Всё ещё ты

Тьма была гуще, чем ей положено быть. Но странным образом пустота этого пространства — такая полная, такая бездонная — стирает обрывки тревожных мыслей, даря ей долгожданное спокойствие: ведь Цирк давно отучил её даже вспоминать как тишина ощущается на самом деле. Никаких чудовищных силуэтов, поджидающих за краем зрения. Никаких скоплений ярких глаз, которые впиваются в неё. И определённо никаких мерцающих, искажённых форм— пустых оболочек оставшихся от того, что когда-то дышало и чувствовало. Однако отголоски кошмара всё ещё цепко держатся в глубине сознания, слишком яркие и тревожные чтобы быть забытыми. Тихое жужжание, почти заглушённое неровным ритмом её собственного дыхания, отдаётся в голове куклы. Стараясь отогнать этот страх, Рагата зарывается под одеяло в отчаянной попытке вернуть себе сон. “Успокойся. Это всего лишь дурацкий кошмар…” С тех пор как она стала жалким кусочком кода, Рагата смирилась с мыслью, что сон в Цирке совершенно бесполезен. Можно было бы отказаться от него — наверное, даже стоило бы, — но воспоминания о прежних жителях никогда не покидали её. Те, кто когда-то считал себя неуязвимыми теперь тонут в пустоте чердака, лишённые сознания. Её друзья. Это всё ещё напоминание о человечности - хрупкая нить, связывающая с прошлым в этой жестокой иллюзии вечности, единственное, что отгоняет самые тяжёлые мысли, особенно те, что направлены против неё самой. Она то и дело спрашивает себя, не несут ли эти кошмары какой-то смысл, достойный внимания. Может, это знак — наказание за слабость, за уступчивость , которая неизменно следует за её лучшими намерениями? Даже оставшись одна в комнате — зашивая швы после особенно тяжёлого приключения или латая платье после очередного «инцидента», её разум неизменно вытаскивает на поверхность её промахи — каждое бессмысленное слово, каждый ненужный жест — заполняя мысли до тех пор, пока ноющая боль, распирающая череп, не начинает казаться заслуженной. Мягкая, тканевая кожа покалывает, а нежность матраса ощущается почти как оскорбление — словно она не лежит, а парит в воздухе. Эта невесомость разъедает её, пожирает последние крохи сонливости и оставляет вместо них тихую, жалкую тоску — быть обнятой… Тело слегка вздрагивает от желания, которое сворачивается тёплым узлом внизу живота. Чьих-то рук, которые бы её ласкали, удерживали, уняли дрожь в груди — жажда, давно пустившая корни, только теперь начинает пробиваться наружу. Мысли скользят к тому, кто находится всего за стеной, — расстояние вдруг кажется ничтожным, слишком — — нет. Такие тщетные мысли не должны занимать её разум. Нет смысла подпитывать эти порывы. Она слишком хорошо знает, к чему они приводят — и как долго потом могут тянуться изнуряющее унижение и липкий страх. В левой руке вспыхивает слабое покалывание, когда на этот раз её пальцы сжимаются сильнее — настолько, что с губ срывается усталый вздох, и она утыкается лицом в подушку. Рагата вяло откидывает одеяло, приоткрывая верхнюю часть тела навстречу прохладе комнаты. “Приятно…” Лёжа на спине, она позволяет взгляду медленно скользить по этой спальне — её спальне, на вечность… или меньше — которая, как кто-то однажды сказал, отражала свою хозяйку: тряпичную куклу с заплаканными улыбками. Для неё она почти ничем не отличалась от прежней комнаты. Давно уже состоящая из швов и набивки, Рагата всё равно ловит себя на мыслях о мире, который она оставила позади (или который первым оставил её). Кто знает, сколько времени прошло? Сказать трудно. Кажется, будто минули годы… а может, всего несколько месяцев. Здесь время движется странно — словно во сне, зыбко и неопределённо. Рука