🐺🌕🦇
25 февраля 2026 г., 03:50
***
Жизнь у Чана была… нелегкая. Вообще, по поводу «жизни» — достаточно спорный момент, потому что Минхо, например, всегда фыркал и одергивал его, поправляя «жизнь» на «посмертие», и Чан каждый раз поправлялся на это чертово «посмертие», потому что спорить с Минхо — сложно, и Чану легче сказать дурацкое «посмертие», хотя слово «жизнь» его более, чем устраивало, но в итоге… Ох. Посмертие у Чана было нелегкое. Особенно — когда ты единственный хоть немного структурированный вампир в квартире трех других вампиров. По порядку. Чан — вампир, и его называют, так сказать, «вампирским папочкой» в самом буквальном смысле этих слов, потому что, во-первых, он самолично когда-то обратил Минхо и Феликса, а во-вторых — он единственный, кто подбирает за сожителями раскиданную в прихожей обувь и ставит ее на полку. И единственный, кто домывает стаканы, оставшиеся с вечера в гостиной. И единственный, кто следит за графиком уборки, стирки и выносом мусора, и кто умеет оплачивать счетчики, и кто помнит про оплату квартиры и интернета и… Короче, в квартире, состоящей из трех комнат и четырех вампиров, Чану есть, чем заняться. Как минимум Минхо. Потому что он — как и обычно в последние несколько месяцев — снова что-то не поделил с соседями. Бла-бла-бла-ще-раз, и я разорву твои артерии, придурок! — вот, что краем уха улавливает Чан из коридора, когда закрывает кран после рутинной мойки посуды. Ну вот опять. Снова одно и то же. Когда же они просто… — Что случилось? — выглядывает Чан в коридор, вытирая мокрые руки о штаны, когда Минхо с раздраженным грохотом захлопывает дверь и запирает защелку. Сквозь звон дверного засова тонкий вампирский слух улавливает приглушенное, но отчетливое «сам мудак, понял?! отсоси-потом-проси, сосун ебаный!», и Чан просто смотрит на Минхо, который злобно морщится, скалит клыки — и молча уходит в комнату. Чан может понять раздражение Минхо, потому что его самого все это раздражает, но тем не менее… Какое же бинго они собрали, что по соседству с ними — буквально в квартире напротив — поселилась маленькая стайка оборотней?.. Природных врагов вампиров — если кто не в курсе. Чан не успевает обдумать их плачевное положение, когда засов двери снова скрипит. На пороге оказывается Хенджин с пакетом из продуктового. — У нас дверь обоссана, — говорит он вместо «привет» рутинным голосом, закрывая за собой и разуваясь — Чан пытается не закатывать глаза на то, как Хенджин раскидывает кроссовки с ног в разные стороны, и один из них выкатывается с коврика прихожей. Он устал убирать обувь за своими соседями, но еще больше он устал повторять очевидные вещи, поэтому молча нагибается, ставит кроссовки Хенджина на полочку — сам он уже повесил пальто и потопал на кухню разбирать свои пакеты со снэками, от которых его снова проблюет, но от которых он не может отказаться в силу привычки, — и принюхивается. Действительно, им снова пометили дверь. Очевидно — намеренно и назло. Ох уж эта горячая кровь оборотней… Когда он собирается с духом (и с нервами) и выходит на лестничную клетку, чтобы позвонить в дверной звонок, он репетирует про себя речь, уважительную, доброжелательную, потому что — оборотни оборотнями, но они все еще соседи по лестничной клетке и у них общий предбанник, и они, вроде как, обговаривали некоторые взаимосодержательные правила, так что… — Чанбин, — говорит Чан, когда старая потертая коричневая дверь перед ним открывается, и на пороге встает вожак — коренастый, приземистый и крепкий. В заляпанной домашней футболке и жующий рамен на ужин. Чанбин кивает ему, всасывая в себя новую порцию лапши, переводит взгляд Чану за спину — на дверь в вампирскую квартиру — и потом снова смотрит Чану в глаза. — Пометил, да? — Чан ему просто кивает, и Чанбин — этот горячий оборотень (горячий потому, что Чан всем своим природным холодом чувствует от него разящее волчье тепло, горячее и энергичное), — просто закатывает глаза со вздохом, мельком бросает тихое «ща» и орет в сторону своей квартиры: — Щенок шелудивый, быстро иди сюда! Возможно, Чану немного стыдно за то, что он — снова — привносит в маленькую дружную стаю все эти ругани и недомолвки, но, право слово, их дверь… «Шелудивый щенок» появляется за плечом Чанбина хмурый, сгорбленный в плечах, провинившийся — но обиженно-недовольный. — Иди и стирай свою мочу, — фыркает Чанбин, давая подзатыльник своему оборотню; Чан знает, что его зовут Джисон, что он средний по возрасту, но самый молодой по обращению оборотень в их стае, а еще самый неспокойный — и, как выясняется, — взрывной. — И извинись перед соседями, бестолочь. Сколько можно, Джисон, ты же не трехмесячный щенок… Джисон в ответ ничего не говорит — огрызается, поверженно порыкивая, уже с мокрой тряпкой наготове — и молча идет вытирать дверь, которую сам же и пометил буквально пять минут назад. Не первый раз, кстати. И — Чан уверен — не последний. Все дело в Минхо. Нет, конечно, уживаться на одной лестничной клетке им — вампирам и оборотням — довольно тяжело, но не сказать, что совсем невозможно, потому что Чан и Чанбин — как лидеры своих, э-э-э, семей, стай — еще в самом начале пришли к уважительному пониманию и общим договоренностям. Первая их стычка произошла в день заселения стаи — Чан как сейчас помнит тот вечер, наполненный шипением, рычанием, гудящими стенами и обоюдной жаждой крови. Бетон тогда, казалось, аж звенел от напряжения, потому что все они выбрались из двух квартир, забив собой узкий предбанник, и готовились к драке, в присяде, напряженные, со сверкающими глазами, клыками и когтями — и слава Богу, что Чан вернулся вовремя со своей работы и застал всю эту пантомиму до того, как все произошло… У Чанбина маленькая стая — всего из трех оборотней, — но три оборотня помноженные на трех вампиров, в общем-то… В общем-то, хорошо, что Чанбин оказался адекватным лидером и смог загнать своих волков в квартиру после того, как Чан попросил поговорить с ним с глазу на глаз. Сразу после того, как