I. Вбрасывание
25 февраля 2026 г., 04:41
Примечания:
Жирным курсивом в тексте выделены слова, которые произносятся на русском
Шайба ещё даже не вброшена, а Илья уже знает: это будет одна из тех игр.
Новый центр «Торонто» — Илья не знает имени, ему плевать, — начинает трепаться ещё до того, как они выстроились для вбрасывания. Какая-то жалкая херня про недавний проигрыш «Кентавров», что-то про статистику Ильи, про возраст. Детский сад. Илья уже слышал всё это раньше, слышал и покруче, и его этим не проймёшь.
— Закончил? — спрашивает Илья, принимая стойку. Спрашивает с характерным strong russian accent, и это абсолютно намеренно. Он знает: его акцент бесит людей ещё сильнее.
Центр «Торонто» — девятнадцатый номер, из-под шлема выбиваются каштановые волосы, не старше двадцати трёх — скалится. Скалится недружелюбно.
— Я только начал, старик.
— Старик, — повторяет Илья, качая головой. — Это всё, на что тебя хватило?
Судья заносит шайбу вверх, выжидая. Остальные игроки замерли на своих позициях, клюшки наготове. Гул с трибун не стихает. Смесь «буууу» и «olé» — зависит от края площадки.
— Это не всё, — говорит пацан, и в его голосе появляется что-то острое, злобное. — Скажи, каково это — быть главным пидором Лиг?..
Илья не даёт ему закончить.
Краги летят на лёд быстрее, чем он успевает осознать, что решил драться. И вот он уже вцепился в джерси пацана, не дожидаясь судейского свистка. Шайба с грохотом падает на лёд — но про неё все забыли.
— Что ты сказал? — голос Ильи смертельно тих, но во внезапной тишине, опустившейся на их пятак, его слышно отлично. — Повтори. Хочу услышать.
Глаза пацана расширяются — он не ожидал такого, не ожидал, что Илья реально начнёт действовать, — но он уже вляпался и достаточно туп, чтобы продолжать гнуть свою линию:
— Ты всё слышал, пид...
Первый удар Ильи приходится прямо в челюсть.
Вот какая есть штука с Ильёй Розановым, о которой люди вечно забывают. Они видят его сейчас, видят мягкость, которую он позволяет себе вне льда с Шейном, видят милые посты в Instagram, благотворительность и прайд-ленту на клюшке — и думают, что он размяк. Что каминг-аут каким-то образом сточил острые грани, сделал его безопасным, сделал хорошим.
Эти люди — долбаные идиоты.
Илья был и всегда останется мудаком. Талантливым мудаком, успешным мудаком, мудаком, который однажды попадёт в Зал славы, — но мудаком. И единственный, кто видит его не-мудацкую версию — это Шейн. И иногда, если повезёт, родители Шейна. И совсем уж изредка, когда у него хорошее настроение, — его партнёры по команде.
Все остальные? Они получают вот это.
Второй удар сильнее первого. Пацан пытается закрыться, защититься, но Илья дерётся с тех пор, как эта мелочь училась кататься. Он дрался со Здено Харой в расцвете сил, дрался с парнями на пять дюймов выше и пятьдесят фунтов тяжелее — и он всё ещё здесь. Всё ещё стоит. Всё ещё побеждает.
С пацана слетает шлем. Илье плевать.
— Хочешь повторить? — рычит Илья, вкладываясь в очередной удар. У пацана уже течёт нос, кровь ярко алеет на белом джерси. — Давай. Скажи мне это в лицо.
— Розанов! — судья наконец подъезжает, но Илья ещё не закончил. Даже близко нет.
— Скажи это! — Ещё удар. Толпа ревёт, но Илья не может разобрать, поддерживают они его или освистывают. И ему плевать. — Думаешь, раз я сосу член, я не набью тебе морду? Думаешь, это делает меня слабым?
Пацан пытается свернуться калачиком, закрыть лицо, но Илья снова тянет его вверх. В этом есть больное удовольствие — чувствовать, как джерси пацана сминается в кулаке, видеть, как его наглая ухмылка исчезает за кровью и паникой.
— Розанов! Хватит! — Уже несколько судей, и кто-то хватает Илью сзади — наверное, кто-то из своих, пытается его оттащить.
