Урок биологии.

В классе стояла та самая тяжёлая, липкая тишина, которая бывает, когда все понимают, что сейчас будет Очень Неловко, но никто не может этого предотвратить. На доске мелом нарисована довольно детальная схема. Стрелочки, подписи латинскими терминами, красные и синие линии. У мисс Гиршель (новенькой учительницы-антилопы после ухода на пенсию старого барана) голос бодрый, почти радостный, будто она рассказывает про фотосинтез, а не про… это. Джуди и Ник сидели за последней партой у окна — их посадили вместе ещё в начале года «чтобы лис не безобразничал». Сейчас оба выглядели так, будто хотели провалиться сквозь пол. Ник, обычно развязный и остроумный, сейчас сидел, уткнувшись подбородком в сложенные руки, уши прижаты к голове, кончик хвоста нервно подрагивает. Джуди, наоборот, сидела очень прямо, тетрадь открыта, ручка в руке — но писала она уже минут десять одну и ту же букву «р» всё больше и больше увеличивая. Мисс Гиршель продолжила: — …а вот здесь, на венце головки, находятся тельца Мейснера — они очень чувствительны к лёгкому прикосновению. Именно поэтому эта зона играет ключевую роль в… Ник тихо, почти беззвучно простонал в ладони. Джуди скосила на него глаза. — Ты в порядке? — шёпотом. — Нет, я умираю, — одними губами ответил Ник. — Прямо сейчас. Официально. Похорони меня под партой. Джуди попыталась сделать серьёзное лицо, но щёки уже предательски розовели. — Это… нормально. Это просто биология. — Это не биология, Хопс. Это моя личная трагедия в 45-минутном формате. Джуди посмотрела на схему, потом снова на Ника. Её голос стал ещё тише: — А… у тебя… тоже так… устроено? Ник медленно повернул голову. Посмотрел на неё. Очень долго. Потом прошептал, почти страдальчески: — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? — Я интересуюсь с научной точки зрения! — Джуди вспыхнула до кончиков ушей. — Мы же на уроке! — С научной… — Ник издал звук, похожий на сдавленный смешок пополам со стоном. — Окей. Да. Примерно так. Только когда я слышу слово «венец» от учительницы в очках, у меня почему-то совсем не научные ассоциации. Джуди зажмурилась на секунду. — Прекрати. Я пытаюсь записывать. — Ага. Ты уже пять минут пишешь одно «р». Это теперь официально самая сексуальная буква алфавита? — Ник! — Что? Я просто констатирую факт. Они замолчали. На доске появилась новая надпись: «Эректильная ткань». Ник уронил голову на парту с глухим стуком. Джуди, не глядя на него, тихо-тихо спросила: — А… тебе сейчас… неловко… потому что я сижу рядом? Ник поднял голову ровно настолько, чтобы на неё посмотреть. Глаза зелёные, чуть блестящие от унижения и чего-то ещё. — Хопс. Мне неловко, потому что я сижу рядом с тобой, а на доске рисуют мой… ну ты поняла. И ты это видишь. И я знаю, что ты это видишь. И ты знаешь, что я знаю. И от этого хочется сгореть. Джуди молчала несколько секунд. Потом, почти неслышно: — Мне тоже… неловко. Ник моргнул. — Правда? Она кивнула, не поднимая глаз от тетради. — Потому что… я всё время думаю… как это… у тебя. И мне стыдно, что я об этом думаю. Прямо сейчас. На уроке. Повисла тишина такая густая, что её можно было резать ножом. Ник медленно выдохнул. — Окей. Мы оба идиоты. — Полностью согласна, — прошептала Джуди. Он придвинулся ближе — буквально на сантиметр, но этого хватило, чтобы их локти соприкоснулись. — Хочешь… потом… когда урок кончится… поговорить об этом… не на уроке? — спросил он очень тихо. — Без схем. Без мисс Гиршель. Только мы. Джуди сглотнула. Кивнула. Один раз. Очень быстро. — Да… хочу. Ник слабо улыбнулся — впервые за последние сорок минут.