Новый год

Детство?

Маленькая проворная девчушка стояла перед складным детским столиком. На ней были ярко-красные колготки и свитер, что так мешал ей, в руках она держала большой карандаш с красным грифелем. Перед ней лежал листок, и она очень усердно выводила письмо с помощью своей канцелярии. Кончик карандаша был обгрызен, и она только способствовала этому. Волосы определённо мешали ей думать, но она не отчаивалась. Было что-то в её позе наполеоновское, завоевательское. Но ей нужно было писать. Это было обязательно. Наверное, во многих семьях дети в 5 лет не пишут письма, а диктуют родителям, но она была самостоятельная. Поэтому, насколько могла, аккуратно выводила буквы: ДАРАГОЙ ДЕДУШКА МАРОС Я МАША. МНЕ 5 ЛЕТ. Я УМНАЯ И ХАРОШАЯ ДЕВАЧЬКА. НАДЕЮСЬ, У ТЕБЯ ФСЕ ХАРАШО. МНЕ БЫ ОЧЕНЬ ХАТЕЛОСЬ ПАЛУЧИТЬ МАШИНКИ ХОТВИЛС. СПАСИБА. ПУСТЬ У ТЕБЯ ФСЕ БУДЕТ ХАРАШО. Буквы были корявые, слова еле понятные, но то, с каким усердием и высунутым языком от старания было написано, определённо должно было порадовать Деда Мороза. Девочка с исключительной осторожностью упаковывала в собственноручно созданный конверт своё письмо и даже не пожалела свои любимые наклейки для красоты. Она почти закончила, как её окликнули: — Машунь, пошли ёлку наряжать, — за спиной девочки стоял высокий жилистый мужчина средних лет. Морщины, как и улыбка, покрывали лицо. А глаза светились от радости. — Дедушка, подожди. Я занята, — снова этот взгляд из-под бровей и напускной "взрослый" взгляд, который больше смешил в сочетании с красными колготками. — Жду, дорогая, приходи, как закончишь, — смех пронзил комнату, и атмосфера серьёзности теперь больше напоминала Новый год, к которому все так готовились. — Да-да, всё, иди уже, — смущающаяся девчонка скомкано закрывала своё творение, сильно стесняясь. Конверт был почти готов. Осталось запечатать, и в ход пошёл клей. Когда дело было закончено, девочка с лёгкостью козы пробежала мимо большой собаки и добежала к холодильнику. Она помнила, что письмо сможет дойти до Деда Мороза только из морозилки с помощью маленьких снеговичков, которые живут в холодильнике и унесут письмо по трубам прямо к получателю. Поэтому, достав табуретку из-под стола, смелая пятилетка поднялась на покачивающейся "стремянке" к своей цели и с осторожностью кошки открыла морозилку, чтобы отправить письмо. Перед тем, как закрыть морозилку, она проверила собственный список в голове: подписала ли она письмо? Да. Наклеила ли марку? Точно да. А адресат написала? Тоже сделано. Только после того, как она проверила этот список, она спрыгнула со стула и побежала в комнату. Дедушка уже ждал её там. Ёлка была старой, но красивой. Девчонка весело бегала вокруг коробок и искала "приличные", по её мнению, игрушки. Она осматривала каждую и придумывала каждой игрушке историю, с задумчивым выражением стоя над коробкой. — Машка, помощь мне твоя нужна, — прокряхтел дедушка. — Да-да, иду. Что случилось? — девочка склонила голову, и чёлка снова закрыла ей весь обзор. — Нужно украсить ёлку. — Так ты уже её украшаешь, — с детской непосредственностью уточнила она. Маша знала, что трогать игрушки ей нельзя — стеклянные. — Дождик вешать не будешь? — с озорством спросил дед. Она не отказывалась. Один дождик уже был на ней и шелестел при каждом её шаге, а теперь и ёлка вся была в нём. Она постаралась. — Вышло хорошо, спасибо, Маш. Девочка кивнула, выражая признательность. Делать что-то ещё здесь ей бы не дали, и она пошла по квартире в поисках чего-нибудь интересного. С кухни шёл восхитительный запах: это бабушка пекла пирожки. Поэтому она направилась туда. За ней, словно оруженосец, следовал её верный пёс — Граф. Немецкая