— Хватит будет, когда я скажу! — орёт Илья, но позволяет оттащить себя, позволяет судьям встать между ним и пацаном. Костяшки рук горят огнём, разбиты в кровь, на свитере тоже кровь — и не только пацана, — и сердце колотится так, будто он только что пробежал марафон.
Пацана уводят со льда свои же. Сам он встать не может. Отлично.
Судья уже перед Ильей, выкрикивает штрафы — пять минут за драку, две за провокацию, удаление до конца игры. Илья просто кивает, тяжело дыша. Мозг всё ещё гудит от адреналина, от ярости, от наглости этого мелкого говнюка, посмевшего подумать, что подобные высеры могут сойти ему с рук.
— Ты закончил, Розанов, — говорит судья, указывая на тоннель. — Игра для тебя окончена.
— Да, да, я знаю, — говорит Илья и чувствует, как губы сами складываются в улыбку. Острую, злую, довольную улыбку. — Я знаю правила.
Судья уезжает, чтобы навести порядок в центре площадки, и Илья направляется к скамейке штрафников, хотя знает, что он на волоске от удаления в раздевалку. Оттавские болельщики на ногах, и шум стоит оглушительный.
На полпути к скамейке Илья останавливается.
Он поворачивается лицом к трибунам — к домашним трибунам, к своим болельщикам, — и поднимает руки над головой. Жест понятен без слов. Громче. Восторгайтесь мной ещё громче. Любите меня.
И они любят. О, ещё как!
Поднимается рёв. Он стоит подобно стене грома, от которой дребезжат стёкла и, кажется, вибрирует сам лёд. Люди повскакивали с мест, руки вверх, реют в воздухе размахиваемые джерси, голоса сорваны от крика. В воздухе мелькают плакаты: «НАШ ЁБАНЫЙ КАПИТАН», «ИЛЬЯ ВЕЛИКИЙ» и просто «ОХУЕННО» буквами высотой в метр.
Улыбка Ильи становится шире, превращаясь в наглую, беззастенчивую усмешку. Он машет, упиваясь моментом, и толпа его обожает. Они любят его. Любят, что он всё тот же злобный, бескомпромиссный ублюдок, каким был всегда, что каминг-аут не изменил фундаментальной сущности Ильи Розанова на льду.
Он посылает болельщикам воздушный поцелуй — почему бы и нет! — и рёв становится ещё громче.
— Розанов! — снова судья, уже теряющий терпение. — Иди уже!
Илья пожимает плечами, безразличный, и едет остаток пути к тоннелю. По пути он проезжает мимо скамейки «Торонто» и специально ловит взгляд их тренера, убеждаясь, что его наглая ухмылка сияет во всей красе.
Тренер выглядит так, будто хочет перепрыгнуть борт и задушить его. Илья подмигивает.
Исчезая в тоннеле, он всё ещё слышит, как толпа скандирует его имя.
«РО-ЗА-НОВ! РО-ЗА-НОВ! РО-ЗА-НОВ!»
Так-то. Нихуя он не размяк.
***
Раздевалка пуста — все ещё на скамейке или на льду. Илья стягивает краги — осторожно, потому что правая рука уже опухает, — и тяжело опускается на скамью перед своим шкафчиком. Телефон в кармане куртки, на зарядке. Наверное, стоило оставить его в покое, подождать, пока Илья примет душ, охладит руку и разберётся с медиа-дерьмом, которое вот-вот обрушится на него, но... Он достаёт телефон. Двенадцать сообщений. Пять от Шейна, два от агента, одно от Юны (откуда она всегда всё знает?) и одно с незнакомого номера, которое он сразу удаляет, не читая. Сообщения от Шейна приходят одно за другим. Джейн: Нихрена себе Джейн: ИЛЬЯ Джейн: Ты в порядке? Джейн: Это был пиздец Джейн: Позвони, когда сможешь Илья хмыкает и печатает в ответ. Лили: Я в порядке. Он заслужил Ответ приходит мгновенно. Джейн: Я не говорю, что нет. Ты ПОРАНИЛСЯ? Лили: Рука нормально. Лицо нормально. Я победил 💪🏻 Джейн: Господи Иисусе. Смотрю повтор. Ты его уничтожил. Лили: Да. Знаю 😎 Следует пауза, пока Шейн набирает ответ. Джейн: Ты, наверное, не хочешь это слышать сейчас, но тебе позвонят из Лиги. Илья закатывает глаза. Лили: Пусть звонят. Мне плевать Джейн: Малыш Всего одно слово, но Илья слышит в нём