сам Чан захлопнул дверь за своими сожителями. Тогда они сошлись на том, что война войной — а квартплата по расписанию, и, к сожалению, далеко не все люди готовы были сдавать квартиру темной нежити. Тем более — за такую небольшую плату, как у них. Пакт о взаимном ненападении они закрепили крепким рукопожатием мертвенно-холодной и обжигающе-горячей ладоней. Чан и Чанбин установили некоторые взаимовыгодные правила: в предбаннике не курить, не мусорить, не захламлять его вещами. Стараться не шуметь после одиннадцати вечера и в промежуток с шести утра до часу дня (вампиры в это время отсыпаются, это самая нежная фаза сна, а оборотни все же предпочитали дневной образ жизни), не пить кровь в общем пространстве, не встречать полнолуние дома и не выть всю ночь напролет, не раскидывать шерсть, не метить углы, не висеть вверх тормашками в коридоре… Правила были простые и, на самом деле, легко выполнимые. Не то чтобы кто-то из них всех был особенно буйным. Но Минхо и Джисон… Чан не стал проверять, как Джисон помыл дверь — он и так весь был взъерошенным, дерганным, хоть и провинившимся, — и просто ушел в квартиру, слушая, как тряпка раздраженно елозит по обивке входной двери. Чан лишь надеялся, что Чанбин с ним поговорит, призовет его быть сдержаннее и, ну, не метить больше им дверь мочой, но все же… Все же Джисон был самым восприимчивым из их стаи. И почему-то больше всех лез на рожон. То ли в силу своей молодости — его обратили только несколько лет назад, — то ли в силу личностных качеств, то ли потому что… — Скажи честно, — вздохнул Чан, открывая дверь в гостиную, где Минхо — как он знал — раздраженно читал манхву, разлегшись на диване. Не прогадал: Минхо действительно возлежал на диване в позе нога на ногу, весь недовольный в своей бледной отрешенности и оттого еще более недоброжелательный. Если бы Чан не знал, что он делает (а он знал, потому что они достаточно все друг друга выучили: Минхо читал какую-то романтическую яойную историю про военного и его парня-воспитателя детского сада), то подумал бы, что он изучает статьи о растворении тела в кислоте или что-то подобное, типа «десять простых способов скрыть убийство». Тем не менее. — Что ты ему сказал? — Ничего я не сказал, — фыркнул в ответ Минхо, даже головы не повернув; все, как обычно. Только качнул ногой, прокручивая экран вниз, продолжая читать своих нарисованных геев, и равнодушно бросил. — Просто оповестил, что в предбаннике провоняло мокрой псиной. Мокрая псина, значит. Понятно. Джисон, кажется, промок под дождем — Чан сам чуть не угодил под ливень, когда возвращался с работы. И все же… — Минхо, ну я же просил… Нет, это правда невыносимо: Чан знал, что Минхо достаточно прямолинеен в жизни со всеми, но он столько раз обговаривал с Минхо их, м-м, сожительство с оборотнями, особенно, кхм, с одним из них, так что… — Мне уже мнение нельзя высказать? — слова Минхо такие же резкие и холодные, как и его кожа; вообще-то, Чан старше Минхо на целую сотню лет, и в их вампирской семье, вроде как, была какая-то иерархия, тем более — Чан его вампирский отец, тот, кто однажды его обратил и спас жизнь, — но иногда Чану было с ним тяжелее всего. Просто потому, что Минхо действительно — в прямом и переносном смысле — оказался самым холодным из их четверки. Ответить Чану не дали — в квартире резко раздался громкий, непрезентабельный звук отрыжки, топот ног по полу, страдальческий вскрик и… Он даже не успел вздохнуть — Минхо отвернулся от него, возвращаясь к манхве, и снова стал непроницаемо-недоступным. Только бросил равнодушное «Хенджина блюет» — и поставил на этом точку. Чану не оставалось ничего иного, кроме как проклясть свою вечную жизнь, сраные снэки из круглосутки на первом этаже их дома — и пойти помогать Хенджину. Потому что он — единственный, кто хоть как-то структурирует их вечный, непроходимый бытовой хаос.***
Следующая стычка случилась всего через несколько дней после инцидента с дверью — на этот раз Чан застал ее последствия в виде Чанбина, который хмуро держал на вытянутой руке дохлую птицу, видимо, подброшенную им на порог с подачи одной конкретной руки. Чану даже ответить в их оправдание было нечего, потому что Минхо просто вышел, когда его позвали, засунув руки в карманы своих спортивок, и дернул плечом, бросая равнодушное «счастливого Хеллоуина, че». Слава Богу, что Чанбин не стал накалять ситуацию. Просто попросил избавиться от птицы и многозначитально сверлил Минхо взглядом. В конечном итоге — Чан тоже устал от этого пиздеца. И вылил это все на Чонина. — Понимаешь, — говорил он, расставляя перед настороженным Чонином сладости, чипсы, печенье и несколько коробок чая, — это уже несколько месяцев длится — одно и то же, день за днем, ну. И я даже не понимаю, в чем дело… Мы же жили как-то нормально, с разными соседями — да, были разные случаи, однажды Хенджин чуть не укусил нашу хозяйку квартиры — перепутал с доставщиком пиццы, — но никогда не было… таких проблем. И я не знаю, в чем причина, ведь все мы — вроде как, ха-ха, — адекватные, да и соседи у нас приличные — за два месяца я ни разу не слышал ни драк в их квартире, ни воя — там иногда кто-то поскуливает или орет, но это мелочи, жить можно, — но эти двое… Последняя пачка печенья — любимого печенья Хенджина, от которого он блевал несколько часов назад, — отправилась к груде еды на стол, перед зажатым в углу Чонином, потому что Чан любил быть ответственным хозяином и оказывать гостеприимство. Гостеприимства, к сожалению, в его жизни-тире-посмертии было не много, потому что приводить гостей в вампирское логово всегда было чревато последствиями (опять же, та история с Хенджином и хозяйкой квартиры — после которой, кстати, их выселили, и им экстренно пришлось искать новое жилье. Так они, собственно, и оказались здесь, в трешке на отшибе города с волками-соседями), но Чонин — это другое дело, хоть и человек, потому что впервые за много лет у их вампирской семьи появился человеческий друг — на правах фамильяра, но