овчарка. Девочка разбиралась в породах. — Машунь, на кухню нельзя, — преградила путь бабушка. Девчонка и так знала, что её туда не пустят, но пирожки пахли очень вкусно, поэтому она решила спросить: — Бабуль, а плюшку можно? — Как же она надеялась, что сейчас её взгляд был просто таким же милым, как у всех детей, и никого не пугал. — Мандарин будешь? — со смехом спросила бабушка в ответ, выдавая маленькой путешественнице плюшку и мандарин в придачу, заодно кидая псу кусок мяса. — Спасибочки! — завизжала девчонка. Колготки сползали, и она пыталась одновременно их поправить, удержать горячую плюшку и холодный мандарин. Выходило плохо, но она никогда не сдавалась. Граф сзади тоже был рад. Он гордо вилял хвостом и просил добавку, которую ему тут же кинули. Следующий пункт назначения и проверки девочки была комната дяди. В этой комнате была гирлянда во всю стену в форме маленьких лампочек. Основной свет был погашен, а на полу постелен ковёр. Гирлянда светилась разными красками, а девочка сидела на ковре, опираясь на пса, который мягко разложился по полу, охлаждаясь после жаркой кухни. Она жевала плюшку и смотрела на огоньки, представляя, что в каждом из огоньков живёт человечек с семьёй, и они тоже празднуют Новый год. Теплая шерсть и дыхание Графа, приглушённый и мигающий свет огоньков, теплота плюшки и красные колготки на ногах убаюкали маленькую путешественницу, и она провалилась в сон, где была маленьким снеговиком, который нёс письмо Деду Морозу.

Что-то между?

Фиолетовая подсветка на стенах за место основного, слишком яркого света, задернутые темные шторы, нескончаемые переписки ни о чем и обо все в интернете вперемешку с величайшими спорами и бесконечными знакомствами на одну длинную ночь. Бунт против родителей, нелепые выходки, странные друзья – все это и есть молодость. Так думала она. Шестнадцать - значит границ больше нет. Нет запретов, на мнение родаков плевать. Они глупые, ничего не понимают и вообще кто они такие и какой нахер опыт они имеют, чтобы что-то ей указывать: она определенно все понимает. За стеной шумят голоса: вот мама что-то шинкует на разделочной доске, а там брат рубится в какую-то интернет игру и ему все равно (в принципе, как и ей), что его куда-то зовут, где-то совсем вдалеке звучит голос пьяного отца, смотрящего военный фильм. Она игнорирует. Она не замечает. У нее диалог с действительно умным человеком. Кто еще может понять ее мысли о Ницше, Фрейде и несправедливости этого мира кроме ее настоящего и искреннего друга: Лизы. Никто больше не сможет этого сделать. И когда Лиза предлагает встретиться на новый год с ее компанией, Маша не сомневается: это шанс. Шанс встретиться с теми самыми людьми. Шанс наконец провести праздник как все, а не с родаками за передачей от президента. Это молодость. Поэтому она устраивает скандал. Да, это больно. Да, возможно, получить пощечину в новогодний вечер не лучшее времяпровождение, но. Она добивается своего: ее выгоняют из дома. Она увидится со своим Вертером в состоянии терминальной стадии, Орфеем из сточных канав, со своим Тристаном. Со своей Лизой. Со своим Сидом. Место было отнюдь не красочным. Обычная многоэтажка, как и сотни других в этом городе. «Скука» - думала она. Поднявшись на девятый этаж на замызганном, расписанном всякими обещаниями, лифте – она попала на самый жаркий громкий красочный этаж – тут-то ее и ждет потерянная половина, с которой она находит себя везде. Ее никто не встретил. Лиза не отвечала. В пустой но украшенный коридор никто не выходил. Она не понимала: почему? Что-то случилось? Лизе плохо? Ее разыграли, и родители были правы? Она действительно такая глупая? Резкий звук басов, русского репа