Ночь, когда горят костры

Неделю назад       Обычный вечер. Настолько обычный, что это почти оскорбительно. Лето уже проникло в открытое окно вместе с запахом жухлой травы и чьей-то жареной картошкой с луком с нижнего этажа. Оно разлеглось на подоконнике, свесив в комнату тяжелые лапы плюща, и теперь довольно урчало где-то в радиаторе батареи. Ясмина сидела на кухне квартиры своего парня. Нарезала яблоко. Сочные дольки ложились на тарелку красивым веером. Нож был туповат, мякоть немного мялась, и это раздражало, но она решила не говорить. Максим не любил, когда она придиралась. “Совсем, как моя мать”, — всегда говорил он, и она замолкала. Дешевый тюль в цветочек, который девушка уговаривала его выбросить полгода — лениво колыхался от едва заметного ветра. Иногда край занавески касался ее плеча, и это было щекотно, почти нежно. Из ванной доносился шум воды. Максим любил подолгу засиживаться в ванной, особенно в жару, напевая что-то неразборчивое. Обычный звук их вечера. Телефон лежал на столе. Прямо перед ней, рядом с разделочной доской. Черный, в простом чехле, потертом по углам. Лежал и вибрировал. Коротко, один раз, потом еще раз. Ясмина вообще не собиралась смотреть, потому что телефон не ее. Но с новым уведомлением загорелся экран. Сообщение всплыло прямо на блокировке. Текст был виден целиком — он не пользовался скрытым режимом, не прятал предпросмотр. Зачем? Ему нечего было скрывать. До сегодняшнего вечера. “Я скучаю, котик. Когда ты уже скажешь ей?” “Лисенок”. И эмодзи сердечко. Максим никогда не называл ее так, она ведь не рыжая. Яся замерла. Смотрела на экран, и слова вырезались в мозгу медленно, словно кто-то выжигал их кислотой. …Когда скажешь ей?... Ей. То есть — Ясмине. Где-то есть какая-то другая девушка, которая ждет, когда он скажет. Телефон снова завибрировал. Второе сообщение. “Ты же обещал, что это ненадолго!” В ванной выключилась вода. Звук резко оборвался, и в наступившей тишине стало слышно, как за окном кричат дети в соседском дворе. Обычный звук обычного вечера. Она не почувствовала вспышки ярости. Не было удара в грудь или жара, или желания расколотить телефон. Ничего. Пугающая пустота. Совместно с этим пришло холодное, отрезвляющее понимание. Опустилось на плечи тяжелой тканью, накрывая все тело. Вон оно как. Вот почему ее парень стал позже возвращаться домой. Почему говорил “устал” или “потом”, когда она тянулась за близостью. Ясмина убрала нож, так как учила мама — лезвием от себя. Потом взяла в руки телефон. Экран уже погас, и она нажала кнопку включая его снова. Она не открывала переписку — того что она видела было достаточно. Девушка не хотела знать, сколько там “люблю”, сколько лжи. Она просто пялилась в экран, пока в кухне не раздались шаги. Он вышел из ванной — мокрый, с каплями на плечах, вытирал волосы полотенцем. Махровым, синим, его любимым. Заметил телефон в руках. Ее лицо. Он замер в дверях. Глаза — виноватые, испуганно-шальные. Пустые. Она смотрела на него и будто видела чужого человека. Совершенно чужого. Который минуту назад напевал в душе, а сейчас стоял и не знал, что сказать. Неловкая тишина, такая густая, что можно резать ножом, которым она только что резала яблоко. — Сим, Лисенок это кто? — спокойный, ровный голос. Даже буднично. Как будто девушка спрашивала, который час. Парень моргнул, открыл рот, закрыл. Спустя минуту выдавил: — Я могу это объяснить. Эта фраза стала началом конца. Если бы он сказал “это не то, что ты думаешь”, если бы соврал, если бы набросился с обвинениями — может быть, включилась бы защита, началась бы борьба. Но он признал, капитулировал. Подтвердил, что объяснение есть, а значит, есть и то, что нужно объяснять. — Не надо. Она положила телефон обратно на стол. И вдруг она поняла: ей правда не надо. Не надо знать, кто она, как ее зовут, сколько это длилось, где они встречались, что он ей обещал. Просто не надо. Встала, обошла его, прошла в прихожую, где висела ее сумочка. — Яс, подожди! — его голос догнал девушку уже у выхода. Он вышел в коридор, босой, мокрый, растерянный. Протянул руку, хотел коснуться плеча, но она отшатнулась. Прозвище прозвучало почти чужим. "Яс”. Так называл только он. Теперь это слово будет пахнуть ложью. Повернулась. Посмотрела на него в последний раз. И тихо сказала: — Скажи ей. Он моргнул. — Что? — Что это больше не “ненадолго”. Дверь открылась. В подъезде пахло той же духотой, что и в квартире, только чужой, общей, без примеси его запаха. Она вышла. Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком. Было темно и тихо. Лампочка на лестничной клетке не горела уже месяц, и никто не собирался ее менять. Яся стояла на площадке, сжимая в руке сумку, и смотрела на дверь, за которой осталась ее прежняя жизнь. Только на улице, когда дверь подъезда захлопнулась за ней, выпуская в душный июльский вечер, руки начали дрожать. Сначала пальцы. Потом дрожь поднялась выше: запястья, локти, плечи. Она прислонилась к стене дома, вдохнула горячий воздух, и поняла, что не может остановиться. Ясмина стояла опираясь, смотрела на проезжающие мимо машины, на редких прохожих, на свет в окнах напротив, и думала только об одном: “Я ведь даже не доела яблоко”. Это была самая глупая мысль за последнее время. Но именно она почему-то стала первой, которая пробила холодную броню. А слез все равно не было.