все же. Ну, может, Чонин не очень ощущал себя «другом» вампирской семьи, потому что в первую их встречу Хенджин (это всегда Хенджин) едва не прокусил ему артерию, держа вверх тормашками на дереве, но все же… Все же Чан был рад, что в их жизни — в их, елки-моталки, посмертии, — был кто-то нормальный. Насколько вообще можно оставаться нормальным в качестве хранителя вампирской семьи. — Не знаю, — вздохнул в итоге Чан, плюхаясь за стол напротив Чонина и подпирая голову рукой; Чонин неловко придвинул к себе чашку чая, в которую Чан не пожалел пакетиков (положил три с разными вкусами, на всякий случай; Чан плохо помнит, как правильно пьют чай, и не мог определиться, какой вкус его человеческому другу понравится больше), и сюрпнул напитком. По его лицу пробежала легкая рябь, а уголки губ скривились — Чан довольно подметил про себя, что, видимо, угадал со вкусами и правильно сделал, что не развел все холодной водой. Но тут же расстроился, вспомнив о том, о чем они говорили. — Может, я плохой отец?.. Он замолчал, погружаясь в свои раздумья; по правде, Чан часто задумывался о том, что, возможно, он просто плох в своей роли и недостаточно требователен? Или, наоборот, слишком требователен, и семья от него устает? С другой стороны — он и так старается не давить на ребят и давать им максимум свободы, даже слова не сказал против, когда Феликс захотел вести свой вампирский аккаунт в тиктоке и собирать просмотры на видео, где он обращается в летучую мышь (Феликс очень расстраивался, когда в комментариях спрашивали, каким приложением для обработки видео он пользуется и где он нашел такие маски), но с другой стороны — он ведь и не может им все запрещать, верно? Да и живут они вместе уже много лет — и все было в порядке, и никто на него не жаловался, ворчали только, когда Чан напоминал про график уборки, но в целом… — Может им, э-э, потрахаться? — подал голос Чонин, и Чан поднял на него глаза. Чонин — едва выглядывающий за той горой сладостей и закусок, которая хранилась в вампирском логове годами (из того, что не съел Хенджин или не успел съесть из принесенных запасов; по правде, Чан в тайне надеялся, что Чонин съест как можно больше снэков, чтобы у Хенджина было меньше поводов блевать после человечьей еды), — прочистил горло и поправился. — Ну, типа, знаешь, сбросить напряжение и все такое… Некоторое время они молчали, глядя друг другу в глаза, и Чонин неловко прокхекал. — Ну, люди иногда так делают… — Не будут они «трахаться», — фыркнул Чан в сторону и встал из-за стола; он вспомнил, что недавно принес из магазина какие-то мармеладки — они продавались по акции и выглядели очень… яркими, и ему просто захотелось принести что-то яркое в их унылую вампирскую берлогу. Естественно, он спрятал их на самую дальнюю полку — чтобы Хенджин не нашел. Чан загремел шкафчиками. — Вампиры и оборотни не слишком друг к другу расположены, а Минхо их на дух не переваривает — говорит, что от них помойкой за версту несет, так что… — А, не, — Чонин махнул рукой. — Я имел в виду — не друг с другом, а просто. Ну, типа, найти себе кого-то на ночь, развлечься, выпустить пар — и стать немного, м-м, спокойнее… Чан завис, рассматривая содержимое полок — девственно пустое и пыльное. Мармеладок на месте не оказалось. Видимо, Хенджин все же их нашел. Сраный булимист. Найти кого-то на ночь… — Если Минхо найдет себе кого-то на ночь, — вздохнул Чан, закрывая шкафчики, — он его сожрет. К сожалению. Минхо с любовниками… не очень везет. Или им не везет с Минхо — тут как посмотреть. Минхо питается редко — да метко. Чана иногда самого мурашки пробирают от его аппетита и извращений. Ужас. Когда Чан повернулся к столу, Чонин оказался бледным, как их старая кружевная скатерть, сохранившаяся еще с викторианской эпохи — Чан любил ее нежной любовью и таскал с собой по всем съемным квартирам не одну сотню лет, несмотря на то, что в некоторых местах кружево протерлось и распустилось, а с одного края остались несмываемые пятна крови — кто-то из его семьи умудрился неаккуратно поесть, хотя Чан просил делать это не за столом. Отмывать потом трудно. Чонин — сидящий в углу, обложенный сладостями всех форм, цветов и размеров — замер, сжавшись в плечах, и Чан про себя вздохнул. К сожалению, даже спустя полгода их тесной дружбы, Чонин все еще побаивался своих друзей. И Чан не мог его за это осуждать. Глядя на Минхо ему самому иногда не по себе становилось. Кстати, о птичках. Минхо прошаркал на кухню в своих шаркающих тапочках в виде котов — как всегда хмурый, холодный и недовольный, — и, только завидев Чонина, отстраненно спросил у Чана «еда?», на что они хором с Чонином крикнули «нет!», и тот — так же равнодушно — дернул плечом, наливая себе воду и желая Чонину приятного аппетита. Когда он ушел обратно в комнату — видимо, дочитывать свою гейскую манхву — Чан вздохнул (снова), рухнул за стол и взялся за голову. Потрахаться, да уж. Если бы в их мире все было так просто…***
Следующая беда пришла, откуда не ждали — через неделю Чан вернулся с работы домой и застал в своем доме нечто, что выходило за все привычные рамки жизни и реальности. Нечто сидело в гостиной вместе с Феликсом — и рубилось в приставку. Нечто звали — как это не парадоксально — Джисон. — Джисон, — Чан прочистил горло, опасливо выглядывая в коридор — по направлению к их с Минхо комнате, — и вернулся обратно. — Привет. Ты что здесь делаешь? Джисон, который рубился в приставку со всем своим рвением, присущим оборотням, на секунду повернулся к нему, окинул оценивающим взглядом (хотя немного настороженным; волчье чутье, наверное, говорило ему о территориальном поведении и о том, что здесь он не может быть главным), и снова вернулся к игре, порыкивая в тот момент, когда персонаж Феликса нанес его персонажу комбо быстрых ударов. Они играли в мортал комбат. Фантастика. — Привет, — сухо ответил Джисон, пытаясь отыграться. — Играю. Феликс позвал. Чан перевел взгляд на Феликса. Тот даже головы к нему не повернул. — Феликс? — Ага, да, — он