покоится поперёк её груди, запястье безвольно обмякло, а пальцы касаются края одеяла, а не её собственного тела. Тяжесть наполняет чувства — совсем не та мягкость, к которой она— Постой— Металлическое покалывание расползается по переносице, когда осознание медленно проникает внутрь: —это не её рука. Поспешный вдох застревает в её лёгких, превращаясь в приглушённый звук, зажатый в горле. Глаз распахивается в растерянности, и Рагата чувствует, как её конечности каменеют на кровати, которая должна была принадлежать только ей. То, что ворочается внутри, бьётся, как рыба, выброшенная на берег, и каждая попытка унять это — из страха разбудить незваного гостя рядом — с треском проваливается. Там, где его рука касается её кожи, жжёт. Рагата не может вспомнить, заперла ли дверь; лишь обрывки того момента остаются неразмытыми в памяти. Всё напоминает лихорадочный сон — чьё-то присутствие, вторгшееся в её пространство без единого требования, спящее (хочется верить, что спящее) рядом с ней в её собственной постели, кажется невероятным. Сценарий, рождённый её искажённым подсознанием. Этого не может быть. Так не должно быть. Проходит всего несколько секунд, прежде чем она вздрагивает от едва заметного движения той руки. С ним пробуждается и реальность. Лишь тогда она заставляет себя опустить взгляд. Её глаза замирают на чем-то странно знакомом — на его перчатке. Замешательство разрастается в мыслях, пока длинная, худощавая рука, перекинутая через неё, не укладывается в сознании. “Не может быть—” Ухо — наклонённое к ней, настороженное к её пробуждению — выглядывает из-под одеяла. Она поворачивает голову ровно настолько, чтобы увидеть то, чего никак не ожидала. Осознание обрушивается резко. “Это он” То, что обычно ускользало от взгляда, его шерсть, на таком расстоянии становится различимой. “Джекс” Её сознание опустошается до звона, и она просто смотрит на него, отчаянно избегая чувства облегчения, разливающегося под рёбрами. Время тянется, пока её взгляд задерживается на его чуть приоткрытых губах, на расслабленности вокруг глаз, — и пока желание восстановить дистанцию не становится слишком громким, чтобы его игнорировать. “Что на него нашло?” Дрожащими пальцами она тянется к его руке и осторожно убирает её, укладывая на простыню рядом с собой. В ту же секунду по чувствам прокатывается волна прохлады. Рагата приподнимается и опирается на изголовье кровати; единственная подушка неловко вдавливается ей в позвоночник. — Джекс, — шепчет она, не сводя глаз с его расслабленного лица. Пространство вокруг него будто едва заметно сжимается, напряжение повисает в воздухе — он не двигается. — Джекс! — она наклоняется ближе, шипя, стараясь, чтобы голос не разнёсся по комнате. Прижимает одеяло к груди, удерживая его крепко, когда замечает приоткрытые веки кролика. — Что ты здесь делаешь? Тишина натягивается тонкой нитью. Вопрос всё равно звенит между ними. С усталым вздохом он смотрит на неё, хмурясь, словно она — надоедливая муха у самого уха. Словно именно она — неудобство. — Сплю, — бормочет он. В её голос закрадывается возмущение: — В моей кровати? Рагате кажется, что его взгляд скользит по её коже, очерчивая линию плеча. — Ты мне скажи, — отвечает он, почёсывая за ухом. — Видимо, перепутал комнату. — И как это могло случиться? У нас же аватары прямо на дверях. — Не смотрел, — бурчит он, позволяя полуопущенным векам говорить за себя. Рагата слегка прищуривается. — …И моё присутствие ты тоже не заметил? — Заметил. Её брови сходятся, когда она улавливает, как уголок его губ медленно, беззастенчиво изгибается. — Решил, что ты будешь поудобнее любого матраса. Её