и ора, явно, пьяных подростков – все это заставило ее отвлечься от страха и посмотреть на открытый чат: сообщения прочитаны, а дверь открыла милая девушка с яркими стрелками и выпрямленными волосами, губы подчеркнуты темной помадой, а футболка спадает с одного плеча – она была такой же как на фото. Машу не обманули. Это все взаправду. Все прошло хорошо. - Машуунь – вскрикнула девчонка, тушь у нее была размазана, а глаза будто она только что плакала. Что явно было странно. Ее Сид или Ненси, называйте как хотите – им было все равно, считала, что человеческие чувства глупы и не стоят внимания. - Ты плакала? – не было времени для смущения от первой встречи, нужно было сразу перейти к важной теме. Возможно ее все-таки обманули. - Издеваешься? Меня парень бросил. Конечно плакала, - с щенячьими глазами пролепетала подружка. Простить ее было слишком просто. Маша к ней привязалась. Поэтому недолго думая, Машка притянула рыдающую девушку к себе, и та уткнулась ей в капюшон. Девчонке казалось, что так может продолжаться бесконечно, а потому ей пришлось пробурчать куда-то в волосы брюнетки: - Думаю тебе нужно в уборную. Лизка в тот же момент подскочила и повела подругу в квартиру, где все уже давно собрались. Лиза сразу проскочила в ванну, оставив Машку на попечении самой себе. Поэтому та начала искать себе занятие. Квартира была странной: вот главный коридор, из которого кажется будто выходят бесконечные двери, одна точно в ванну, туда убежала Лизонька. В конце тупик. Куда идти ей она не понимала, стоять над дверью ванны казалось странным, поэтому она заглядывала в каждую открытую дверь и сразу же переходила к следующей: в одной ей не нравилась компания, которую она наблюдала, в другой в ее компании не нуждались. В общем все места были не ее, и она вернулась к ванне. Лиза уже вышла. Маша заметила ее с каким-то парнем, стоящим напротив нее: она думала, что это тот самый бывший ее подружки и уже планировала атаковать, как Лизка впилась в губы парнишки, а тот, ни капли не сомневаясь, ухватился за ее талию, притянул тело и дернул за локоны, которые Лиза старательно выпрямляла. Маша не знала, что ей делать. До нового года оставались считанные минусы, пропущенных от родителей было не счесть, а тревога, которую она испытывала, невозможно было сравнить с той, что было при родственниках на застольях. Она была растеряна. И буквально за пять минут до курантов, до панической атаки и обморока она вспомнила как Лиза писала, что на крыши дома в котором они будут праздновать будет крыша, на которой они смогут посмотреть салют, Машу озарило – крыша, поэтому не дожидаясь отклика от подруги, не ища свою куртку, находясь в своей толстовке она выбежала из квартиры и зажала в лифе последний этаж.

***

- Я клоун. - Я знаю. Очень странный диалог, положивший начало новой странице моей жизни, начался именно так. Я знал Москву с рождения. Там я и родился. И, конечно, знал места, где можно побыть одному. Моим любимым была крыша моего же дома: она была пологой, как у всех многоэтажек моего района. Дверь всегда была закрыта, но когда это кого-нибудь останавливало? Туда ходили и другие подростки, а может, и взрослые тоже, но я всегда умудрялся не пересекаться с ними. Поэтому, когда родители впервые подняли на меня руку, когда я впервые провалил экзамен, и всякий раз, когда я был расстроен, разозлен или просто не в себе, я оказывался на этой самой крыше с бутылкой то коньяка, то текилы, то водки, то ещё какой-нибудь ерунды, от которой после была такая изжога, что я каждый раз клялся больше такого не повторять, но сам же нарушал свои запреты. И вот, проводя таким образом один из худших дней своей жизни, мне не повезло