высунул язык, быстро клацая пальцами по джойстику, даже корпусом туда-сюда пошел, как будто в жизни уклоняется от ударов. — Привет, Чани. У нас гость, ты не против? Мы в предбаннике столкнулись с Джисоном, мне скучно было, а у него скоро полнолуние, так что я предложил немного поиграть… Немного поиграть. Какое чудо. Чан прочистил горло, скидывая рабочий рюкзак рядом на диван. — Минхо дома? — Ушел на охоту, — быстро ответил Феликс и чертыхнулся, когда проиграл раунд; финальная заставка горела в пользу Джисона, который довольно заулыбался, щуря глаза, вытягиваясь на диване, и Феликс вздохнул, откидывая джойстик, и вернулся к Чану. — Они с Хенджином ушли в клуб, сказали, что будут к рассвету. Никого дома нет. Не то чтобы Чан не верил, но все равно обошел квартиру по кругу — открывая двери и проверяя шкафы. От греха подальше. Все это время оборотень с Феликсом сидели в гостиной и о чем-то оживленно разговаривали — Чан не вмешивался в их посиделки, только краем уха улавливал обрывочные фразы, что-то про игры, фильмы и аниме, а еще тренды тиктока и все такое, — и через пару часов Джисон ушел, и Феликс закрыл за ним дверь, и Чан решил, что ему нужно проявить свою роль лидера их вампирской семьи и обозначить некоторые позиции. — Если ты хочешь приводить в гости друзей, об этом нужно предупреждать, — сказал Чан, развешивая чистые вещи на сушилку; штаны Феликса, рубашка Хенджина, спортивки Минхо, чьи-то трусы — Чан уже не помнил, чьи эти трусы конкретно, они постоянно их путали. Благо, что у всех них плюс минус один размер. — В идеале — спрашивать. Ты же знаешь, как Минхо отреагирует, если узнает, что в гостиной, на его любимом диване, сидела волчья задница. Феликс на это беспечно махнул рукой, листая тикток. — Он не узнает. — Да? — Чан выгнул брови, встряхивая свою футболку и развешивая ее с краешку. — А запах? — Проветрю. — Феликс, серьезно, это же не просто какой-то гость… — Камон, Чан, все будет в порядке, — Феликс отложил телефон в сторону, закидывая руки за голову, и улыбнулся так, как умел только он — обезоруживающе и по-доброму, с железобетонной верой в лучшее. — Минхо не узнает. А это наши соседи. И с ними можно дружить. Дружить, точно. Как будто Чан об этом не подумал. И все же — он не мог Феликсу запрещать дружить с тем, с кем ему захочется. Даже если этот кто-то — оборотень, с которым один из его членов семьи готов разорвать друг друга в клочья.***
— Я разорву тебя в клочья! — услышал Чан следующим вечером, когда снял с головы наушники после того, как закончил свой новый проект и отправил его заказчику. К счастью — или сожалению. Он вылетел из комнаты в тот момент, когда шипение и рычание из-за двери стало оглушающе громким и бескомпромиссно очевидным. В прихожей стояли Джисон и Минхо. Вообще-то, в прихожей стояли не только Джисон и Минхо, потому что в коридоре собрались все обитатели обеих квартир — включая Сынмина, тихого, но вечно недовольного всем оборотня, а еще Чанбина, который стоял весь напряженный, низко гудящий и рычащий, и отталкивал Джисона от… Ну, конечно же, Минхо. Пантомима была забавная, если так можно выразиться об этой ситуации, потому что Минхо, вознесшийся под потолок и оттуда шипящий своим клыкастым вампирским ртом, забавным точно не был, как и Феликс, повисший у него на ноге и просящий его спуститься, как и Хенджин, подшикивающий откуда-то со стороны, как и Джисон, который гавкал, рычал и скалился, истекая пеной взбешенного оборотня, и в общем… На закономерный вопрос Чана «какого, блять, черта?!» Феликс неловко и криво улыбнулся, по-прежнему вися в воздухе, и объявил. Я позвал соседей вместе поужинать. Пам-пам. Возможно, Чан действительно не очень хороший лидер их семьи, раз его никто не слушает и не ставит в авторитет, но все же… Ну, соседей уже позвали на ужин, так что… Ох. Отказывать нехорошо. Минхо сняли с потолка они втроем, всем вампирским составом, пока Чанбин с Сынмином поливали своего «шелудивого щенка» в душе холодной водой — это длилось достаточно долго, потому что Джисон, судя по всему, успокаиваться не планировал и собирался, в общем-то, от бешенства обратиться, поэтому еще какое-то время вся квартира слушала крики, вои и рыки из ванны, звук битья и царапанья стен, какие-то матерные ругательства, и кончилось все жалостливым скулежом. Чанбин вышел из ванной первым — с таким видом, будто только что дрался с быком голыми руками, а еще с пятнами крови на одежде, — и сдержанно, но напряженно попросил полотенце. Позже из ванны вышли они все втроем — злой и молчаливый Чанбин, хмурый и раздраженный Сынмин и — подвядший, скомканный Джисон. Мокрый, дрожащий и виноватый. — Эм, чай? — неловко спросил Чан, кивая в сторону гостиной, и все уставились на Чанбина в ожидании его вердикта. Потому что он — альфа и вожак стаи. Чанбин сдержанно кивнул. Пили чай они в напряженной тишине, и то — только оборотни, потому что вампиры не переваривают человеческую еду и мучаются рвотой после каждого приема пищи. Чан гостеприимно вытащил из ящиков все оставшиеся сладости и упрямо отгонял от них Хенджина со словами, что «при гостях блевать неприлично», и Хенджин весь вечер сидел обиженный. Зато Феликс сиял, как начищенный чайник. А Минхо… — Минхо, не будь грубым, спустись к столу, — снова попросил его Чан, на что сверху злобно зашипели, и видит Бог… Ну, по крайней мере, Минхо не пытался снова впиться в артерию Джисону — и на том спасибо. Джисон тоже сидел паинькой — с чашкой чая под разбитым, хлюпающим носом. (У оборотней свои правила установления иерархии в стае, да и драки у них — дело такое, житейское. Они на подобное не обижаются). В конце концов — за столом завязался посредственный разговор. — А вы откуда приехали? Больше всех говорил Феликс, расспрашивая гостей об их жизни. На вопросы вежливо и аккуратно отвечал Чанбин. Он рассказал, откуда они переехали и почему — в районе, где они жили до этого, появилась другая стая, и у них возникли некоторые территориальные споры, и все закончилось