ладонь быстро шлёпает его по плечу. — Ай! — восклицает он с явной усмешкой в голосе. — Серьёзно, кукла? Не ожидал, что ты способна бить полусонных. — Ох, бедняжка! — шипит Рагата. — Ты вломился в мою комнату! И ещё имеешь наглость шутить? Ком подступает к горлу, как только слова срываются с губ. Челюсть сжимается — она понимает, что ещё немного, и она сорвётся. Снова. В темноте ей чудится, что его глаза блеснули — будто он уловил её колебание. — Ть не должен здесь быть, Джекс. Она отводит взгляд прежде, чем он отвечает. — Расслабься, Рэгс, — он пожимает плечами и неторопливо переворачивается к ней спиной. — К утру меня не будет. Твои драгоценные друзья меня здесь не застанут, и твоя репутация «Мисс Разумность» не пострадает. Её руки опускаются на колени, одеяло сползает вместе с ними. — Дело не в этом. Я просто… — Рагата мнётся, переплетая пальцы. — Ты не можешь вести себя так, будто всё это само собой разумеется. Будто… спать рядом с тобой для меня — в порядке вещей. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — ровно спрашивает он. Она упирается лбом в ладонь и медленно проводит по нему, закрыв глаза. Неуверенность натягивает её швы. — Просто уйди.— тихо произносит она. — Пожалуйста. Несколько секунд. — Нет. Рагата смотрит на него в полном недоумении. — Что? — Я сказал — нет. Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы взглянуть на неё искоса. Раздражение заостряет черты, но под ним — что-то ещё. Усталость, возможно. — Если только ты меня не выкинешь, не уйду. С её губ срывается звук где-то между раздражением и замешательством. Она смотрит на него, обдумывая. Затем упирается обеими ладонями ему в плечо и толкает. Изо всех сил. Он едва сдвигается, словно нарочно позволяя весу осесть обратно в матрас. — Всё ещё остаюсь. Одна рука у него под головой, край её одеяла едва касается его тела. — Почему? — выдыхает она. — Ты же обещал— — Продолжай, — бормочет он сонно, почти безразлично, — и я всерьёз подумаю, подбросить ли тебе под подушку такого друга, что ты потом неделю будешь вытряхивать его из набивки. "И что бы это—" Понимание обжигает мгновенно. Ей почти чудится отвратительное существо — чёрное, блестящее, с бесконечными ногами, — впивающееся когтями в её швы, ползущее внутрь, шевелящееся в набивке… Резким движением она отодвигается к краю кровати, всем телом упираясь в твёрдую раму, словно пытаясь вырваться из собственного тела. — Так я и думал. Её мутит от того, что она чувствует его проклятую улыбку, даже не глядя. Рагата устало скрещивает руки на груди, прислоняется к спинке и молчит, несмотря на дрожь в пальцах. Его слова продолжают звучать в голове, как эхо. Джакс остаётся лежать к ней спиной, плечи его спокойно поднимаются и опускаются. Ни насмешки, ни погони, ни новых угроз. Там, где до этого лежала его рука, она чувствовала прохладный зуд— словно тело помнит отпечаток его ладони и протестует против её отсутствия. Это ощущение не уходит, оно только усиливается в тишине. Что-то похожее на покой опускается между ними— и Рагата вдруг чувствует, как расслабляются плечи, как отпускает напряжение, о котором она даже не подозревала. Сердце стучит всё тише, дыхание выравнивается, а внутри остаётся только неуверенность… и болезненное желание вернуться туда, где было тепло. “Что за— Это плохо закончится, если я сейчас же не встану.” Он не должен почувствовать, как её тело сдаётся. Не должен решить, что она смирилась. Нет. Этого не будет. Рагата поднимается. Ночная рубашка кажется лёгкой, как призрачное прикосновение к коленям — интимное, но пустое, не дающее ни капли тепла. Она накидывает халат, крепко стягивая его, словно он