голос Шейна — одновременно раздражённый, любящий и обеспокоенный. Шейн хорош в этом — упаковать тысячу эмоций в одно слово. Илья набирает ответ. Лили: Он назвал меня пидором. Что я должен был сделать? Улыбнуться? Сказать спасибо? Джейн: Нет. Ты должен был сделать именно то, что сделал. Я не злюсь. Я просто волнуюсь за тебя. Ярость Ильи, которая с самого вбрасывания кипела на медленном огне, слегка остывает. Совсем чуть-чуть. Лили: Я в порядке. Клянусь✋🏻 Джейн: Хорошо. Позвонишь позже? Лили: Как только разберусь с клоунами из прессы. Люблю тебя 😘 Джейн: Тоже люблю тебя. Даже когда ты ведёшь себя как мудак. Лили: Особенно когда веду себя как мудак 😏 Джейн: Ладно, ты прав. Особенно в эти моменты. Илья лыбится в телефон как идиот, когда дверь в раздевалку распахивается и в комнату вваливается его команда. — РОЗАНОВ! — это Лука, и он практически вибрирует от возбуждения. — Нихрена себе, мужик, это было невероятно! Ты его просто уничтожил! — Ты видел его лицо? — Зейн ржёт. — Он выглядел, будто сейчас заплачет! — По-моему, он и заплакал, — вставляет кто-то ещё. Илья поднимает взгляд и видит, как полкоманды толпится вокруг него, все говорят одновременно, все радостно скалятся, будто только что выиграли Кубок Стэнли. — Парни, парни, — а вот и тренер Вибе пробирается сквозь толпу. Он не улыбается. — Дайте ему пространство. В комнате становится тише, но ненамного. Все ещё гудят от адреналина, на волне того, как их звезда навалял тому, кто это заслужил. Тренер Вибе приседает перед Ильёй. — Покажи руку. Илья протягивает. Рука определённо опухает, костяшки уже начинают синеть. — Лёд, — говорит Вибе. — Сейчас же. И, скорее всего, нужен рентген. — Нормально всё. — Не нормально, а пиздец. Пошли. — Тренер Вибе встаёт и кивает в сторону медкабинета. — Доктор хочет тебя видеть. Илья вздыхает, но идёт. Остальная команда расступается, пропуская их, и он чувствует их взгляды — восхищённые, обеспокоенные, все понимают, что это теперь будет тем ещё делом. В медкабинете тесно, стерильно и пахнет дезинфекцией. Командный врач, доктор Терри, уже ждёт, скрестив руки на груди. — Розанов, — говорит он тоном, полным особого разочарования, доступного только медицинским работникам. — Что мы говорили насчёт бережного отношения к рукам? — Это не моя вина, — протестует Илья. — Он сам напросился. — Конечно. Садись. Илья садится. Доктор Терри берёт его руку и осматривает с той клинической эффективностью, которая приходит от многолетнего общения с хоккеистами и их выходками разной степени тупости. — Повезло тебе, — говорит он наконец. — Ничего не сломано, но у тебя прекрасные ушибы и определённо растяжение. Лёд, перевязь и противовоспалительные. И завтра ты не играешь. — Что? Нет, у нас матч... — Не играешь, — твёрдо повторяет док. — С этой игры тебя уже сняли, руке нужно время на заживление. Тренер со мной согласится. Илья хмурится, но больше не спорит. Бесполезно, доктор Терри непоколебим. Чуть в стороне, прислонившись к стене, за ним наблюдает Трой. Когда доктор отходит за льдом и бинтами, Барретт шепчет: — Шейн мне написал. Попросил убедиться, что ты в порядке. — Я в норме. — Да, вижу. Всё тот же Илья. В голосе Троя что-то есть — не одобрение и не неодобрение. Просто констатация. — Думаешь, я теперь должен быть другим? — спрашивает Илья, и в голосе появляется резкость. — Потому что я с Шейном? Потому что я совершил каминг-аут? — Нет, — мгновенно отвечает Трой. — Я думаю, ты должен быть именно тем, кто ты есть. Но другие люди будут ожидать, что ты изменишься. Станешь мягче. Более... удобоваримым. — К чёрту удобоваримость. Трой смеётся. — Да, примерно такого ответа я и ожидал. — Он отталкивается от стены. — Если хочешь знать, я рад, что ты не меняешься. Лиге нужно больше людей, которые не будут терпеть такое дерьмо. Даже если методы у тебя... ну... агрессивные. — Некоторые люди понимают только такой язык. — Верно. — Трой направляется к двери, потом останавливается. — Но тебе лучше подготовить заявление. Пресса на тебя налетит. Илья стонет. — Знаю.***