большой дракой; в общем, им пришлось уйти — рассказал о том, чем они занимаются, задал ответные вопросы, и тогда уже к разговору присоединился Чан — как лидер их вампирской семьи и самый старший по возрасту. Минхо спустился с потолка один раз — ушел на кухню попить воды — и Джисон провожал его острым, немигающим взглядом. — Почему вы так не ладите? — спросил в лоб Хенджин, когда Минхо скрылся из виду, и Джисон на это дернулся, сгорбившись в плечах, а Чанбин вздохнул, закатывая глаза. — Ладно, мы все тут немного напряжены, и нам всем странно от этой ситуации — кроме Феликса, конечно, — но вы с Минхо просто… Он тебе нравится, что ли? В душу запал? Поэтому так на него агришься? То, как у оборотня загорели уши, как он затараторил про «нет, ни за что, я его не переношу, он противный-холодный-мертвый-урод, я-хочу-его-разорвать-когда-вижу-он-мерзкий-как-вы-могли-подумать» и все такое, заставило Чана впервые всерьез задуматься о словах Чонина о том, что кому-то нужно просто потрахаться. Особенно после того, как в комнату вернулся Минхо — тихо и молча забравшись обратно на свое место под потолок. Со странным подглядыванием в сторону одного конкретного оборотня.***
Впервые Чан задумался о том, что это можно устроить, спустя неделю, когда «ужины» с их соседями по лестничной клетке стали чем-то вроде вечерней традиции. Минхо тогда сам пошел открывать дверь после противной трели дверного звонка и активно морщил нос, пропуская стаю в дом, перекидываясь с Джисоном — и только с Джисоном — колкими приветствиями в стиле «опять приперлась мокрая шавка» и «почему никто не вынес на помойку этот недосгнивший труп». Чан тогда несколько раз подумал, примерил мысли в своей голове — но в итоге позвал Чанбина «покурить» на балкон. Вообще-то, никто из них не курил. Но какой-то предлог был нужен. — Очевидно, они друг друга хотят, — сходу начал Чан, опуская за скобки не озвученное «убить», как только балконная дверь за ними закрылась, и Чанбин на это дернул уголком губ, щурясь в понимании. — Ты ведь тоже заметил, верно? Тут только слепой не увидит химии. От них искрит, как от поломанной электроопоры. Чанбин на это только хлопнул его по спине понимающим жестом — за неделю их вечерних «ужинов», за которыми оборотни пили чай со сладостями (Чан по-прежнему отгонял от них недовольного Хенджина), — они достаточно сблизились друг с другом, чтобы разделять подобные жесты, и никто из них не шарахался от непривычного перепада температур их тел. Да даже остальные — про Феликса и говорить нечего, с Джисоном он чуть ли не в десны долбился, как разнояйцовые близнецы, разлученные в детстве, — но и Хенджин неожиданно нашел в Сынмине достойного собеседника для обсуждения музыки и моды. Пару раз к ним даже наведывался Чонин — сначала, правда, он отказывался, потому что Чан сказал ему про оборотней, но позже удалось его уломать. Ребята ему, кажется, понравились. Только раз получилась неудобная ситуация — какая-то тупая общая шутка про то, что вампиры «проставились на всех». Но не важно. В общем, Чан чувствовал, что может довериться Чанбину и его стае, особенно — в этом каверзном и волнующем их всех вопросе. Чанбин в ответ улыбнулся. — Как щенок втюхался, — он вздохнул с обреченной отеческой нежностью, укладывая локти на перила, и помотал головой. — Но признавать не хочет. А я с ним говорил, и каждый раз он отвечал одно и то же: «ты придумываешь» и «он меня бесит». А он его знаешь, как бесит? У меня весь нос потом забит. Джисон себя, в общем-то, не чует, а мы с Сынмином уже устали от этого феромонного водопада после каждой стычки. Скоро полнолуние, а рядом у Джисона гон — мы уже думаем, как бы не свихнуться от его воя… — Может, свести их как-то? — задумался Чан, пристраиваясь рядом, облокачиваясь о перила поясницей. Через балконное окно открылся панорамный вид на гостиную, в которой две их семьи — оборотней и вампиров — миролюбиво пили чай, болтая о неважных мелочах. Ну, за исключением Минхо и Джисона — Минхо снова залез под потолок, шипя и скалясь в сторону оборотня, а тот самый оборотень отвечал ему горящими глазами и отросшими клыками. Ну точно искры. Любовь в прекраснейшем ее проявлении. — А как? — задумался Чанбин, помыкивая про себя. — Свидание им устроить? Так они порвут друг друга после первого же «привет»… — Ну не прям «свидание». Можно просто… потихоньку их сблизить. — Например? Например. Хороший вопрос. Чан склонил голову набок, отрешенно наблюдая за происходящим в гостиной. Сынмин с Хенджином мило треплются о музыке, Феликс снова залип в тиктоке. Минхо… — Ох, — вздохнул Чан, толкая Чанбина локтем. Тот нехотя обернулся. — Он его душит. Прямо на столе. Какое-то время они помолчали, наблюдая картину в гостиной. Феликс подскочил, пытаясь оттащить Минхо от стола. Хенджин с Сынмином вцепились Джисону в руки с отросшими когтями. Где-то у соседей играла расслабляющая музыка. — Вмешаемся? — с сомнением поинтересовался Чан, морщась, когда Сынмин отлетел спиной в шкаф, а со стола посыпались чашки и вазочка с печеньем, а через балконную дверь глухо проникали крики, рычание, вопли и «пожалуйста, Минхо, прекрати его душить!». Вечерний воздух освежал эту картину. Делал почти умиротворяющей. И Чанбин махнул рукой. — Не, — он хмыкнул, снова оборачиваясь к ночному виду их спального района на отшибе города, и Чан присоединился к нему — созерцать эту тихую, спокойную рутину. — Пусть развлекаются.***