встретить ее. Ту, что перевернула все, что было довольно привычным. Ярко-белое каре, толстые жирные черные стрелки, закрывающие полглаза, явно ненастоящие веснушки, курносый вздёрнутый нос и очень растерянное выражение лица. Вот что запомнилось мне в те самые первые семь секунд нашего ещё не знакомства. Дальше я заметил на ней вансы, колготки в клетку, короткую кожаную юбку и ни с чем не сочетающуюся вырвиглазного жёлтого цвета толстовку с надписью: "Адидас". Я сразу понял: она либо наркоманка, либо неумирающий оптимист, другого было не дано. Так громко меня ещё не приветствовали, хотя даже не меня, а саму себя: - Я клоун! - так живо воскликнула она, плюхаясь рядом со мной и забирая из моих рук бутылку "Эссы", что меня повеселило. - Я знаю, - с лёгкой улыбкой ответил я, хотя до этого самого момента ни разу в жизни ее не видел. Я не ощущал и капли угрозы, и то ли дело было в алкоголе, уже залитом во мне, то ли в ее ауре, но я хотел продолжить это необычное знакомство на крыше моего дома, в моем городе. Это точно было началом чего-то нового, я был уверен. - Сюда скоро припрётся большое количество людей, - серьезно взглянув на меня из-под бровей сказала она. – хочешь уйти? Мне казалось она читает меня. Мы знакомы от силы пять минут, а она уже так хорошо понимает меня, знает, что я не люблю шум. Ее телефон зазвонил, но она только отмахнулась от него, все еще серьезно глядя на меня. Она ждала мой ответ, и неправильного ответа уже не было. Я поглощен. И вот мы спускаемся, «клоун» моя явно замерзла, поэтому путь наш останавливается: ей нужно найти свою куртку где-то на девятом этаже. Она просит меня ее подождать. Я жду. Возвращается она уже почти что утепленная, если можно так сказать о стеганном пуховичке, не закрывающим в конченом счете ничего. Выглядит она уже повеселее, и мы оказывается у каких-то гаражей. Эссы давно нет. Красные носы и щеки наши выражают, что сейчас, тридцать первого числа, сильный мороз, но нам все равно. - Как ты относишься к философии? - снова вздернутый нос, серьезные глаза, руки в карманах и такие нелепые вопросы. Я хочу ей понравится, но не могу: - Не отношусь, - говорю честно, не скрывая, что из философии во мне только волчьи цитаты из пабликов вк. Она будто осаждается, становится грустно что я не смог ей понравится. - Я рада, что ты сказал честно – она снова ярко улыбается, глаза будто подсвечены, снег падает на волосы. В голове есть только одна мысль: я хочу относиться к философии. Она рассказывает про подругу, я про своих знакомых. Мы идем в ближайший ларек, который почему-то еще открыт, и покупаем мороженое. Не мой любимый алкоголь или сигареты, а мороженое. В мороз. Она смеется. Смеюсь и я. Свет фонарей освещает путь как огоньки гирлянды в детстве. Нам хорошо. Ей снова звонят, она снова игнорирует. Я не знаю ее настоящего имени, она моего. Мне кажется, что мы вместе навсегда и эта ночь никогда не закончится. Но видимо так думаю только я. Ночь проходит, наступает утро. она немедля поднимается на носочки и целует меня. Я в шоке. Хочу продолжить целоваться, но она ловко выбирается из моих рук, и не прощаясь уходит. Я лишь вижу ее хитрые веселые карие глаза и улыбку до ушей. Уже в тихой, после празднества, квартире, стоя на пустой кухне и доедая какой-то бутерброд, до меня доходит: я забыл попросить ее номер телефона. Да что там телефон, я даже ее имени не знаю. Я долго смотрел на двор и впервые за много лет захотел снова написать письмо — не Деду Морозу и не ей. Себе. Чтобы в следующий Новый год я хотя бы знал, кто я такой, если вдруг на крыше снова появится кто-то, кто скажет: «Я клоун». И, возможно, в этот раз я не забуду спросить имя.

Юность?

