мелодии, только ритм и гул. Ник сразу находит знакомых, Артем идет за пивом, Каил уже где-то потерялся в толпе. А я остаюсь у стены. Ставлю гитарный кейс вертикально, опираюсь на него спиной и просто смотрю. В этом есть что-то гипнотическое — смотреть на людей, которые думают, что они свободны. На самом деле они такие же пленники, просто клетки у них побольше. Моя клетка — комната с этюдником и гитарой. Их — этот кинотеатр с прожектором и эмбиентом. Я почти задремал под этот гул, когда что-то заставило меня открыть глаза. Взгляд. Кто-то смотрел на меня. Она стояла у окна. Подоконник широкий, она сидела на нем, поджав одну ногу, вторая свисала вниз. В руке — сигарета. Дым уходил в разбитое окно, в темноту. Волосы — рыжие, кудрявые. Те самые. Я узнал их даже в этом тусклом свете, даже сквозь слои табачного дыма и эмбиента. Она смотрела прямо на меня. Не улыбалась. Не отводила взгляд. Просто смотрела, как будто решала: стоит подойти или нет. Я замер. Даже дышать перестал, кажется. Потому что таких совпадений не бывает. Потому что я дорисовал ее портрет два часа назад, а теперь она стоит здесь, живая, настоящая, и смотрит на меня так, будто знает, что я ее рисовал. Она затянулась, выпустила дым в окно и слегка наклонила голову. Мол, чего уставился? Я отвел взгляд. Дурак. Надо было смотреть дальше. Надо было подойти. Но я не умею подходить первым. Я умею только рисовать то, что не могу получить. Музыка гудит. Люди танцуют. А я стою, прижимаясь спиной к стене, и чувствую, как внутри что-то щелкает. Переключается. Как будто город перестал петь свою ночную песню и начал играть что-то другое. Что-то, где есть партия для двоих. Я снова поднимаю глаза. Ее уже нет.