«Пусть развлекаются» — повторил Чанбин, когда они вдвоем решили провернуть некий трюк и подстроить все так, чтобы Минхо с Джисоном — вдвоем и без посторонних — сходили в магазин под предлогом «докупить сладкое к чаю». Мол, они тогда перебили всю посуду, и все сладости посыпались, а гостям нужно что-то есть, поэтому вот, ребята, будьте ответственными — сходите в магазин, раз уж сами все угробили. Хенджин порывался пойти с ними — ну конечно же, покупать снэки, — но Чан вовремя его поймал за воротник и отволок в гостиную. Сказал, что это все — для их общего блага. Их не было слишком долго. Когда прошел час, Феликс задал резонный вопрос, не стоит ли им пройти проверить, как там у них дела, потому что ребят отправили в ту самую круглосутку на первом этаже, но Чан с Чанбином решили, что вмешиваться, во-первых, травмоопасно, а во-вторых, нерентабельно, потому что цель всего мероприятия — заставить Минхо и Джисона провести время наедине и принять их тягу друг к другу, так что… Вернулись они сами — спустя полтора часа. В таком виде, что Чан ахнул, открыв им дверь и встретив на пороге. У Джисона была прокушена шея и порван ворот, у Минхо — футболка в клочья, оба в крови, в синяках, в грязи и… Пакет сладостей они хмуро и молча вручили Чану в руки. Делать было нечего — Чан пошел накрывать на стол. Чанбин многозначительно на него смотрел, вздернув брови, одним своим видом спрашивая «ну че там», и Чан отмахнулся коротким жестом, типа «сам иди посмотри», и Чанбин расстроенно вздохнул, возвращаясь к просмотру фильма, который они включили в ожидании возвращения этих двоих. Которые, кстати, не спешили возвращаться в гостиную. На этот раз Чан пошел проверить, как там дела. Джисон отыскался в ванной — он злобно и рычаще отмывал себе шею и грудь от крови, тер лицо и пытался привести футболку в более привычное состояние. Минхо нашелся в их с Чаном комнате — настолько холодный и угрожающий своей аурой, что Чан даже порог не решился пересечь, потому что Минхо повис под потолком в самом дальнем углу, шипел оттуда и угрожающе блестел глазами. В итоге Чан вернулся за стол, на взгляд Чанбина сморщился, мотая головой, и они уселись за их традиционный вечерний «ужин». Джисон подошел через несколько минут — молчаливый и хмурый. Еще через десять минут пришел Минхо, заняв свой любимый угол под потолком. Никто из них за вечер не произнес ни слова. В остальном все проходило мирно и дружно — оборотни и вампиры вместе обсуждали просмотренный фильм, Сынмин с удовольствием поедал зефир, на который Хенджин смотрел так голодно, как ни на одну сочную артерию, Феликс разговаривал с Чанбином о проблемах интеграции нежити в мир людей, Чан делился опытом, как ему тяжело было каждый раз находить себе работу с ночным образом жизни, и все шло хорошо — так хорошо, как только мог проходить совместный вечер посиделок двух враждующих видов кровососущих и волкоподобных чудищ. За исключением молчащего и хмурого Джисона — и такого же молчащего и повисшего под потолком Минхо.***
Следующая попытка воссоединения двух любящих сердец случилась через несколько дней — Чанбин вдруг написал Чану, что у него есть идея, и попросил встретиться с ним на нейтральной территории. Выбор пал на одно неприметное кафе. — Два билета в кино — на ночной сеанс, — ехидно объявил Чанбин, кладя на стол билеты; кажется, на какую-то новую мелодраму, которую рекламировали на ютубе. Чан на это недоверчиво поморщился. — Нет, ты не понял, — запротестовал Чанбин, придвигаясь ближе. — Смотри, я отдам один билет Джисону, а ты — один Минхо, и мы не скажем им друг про друга, а когда они придут в кинотеатр… — Они попытаются убить друг друга сразу же, как увидят, — вздохнул Чан, теребя билеты пальцами. — Да еще и в людном месте. А если кто-то увидит… — Вот именно! Чанбин щелкнул пальцами. — Вокруг будут люди, понял? — он заерзал на месте, как радостный пес, которому пообещали вкусняшку, улыбчивый и светящийся. Чан почти видел, как мельтешит его метафорический хвост. — Они не смогут ничего там сделать. На глазах десятков людей… — Ты плохо знаешь Минхо, — вздохнул Чан, но билет, тем не менее, забрал. Затем кивнул. — Была не была. Хуже все равно не будет. Главное, чтобы не поубивали никого, верно?.. В итоге они сошлись на том, что тоже пойдут на этот сеанс — возьмут неприметные места где-то подальше, чтобы наблюдать за голубками издалека, и, если что, вовремя среагировать… Сцена воссоединения была потрясающа — в прямом и переносном смысле слова. Трясло весь кинотеатр. Чан подошвами ботинок чувствовал эту дрожь земли от искр, что от них летели. На удивление, они даже не подрались — обменялись колкими приветствиями («блохастая тварь пришла заражать меня своим блохами"/"как тебя из морга выпустили, кусок остывшего мяса»), но сели на свои места, вжавшись в противоположные друг от друга подлокотники, чтобы сохранить дистанцию. По правде, Чану стоило неимоверных усилий уговорить Минхо пойти в кино, потому что романтическая мелодрама — это последнее, что Минхо смотрел бы по доброй воле с его-то характером (как думал сам Чан), но в итоге, спустя долгие уговоры, спустя увещевания, что билет уже есть, а Чан пойти не сможет, Минхо сдался. С фырканьем, с таким видом, будто делает одолжение века, но сдался. С Джисоном получилось попроще — как сказал Чанбин, его даже уговаривать не пришлось. Он вырвал у него билет, как ребенок конфетку, и едва ли не подвывал от радости, что ему перепало бесплатное кино. Чанбин сказал, что мелодрамы — любимый жанр Джисона. — Он, вообще-то, тот еще романтик, — шепнул Чанбин Чану на ухо посреди фильма; они наблюдали за своими подопечными на расстоянии, пытаясь отметить какие-то изменения, которых не было, но на которые они надеялись. Ну, может, на шепотки-обсуждения, или на невзначай положенную на бедро руку — на любой физический контакт или коммуникацию. Ну все было пусто. Они просто сидели, молча смотря фильм. — Джисон стихи любовные пишет, даже под гитару их поет. И все эти романтические аниме пересмотрел, понимаешь? Хочет выглядеть грозным оборотнем, а на самом деле милый — до жути. После каждого полнолуния приходит ко мне обниматься, потому что нежности хочется. Вот такой вот он, мой щенок. Вот такой. К сожалению, Чан не мог сказать про Минхо то же самое. Не про то, что он щенок, а в том смысле, что он вообще не романтичный и… Хотя — черт его знает. Он же читает эти свои гейские манхвы. Может, тоже мечтает о какой-то… нежности? О какой только нежности могла идти речь, когда первое, что Минхо сделал, выйдя из кинотеатра — это начал душить Джисона, шипя на него матом, что он весь сеанс тряс своей дурацкой ногой и мешал смотреть кино. Чан и Чанбин решили их не разнимать. Сами разберутся. — Зато фильм посмотрели, — невзначай пробубнил Чанбин, когда они свернули в переулок, чтобы вернуться домой — где-то позади них послышался волчий вой, нечеловеческое шипение, звук удара чего-то обо что-то и, кажется, звон разбитого стекла. Но это лирика. В конце концов — да, фильм они действительно посмотрели неплохой. Чан потом спросит у Минхо, как его впечатления.***