Это был ее первый Новый год не с родителями. Она волновалась. Юношеский максимализм прошел, осталось чувство пустоты от одиночества. Елки в съемной квартире не было, как и гирлянд, светодиодных лент, мишуры и дождика. Обычная пустая квартирка. Самое то для студента. Настроения не было совсем. На столе были пюре, курица, оливье и купленная селедка под шубой. Родители приглашали ее отпраздновать с ними, но подругу никто не ждал встречать Новый год, поэтому они отмечали вместе. Маша хотела домой, к родителям, младшему брату. Но была с подругой, и ей это не нравилось. Новый год не радовал. Хотелось дождаться курантов и лечь спать, надеясь не проснуться утром. Но планы у Лизы были наполеоновские: после курантов плестись на главную площадь и гулять в мороз. Маша относилась к этой затее с долей, если не скептицизма, то растерянности точно. Ходить по морозу ночью? И ради чего? Веселья? Это не казалось ей таким уж веселым. Ей больше не шестнадцать, и желания простудиться не было никакого. Поэтому после скучной, почти идентичной прошлогодней, речи президента, бокала дешевого шампанского и до кучи салатов, она была абсолютно не в настроении идти куда-либо. Но обещание было дороже денег, поэтому, укутавшись, как в детстве, в ярко-красный свитер, длинный темный пуховик, нахлобучив на голову яркую желтую шапку и обернувшись, как щитом, темным вязаным шарфом, она все-таки была готова идти. Морозец обжигал открытые участки кожи, и она лишь морщилась, стараясь не испортить настроение Лизке – не она же в этом виновата. Но та и не думала обижаться: приподнятое настроение только поднималось выше при приближении к их цели: главной Елке. Остановившись у этой громадины, Маша на пару секунд зависла: красиво. Шарики светились и переливались в свете гирлянд, елка была настоящей, и пахло от нее лесом, напоминавшим ей о детстве. Поэтому настроение даже поднялось выше плинтуса. Когда она попыталась позвать подругу, никто ей не ответил, и Маше захотелось наорать на подружку: ну как так можно? Зачем тогда зовешь и умоляешь, если находишь себе новую компанию каждые десять минут? Искать эту девчонку она даже не собиралась, как-нибудь найдутся. А вот купить глинтвейн, который рекламирует какой-то таджик, она решила сразу. Поэтому бодрым шагом дойдя до красочной лавки, снова вспомнила детство: как они с дедушкой ходили по таким новогодним магазинчикам и покупали подарки. Невольно улыбаясь самой себе, она наконец делает заказ, и через некоторое время в руках она держит ароматный горячий вишневый глинтвейн. Вернувшись обратно к елке, она замечает Лизку, которая тут же ей машет, и просто идет навстречу. Как Маша и думала, Лиза снова нашла компанию, поэтому девушка готовится к изнуряющему знакомству, заранее пытаясь продумать, когда можно будет уйти, и лишь подойдя, находит достаточно тихую и спокойную компанию – настолько не в стиле Лизы, что Машка даже теряется. Лица кажутся знакомыми, но она не может никого вспомнить, поэтому просто кивает на приветствия и пожимает руки. Отходит чуть подальше, тупо чтобы передохнуть, и чуть не роняет стакан, когда слышит голос, который ей периодически снится с шестнадцати лет. — Ты клоун? Поворачивается резко, и глинтвейн чуточку выплескивается, но она не замечает. Пытается понять: тот ли человек перед ней или это просто помешательство? Всматривается в чужое лицо напротив и пытается сопоставить с шестнадцатилетним мальчишкой, которого до сих пор помнит. И о чудо: похож. Темные раскосые глаза, пухлые губы, темные, почти черные пушащиеся волосы. Парень смущается, лицо раскраснелось, видно, что ему даже немного странно, но это действительно он. Испытывает такой восторг, что сравним лишь с Новым годом в детстве, поэтому немедля приближается настолько, что стаканчик прижат к ним обоим. Поднимается на мысочки, поднимает свою правую руку и, обхватив его шею, наклоняет к себе – задней мыслью додумывает, что он вырос. И целует. Сначала просто прижимается губами к его губам, а после начинает действовать активнее, пытается раскрыть его губы, чтобы заползти своим язычком в его рот, но он настолько в шоке, что стоит изваянием. Наконец он отвечает, и она даже постанывает. Как же долго этого ждала. Его язык на вкус как дешевый виски, а ее — как вишневый глинтвейн, и вместе это сочетание убивает их двоих. Наконец отрываются друг от друга, и она отвечает, пытаясь отдышаться, вся потная и покрасневшая от нахлынувших чувств: — Да. А еще меня зовут Маша, и я очень сильно хочу дать тебе номер телефона. Парень посмеивается и, неловко улыбаясь, заканчивает: — А меня Игорь, приятно наконец познакомиться. И сейчас, стоя в обнимку с человеком, что жил в ее голове четыре года, Маша может с легкостью сказать, что двадцатый Новый год в ее жизни определенно прошел лучше всех. И Лиза действительно оказалась права – ей понравилось.