может удержать её целой. Босые ступни несут её к двери. Там она замирает, ожидая— слова, раскаяния, шаги. Но он молчит. И этим всё и решилось. *** Джакс замечал уже не раз, что даже самые короткие встречи с ним часто заканчивались хлопком двери. Когда Рагата ушла, она закрыла её едва слышным щелчком, и, возможно, если бы это был кто-то другой, он бы и проигнорировал. Но так как это была она… внутри возникло привычное желание рассмеяться ей вслед, съязвить, назвать это маленькое проявление «контроля» тем, чем оно и является: жалким. Даже сейчас куколка остаётся верна своим невидимым законам морали и приличия, веря, что хрупкий баланс внутри неё иначе треснет. Бесполезно, однако. Его уши ловят тихий звук её шагов за пределами комнаты. Он будто видит подол её длинной ночной сорочки, запутавшийся вокруг щиколоток — серьёзно, где она это достала? — её неуверенный ритм движения, её прелестное хмурое лицо… Но какое ему до этого дело? Видимо, ей подойдёт любое другое место. Пол. Чья-то кровать. Трава. Всё что угодно — лишь бы не спать в своей собственной постели, рядом с ним. Ладно. Пусть делает что хочет. Он не будет её преследовать. Не станет уговаривать. Он останется ровно там, где она его оставила — один, в её кровати. А Рагата долго не продержится. Конечно, нет. Рано или поздно она вернётся. Может, даже ползком. Она поймёт, насколько бессмыслен её трюк, и вернётся. Должна же. …верно? Джакс выдыхает, опускаясь обратно на матрас. Головокружение накатывает, когда её запах дразнит даже кончик языка. Он тихо ругается на абсурдность ситуации. Слишком поздно надеяться, что он не впитается в его одежду? Мысль уйти отсюда, неся на себе её запах… невыносима. Задолго до того, как визиты к ней стали привычкой, Джакс уже отметил, что комната Рагаты безупречно чиста —до скрежета в зубах. Всё на своих местах, и даже он не мог бы устроить здесь беспорядок. Даже намеренно — а, поверь, он пытался. Эта комната полна вещей, которых не стоит трогать. (и мыслей, которых не стоит слышать.) Очевидно, бешеная чистюля. Эта кукла никогда не признается в этом — но это ничего не меняет. Он позволил пальцам скользнуть по краю её подушки, такой тёплой под прикосновением… и тут же отдернул. Идиот. Кровать кажется больше без неё. Слишком большой. Бесполезно большой. Пустая. Отлично. Теперь наконец-то можно заснуть без этих шорохов простыни, без её беспокойных движений — то лёгкого вздрагивания, то поворота, — без этих неровных, почти жалобных вздохов, которые она издаёт во сне… (это же сон, блин, а не бой за жизнь!) Он закрывает лицо рукой, позволяя тьме поглотить жужжащие мысли, которые не унимаются. Он воображает тишину. Тот вид тишины, который редко ощущал без… Образ покрасневших щёк Рагаты и дрожащих рук мелькает в голове, насмехаясь над ним, зля его больше, чем когда-либо. Только тогда он понимает — снаружи ни звука. Её блуждание остановилось. Неужели она и правда устроилась где-то там одна? Без него? Челюсть резко сжимается, почти болезненно, и на мгновение он действительно задумывается о том, чтобы поддаться импульсу и разорвать что-то, что ей дорого, чтобы заставить её вернуться. “Да пошла она…” Какая же идиотка. Просто безмозглая. Со своим непрошеным мученичеством и упрямым отказом смотреть в лицо реальности, избегая его, словно он заразная болезнь. Она шагает по миру, как будто каждый её жалкий жестик может отвести неведомую катастрофу, свято верит, что если заорать его имя этим дурацким, пронзительным писком — то бац, и всё наладится, мир опять станет идеальным, а потом она просто свалит, оставив после себя полный хаос, и будет натирать свою эту пресловутую улыбочку до