Пресс-конференция проходит именно так, как Илья и ожидает. Сущее дерьмо. Он принял душ, переоделся в костюм, рука замотана и обложена льдом, и теперь он сидит перед стеной камер, микрофонов и репортёров, которые хотят знать только одно: почему он сорвался? Илья держит нейтральное, даже скучающее выражение лица, пока со всех сторон сыплются вопросы. — Илья, расскажите, что случилось на льду? — Он кое-что сказал. Я ответил. — Можете сказать, что именно? — Нет. — Это связано с вашим недавним каминг-аутом? Челюсть Ильи сжимается. — Следующий вопрос. — Считаете ли вы свою реакцию адекватной? — Да. — Лига, скорее всего, рассмотрит этот инцидент. Вас не волнует перспектива дисциплинарного разбирательства? — Нет. Молодая журналистка, которую Илья не узнаёт, поднимает руку. — Илья, некоторые предполагают, что ваши отношения с Шейном Холландером сделали вас постоянной мишенью для гомофобных комментариев. Вы считаете это справедливым? Наконец-то интересный вопрос! Илья слегка подаётся вперёд. — Я считаю, — говорит он медленно, — что люди, которые говорят гомофобные вещи, — мудаки. Я считаю, что они всегда были мудаками и всегда будут мудаками, независимо от того, с кем я встречаюсь. И я считаю, что, если они говорят такое мне в лицо, они должны быть готовы к последствиям. — То есть вы не жалеете о драке? — Только о том, что не ударил сильнее. По помещению прокатывается волна смеха, которая быстро стихает. Пиарщица команды Николь тем временем выглядит так, будто у неё мигрень. — Что вы скажете критикам, которые считают, что вам стоит подавать лучший пример, особенно молодым квир-фанатам? Лицо Ильи каменеет. — Я скажу, что я не какой-то образец для подражания. Я хоккеист. Я играю жёстко, играю, чтобы побеждать, и никому не позволю себя не уважать. Если это недостаточно хороший пример — пусть ищут другой. — Вам не кажется... — Нет, — перебивает Илья. — Мне не кажется, что я должен быть мягким, потому что я би. Не думаю, что должен улыбаться и говорить спасибо, когда меня обзывают пидором. Не думаю, что обязан быть милым, когда мне желают зла. Хотите образец для подражания? Найдите кого-нибудь другого. Я просто я. Николь выступает вперёд. — Думаю, у нас осталось время на один вопрос. Последний репортёр — постарше, он освещал события Лиги ещё до того, как Илью задрафтовали: — Илья, вам есть что сказать игроку, с которым вы дрались? Илья улыбается, медленно и опасно: — Да. В следующий раз пусть держит рот на замке.***
К тому моменту, как Илья добрался до дома, видео расфорсилось по всей сети. Не только драка — она на всех спортивных каналах, повторяется с шести разных ракурсов, анализируется, препарируется и обсуждается, — но и всё, что было дальше. Как он поднял руки к толпе. Его наглая ухмылка. Воздушный поцелуй. Звук семнадцати тысяч человек, скандирующих его имя. Twitter разрывается. @HockeyFan2951: Розанов БЕЗУМЕН и МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ @SportsCenter: Илья Розанов сбрасывает краги и вырубает игрока «Гардианс» в одной из самых жестоких драк сезона @QueerSportsNews: Вот что бывает, если много выёбываться. Ты получаешь ответку. Розанов вам не милый киношный бишечка и не обязан им быть. @TorontoFan67: Абсолютно отвратительное поведение Розанова. Дисквалифицировать на весь сезон. @CentaursFanatic: ЭТО НАШ КАПИТАН Илья пролистывает комменты, отчасти позабавленный, отчасти вымотанный. Рука