Они с Чанбином предпринимали еще несколько попыток «соединить потерянные души», и каждая из них заканчивалась одним и тем же — драками, воплями и кровью. В конце концов, они решили сдаться и оставить все как есть. Некоторые вещи просто сильнее смертных — и не очень смертных. Проигрывать тоже нужно уметь. Но за одним из совместных ужинов Чанбин прокашлялся. — Полнолуние скоро, — сказал он, всасывая в рот лапшу; рядом с ним сидел Хенджин, не сводя с него совершенно голодного, кровожадного взгляда, и смотрел он далеко не на артерию. Чанбин периодически отпихивал от себя вампира, но внимания не сильно обращал. Сосредоточился на теме. — Так что мы уедем из города на несколько дней. Переждем острую фазу — и вернемся. Чан на это пожелал им удачи и спросил, куда они поедут. Сынмин ответил — в лес. У них такая традиция: каждое полнолуние они выбираются загород, чтобы там обратиться, никому не навредить и при этом утолить все свои волчьи инстинкты в охоте, драках и — может быть — в спаривании. На слове «спаривание» Джисон неуютно заерзал плечами. Минхо — снова висящий под потолком (как и всегда) — издевательски протянул: — Трахаться будешь? Вопреки всеобщим ожиданиям — особенно напрягшегося Чана (потому что последняя драка за столом привела к тому, что им пришлось скидываться и покупать новый стол в вампирское логово, потому что больше не за чем было ужинать), — Джисон не отреагировал на провокацию. Только пробубнил «не твое дело» и еще больше сжался в плечах. Больше они тему спаривания не поднимали. Остаток вечера прошел в непринужденной дружеской атмосфере, болтовне и смешках. Феликс рубился в приставку с Чонином, который тоже зашел на ужин, Чан болтал с Сынмином и Чанбином, Хенджин подворовывал сладости со стола (когда он убежал в туалет блевать, половина из них обреченно вздохнула), Минхо висел под потолком и что-то листал в телефоне, а Джисон… Джисон сидел какой-то весь тихий, скомканный и неуютный. Чан заметил это и во время их прощания. Он выходил за дверь последним, и Чан увидел это — неуверенный и робкий взгляд, кинутый как будто бы невзначай, в глубину их квартиры — там, где располагалась их гостиная и где (как Чан знал) остался Минхо, потому что он никогда не выходил провожать гостей. Но длилось это меньше секунды, и потом Джисон вышел, пожелав Чану и остальным доброй ночи, и Чану в моменте стало его так жаль, потому что, ну, он ведь действительно — как щенок… А потом, когда он закрыл дверь, мимо него скользнула тень — тихая и скрытная, — и спустя время Чан нашел Минхо в их комнате. И Минхо лежал в своей кровати, накрывшись одеялом с головой, променяв свой любимый угол под потолком.***
Оборотни вернулись почти через неделю — Чан узнал это по запаху, который за все это время почти выветрился из предбанника, но в одно утро снова заполнил их общую территорию своей тяжестью. Теплом, шерстью, влажностью леса. Их соседи вернулись и отсыпались после непростой недели. И Чан был рад снова пригласить их в гости на ужин. Однако Чанбин сказал, что они не смогут — у них ЧП. — Джисон, он, — Чанбин прочистил горло, перешептываясь в коридоре между квартир, и перетаптывался с ноги на ногу; Чанбин должен был выглядеть отдохнувшим, но весь его вид, вся его фигура говорили о том, что он скорее упахался за эту неделю, нежели отдохнул. — Он сейчас не в лучшей форме. Он не сможет сидеть на ужине, а мы с Сынмином его стая, так что… Прости, не в этот раз. Мы не бросим Джисона одного в такое время. Какое «такое» время — Чанбин не уточнил, а Чан решил, что выспрашивать будет не очень тактично. Если бы Чанбин хотел — он бы сказал. Поэтому Чан просто пожелал им удачи, сказал, что они могут зайти к ним в любое время, если им захочется, пожелал Джисону выздоровления и напомнил, что они все тут, в соседней квартире, если вдруг понадобится какая-то помощь. Чанбин на это сердечно его поблагодарил — и ушел к себе. Больше от оборотней ничего не было слышно. Семья Чана, естественно, начала задавать вопросы — а почему они не придут, а как же их традиционные «ужины», а они ведь уже составили список фильмов, которые им нужно просмотреть, наверстывая время отсутствия «собак» дома. Даже Чонин спрашивал, все ли в порядке, и расстроился, вздохнув «ну ладно, тогда в другой раз». Только Минхо — ожидаемо — ничего не сказал. И вместе с тем неожиданно. Потому что он каждый раз комментировал приход гостей как каторгу и издевательство. А тут — ни грамма эмоций. Даже позитивных. В конце концов, Чан сказал им все, что знал сам. И предложил просто подождать. Другого варианта все равно не оставалось. Все встало на свои места, когда однажды ночью — когда все их логово бодрствовало и занималось своими делами — квартира замерла, услышав за стенкой жалобный, пронзительно-болезненный вой. — Это Джисон, — напрягся Феликс, прислушиваясь, и вой повторился, перетекая в тихий, пропитанный тоской скулеж. — Ему что, больно? Может, им нужна какая-то помощь? Он так воет, бедный… Ох, опять… И только спустя серию грустных, тоскливых позывов и плачей, то громких и рыдающих, то отчаянно-тонких и тихих — до Чана дошло. Чанбин ведь говорил о полнолунии и о том, что где-то там, рядом с ним… «А рядом у Джисона гон — мы уже думаем, как бы не свихнуться от его воя». Так вот что он имел в виду… Полночи Чан просидел в наушниках, потому что слушать эти тоскливые завывания было выше его сил — не то чтобы они его раздражали, скорее убивали в нем остатки самообладания, потому что Джисон звучал так