блеска, до такой приторной, невыносимо невинной чистоты, что она буквально выжигает ему мозг насквозь, мать её. Она делает это только чтобы не треснуть, чтобы не показать даже малейшего желания, которое он знает, что она прячет, чтобы не признать даже самой себе, что она хочет совсем другого… И на мгновение… он думал, что сможет дать ей это… Тишина удушающая. Она подталкивает его покинуть её комнату — встать, открыть дверь, вернуться в свою и просто забыть это. Пусть сидит и вдалбливает себе, что всё сделала верно — лишь бы остаться «святошей», даже если внутри всё разрывается на части. Но уход раскроет, что у него вообще была причина прийти. И он не позволит ей заподозрить это. Потому что причин не было. Вообще никаких. Она ему не нужна. И он уж точно не хочет её, даже в одной комнате. Джакс смотрит на дверь почти вызывающе. Как будто силой воли может заставить её открыться. Ему нужен глоток воздуха, просто чтобы вдохнуть, не чувствуя давления на груди. И тут… шаги. Пауза. Петли жалобно скрипнули. Джакс приподнимается, и когда глаза цепляются за её силуэт, в груди что-то резко сжимается — сердце на мгновение бьётся чаще, резко, без его согласия. Она там. Рагата. Она стоит в дверях, что-то громоздкое в руках. Подушка. И одеяло. Его… *** Свет коридора мягко разливается по комнате, скользя по его щеке. На долю мгновения на его лице вспыхивает что-то напряжённое, едва заметное, прежде чем снова скрыться за привычной маской безразличия. Рагата входит, губы сжаты в тонкую линию, глаза поднимаются ровно настолько, чтобы встретить его взгляд. — Не пойми меня неправильно, — её голос тихий, ровный, но под ним едва уловимое стеснение. — Мне всё ещё не нравится, что ты в моей кровати. Но… мне будет спокойнее, зная, что нам не придётся делить простыни. Она слегка смещает вес, движение маленькое, робкое, почти несмелое. — И… — пальцы сжали край одеяла чуть крепче — ...никаких прикосновений. Джакс выдыхает, медленно поднимаясь на ноги. Его шаги тяжёлые, уши опускаются сами собой, прежде чем он успевает их остановить. Вблизи его улыбка тревожно натянута, будто приклеена к лицу, почти неправдоподобно. — Как скажешь, Рэгги. Прежде чем взять подушку и одеяло, он бросает взгляд в коридор, игнорируя её вопросительный взгляд, убеждаясь, что они одни. И только тогда, без слова, берёт подушку и одеяло. Пальцы касаются её рук меньше чем на мгновение. Он ловко бросает подушку на кровать — она падает рядом с её, достаточно близко. Наконец, он ложится, повернувшись спиной к двери, одеяло натягивает до плеч, устраиваясь поудобнее, словно пытаясь найти своё место в этом тихом мире. Рагата наблюдает за ним дольше, чем планировала. Потом тихо закрывает дверь и осторожно садится на другую сторону кровати, оставляя узкую, почти невидимую полоску пространства между ними. Практически ничего, и всё же достаточно для дыхания. Она медленно вдыхает, ощущая тепло воздуха и тихое присутствие рядом. Джакс не двигается. — Прямо как раньше… — шепчет она, и лёгкий неловкий смех вырывается, едва заметный. Руки складываются у груди, под одеялом. Глаза Джакса закрыты, он глубже закутывается в простыни. Их дыхание постепенно находит общий ритм, наполняя комнату мягкой гармонией, словно два тихих сердца, пульсирующих рядом. Мгновение тишины. И потом — — Спокойной ночи, кукла, — шепчет он, и голос его непривычно мягкий. Рагата колеблется, губы слегка ра змыкаются, будто слова застревают в горле. На мгновение кажется, что она их проглотит. Но нет. — Спокойной ночи, Джекс. Она закрывает глаза, и на губах появляется маленькая, беззащитная улыбка. И на этот раз сон приходит легко. Для них обоих.