пульсирует болью, несмотря на таблетки, и в затылке зарождается головная боль. Звонит телефон. Шейн. — Привет, — говорит Илья, падая на диван. — И тебе привет, — голос Шейна тёплый, знакомый, домашний. — Как ты себя чувствуешь? — Устал. Раздражён. Рука болит. — Верю. Видел пресс-конференцию. — И? — И ты был идеален. Мудак, но идеальный. Илья хмыкает. — Поэтому я тебя и люблю. — Потому что я ценю твои мудацкие наклонности? — Да. Повисает пауза, комфортная и лёгкая. Потом Шейн говорит: — Я горжусь тобой. Илья моргает. — За то, что навалял гомофобу? — За то, что не позволяешь никому указывать, кем ты должен быть. За то, что остаёшься собой. От этих слов напряжение где-то в груди Ильи — то, которое он почти не замечал, — ослабевает. — Ты же знаешь, я никогда не меняюсь. Ни для кого. Ну, кроме, может, тебя. — Ты не меняешься и для меня. Ты просто... позволяешь мне видеть те части, которые прячешь от остальных. — Это одно и то же. — Нет, вовсе нет. Но мы можем поспорить об этом, когда увидимся на следующей неделе. На следующей неделе... «Монреаль» играет в Оттаве, значит, Шейн будет в городе. Они понемногу учатся этому — отношениям на расстоянии, вечным расхождениям в графиках, постоянному жонглированию карьерой, личной жизнью и вниманием прессы. — Жду не дождусь, — говорит Илья, и это правда. — Я тоже. Отдохни, ладно? Охлади руку. Выпей таблетки. Будь милым с командой. — Я всегда милый с командой. Шейн смеётся, звонко и недоверчиво. — Ну конечно. Люблю тебя. — Люблю тебя. Когда они прощаются, Илья ещё долго сидит в тишине. Огни города мерцают за окном, а где-то внизу кипит жизнь — люди занимаются вечерними делами, не зная и не заботясь о хоккейных драках и клоунах-журналистах, о странной, сложной реальности бытия самим собой в мире, который постоянно хочет, чтобы ты был кем-то другим. Телефон снова вибрирует. Личное сообщение с аккаунта без лица. Вопреки всякому здравому смыслу Илья открывает его. «Ты позор для спорта. Доволен собой, пидор?» Илья удаляет, не отвечая, и блокирует номер. Потом удаляет следующее. И следующее. Их всегда больше. Всегда будет больше. Но есть и другие сообщения. От фанатов, говорящих спасибо. От детей, которые пишут, что он их герой, даже если он настаивает, что нет. От других игроков — некоторые открытые, некоторые нет, — которые говорят, что видели, что случилось, и рады, что он не отступил. Вот эти важнее. Илья встаёт, идёт на кухню и наливает себе водки. Всего одну рюмку. Утром у него раскатка — ну и что, что ему запретили играть, что за херня! — но одна рюмка не повредит. Он возвращается на диван и вновь открывает видео. Смотрит, как сбрасывает краги. Смотрит драку. Смотрит всё, что дальше. Наглая усмешка всё ещё там. Поднятые руки. Беснующаяся толпа. — Всё тот же я, — бормочет он в пустой квартире. — Всё тот же я, мать его. Телефон вибрирует. Эван: Завтра выпьем? Раз ты не играешь, то угощаешь Илья усмехается и печатает ответ. Илья: Ладно. Но тебе достанется дешёвое пиво 😝 Эван: Договорились. И отличная работа сегодня. Кто-то должен был это сделать Илья: Я знаю Эван: Скромен как обычно Илья: К чему скромность, когда это правда Дикстра присылает в ответ эмодзи со средним пальцем, и Илья смеётся, один в своей квартире. Рука пульсирует, но на сердце легче, чем было весь день. Он не мягкий. Не хороший. Он не чей-то идеальный образец для подражания. Нет, он Илья Розанов, и это никогда не изменится. Ни для Лиги, ни для прессы, ни для тех, кто думает, что каминг-аут значит, что он им должен какую-то иную версию себя. Единственный, кому может достаться другая версия, — это Шейн, и Шейн её получает. Остальные получат эту: острые грани, разбитые костяшки, наглая ухмылка и всё такое.