жалобно, так болезненно, и если Чан раньше и сталкивался с оборотнями, то он представлял, что их «гон» — это что-то страстное, грубое, неотесанное и животное, такое вот первобытно диковатое и голодное, но Джисон звучал… Джисон звучал так, будто ему очень-очень грустно, плохо и одиноко, и Чан совершенно не знал, как ему в такое время можно помочь — и чем. А потом он пошел в туалет, и увидел, как Минхо стоит в коридоре, грызя палец, и перетаптывается с ноги на ногу. Картинка сложилась сама собой. — Да сходи ты к нему, — он пихнул Минхо в спину, совсем слабо подталкивая к двери, и Минхо даже не дернулся, чтобы огрызнуться. Вместо этого он неуклюже потоптался на месте, пару раз взглянув на Чана, и Чан чуть не засмеялся от того, насколько все, оказывается, было действительно очевидно. Глаза Минхо были такими растерянными, такими сочувствующими — без намека на равнодушие, на жестокость, на ликование холода и издевки, — такими тоскливыми по чужим страданиям и такими… Ей-богу, Чану нужно будет ознакомиться с тем, какие манхвы Минхо почитывает, потому что, если он чего-то о нем не знал… — Не мучай парня, — вздохнул Чан, снова подталкивая Минхо к двери — тот даже не сопротивлялся; перетаптывался маленькими, неуверенными шажками, то и дело оглядываясь назад, открывая и закрывая рот, но в итоге Чан просто провернул замок и открыл дверь. — Давай. Он зовет тебя. Он обрадуется. Несколько секунд Минхо стоял молча и думал — судя по его сосредоточенному, озабоченному лицу, — но потом в воздухе повис еще один тоскливый, долгий вой, куда более громкий и отчаянный, и Минхо из коридора как ветром сдуло. Вой оборвался вместе с тем, как прозвучал звонок в соседнюю квартиру. Дверь открыл взъерошенный, сонный и уставший Чанбин, но как только он сонно проморгался и понял, кто перед ним, тут же оживился и практически затащил Минхо в квартиру, захлопывая за ним дверь. Чан услышал только торопливое «пожалуйста-пожалуйста, я больше не могу, посиди с ним, я скоро свихнусь, как хорошо, что ты пришел», а потом не прошло и двух минут, как Чан снова пошел открывать дверь — на пороге стояли потасканные, как будто с поля боя вернувшиеся Чанбин с Сынмином. Больше за стенкой никто не выл. Через час с хвостиком он услышал отрывистые вскрики, вздохи, порыкивания и скулеж — и совершенно красноречивый стук изголовья кровати о стенку. — Слава, блять, Богу, — выдохнул из себя всю душу Сынмин, вливая в себя остатки пива, потому что он сказал, что после этой недели ему нужно что-то покрепче, чем привычный чай, и Чанбин согласно вздохнул, обрушиваясь лбом на столешницу. Феликс задумчиво закатил глаза, Чонин неловко почесал бровь, стараясь смотреть куда-то в сторону, Хенджин… блять, опять свистнул со стола пачку снэков и набил ими щеки… Оборотни отрубились прямо на полу почти сразу же — из-за усталости и истощения, так что Чан — как отец вампирского логова и самый гостеприимный хозяин — остался убирать все один. Чонин помогал Хенджину проблеваться в туалете, Феликс молча листал тиктоки, а за стенкой то и дело разносились вскрики, вздохи, поскуливания (абсолютно не жалобные), и в итоге… В итоге Минхо объявился на пороге только под утро — взъерошенный, раскрасневшийся (!!!), без каких-либо ответов на вопросы. Просто за своей зубной щеткой. Вампирское логово во главе с Чаном не видело своего сожителя следующие три дня.***
Через три дня они наконец-то смогли возобновить свои традиционные вечерние «ужины», с тем лишь исключением, что атмосфера их посиделок поменялась. Во-первых, потому что ужин приготовили оборотни (все три дня они жили у них; ни Чанбин, ни Сынмин не решались вернуться в свою квартиру, потому что кровать снова неожиданно начинала скрипеть и биться о стену в рандомное время дня и ночи, и все они своей вампирско-обортневской тусовкой старались занять себя делами и не обращать внимания на слишком громкие вскрики, рыки и скулежи), и даже разрешили Хенджину съесть небольшую порцию приготовленной карбонары. Во-вторых… — Меня сейчас снова стошнит, — проплакал Хенджин, вернувшись в гостиную, и Чан вздохнул. Потому что — естественно — Хенджин выблевал всю пасту, которую впихнул в себя меньше, чем за минуту, а еще потому что… Потому что он говорил не про пасту. А про этих двоих, которые сидели в углу дивана, слипшиеся, как та самая паста, которую приготовил Чанбин. Готовил он отвратительно. Чан это даже своим скудным гастрономическим видением вампира понимал. Но не в карбонаре дело. Джисон совсем не замечал недочетов поедаемого ужина — он счастливо жмурился и совершенно разнеженно хихикал каждый раз, когда Минхо подносил вилку к его рту, и проглатывал все, что ему давали, особенно размякая, когда после каждой порции ему ворковали отвратительно-нежное «кушай, мой волчонок, тебе нужно поесть». Минхо кормил его с вилки и выглядел до безобразия влюбленным. Настолько, что даже Чану становилось не по себе. — Он даже не хочет рубиться со мной в приставку, — вздохнул Феликс, расстроенно крутя в руках джойстик, и сморщился, когда в гостиной снова раздалось нежное хихиканье. — Серьезно, у меня отняли партнера по играм. Я в кризисе. «Вот так, волчонок, давай еще ложечку для меня…» — Это отвратительно, — пробулькал Хенджин, прикрывая рот ладонью и выбегая из комнаты, когда хихиканья прервались звуками влажных чмоков и приглушенных постанываний. Не то чтобы Чан был не согласен с ним, но все же… Все же это было лучше, чем постоянные шипения, драки и следы крови на полу. Ну и как-то, что ли, романтичнее. В конце концов, они с Чанбином уставше переглянулись — когда смотреть в сторону дивана стало совершенно неловко, особенно после тихого «мой волчонок так хорошо все скушал, такой послушный, такой молодец» — и просто улыбнулись друг другу. Потому что два любящих сердца все же воссоединились друг с другом — пусть и не совсем так, как они планировали. Осталось только научить их мало-мальским правилам приличия и… Не лезть, блять, в трусы друг к другу, сидя за общим, сука, столом.