***

Ночь Лиго       В квартире стоял такой плотный воздух, что, казалось, его спокойно можно резать ножом. Он не двигался, просто висел тяжелой периной, набитый городской пылью, выхлопными газами, и особенным зноем, который бывает когда асфальт плавится, а бетонные стены вечером отдают накопленное за день тепло, превращая жилье в духовку. Девушка вставила ключи в замочную скважину. Дверь поддалась не сразу. В прихожей было темно и тихо, только уличный свет сочился из единственного открытого окна, рисуя на полу длинный прямоугольник. Закрыла за собой дверь. Прислонилась лбом к прохладному косяку. Всего на секунду. Выдохнула, заставив себя отклеиться от двери и прошла вглубь квартиры. В голове пусто и чисто, ни одной мысли. Прошла в комнату, окно было распахнуто настежь, но это не помогало. С улицы доносился монотонный гул машин, обрывки музыки из соседнего двора, чей-то смех. Жизнь продолжалась… Даже если ее жизнь будто оборвалась тогда, но город об этом не знал, и знать не хотел. Ему не было совершенно никакого дела до драмы в квартире на седьмом этаже. Из зеркала в коридоре на нее смотрела незнакомая девушка. Спокойная, равнодушная. Руки, повинуясь мышечной памяти, поднялись к ушам. Расстегнули крошечный замочек на сережке. Серебряные, с аметистами, подарок от него на прошлый день рождения. Она аккуратно положила одну серьгу в шкатулку, потом вторую. Ее мир рушился, а она снимала их, как снимала их каждый вечер на протяжении многих лет. Затем прошла в ванную. Узкая комната, выложенная белым кафелем. Здесь было чуть прохладнее, чем в остальной квартире. Вода стекала по щекам, по подбородку и капала на раковину. Холод обжег кожу. Ясмина закрыла кран. Взяла полотенце, промокнула лицо. С кухни послышалась телефонная трель. Точно, она бросила его на столе, когда пришла. Телефон лежал на столе, экраном вверх, и вибрировал, слегка подпрыгивая на гладкой поверхности, въезжая в хлебные крошки, оставшиеся с утра. На экране горело его имя. Она вышла из ванной, пересекла коридор и остановилась в дверях кухни. Устройство вибрировало, требуя внимания. Он будто бы орал из-за угла: “Я здесь! Ответь мне! Давай поругаемся!” Девушка не сдвинулась с места. Экран погас. Она слышала, как урчит холодильник, как тикают часы. Телефон снова зашевелился на столе. Короткая вибрация — сообщение. А следом за ней — еще одна. И еще. Три сообщения. Она наконец оторвала взгляд от экрана. Поставила чайник. Щелчок — загорелась синяя индикация, вода внутри начала пузыриться, нагреваясь. Ясмина стояла, опершись руками, и смотрела, как пузырьки поднимаются со дна. В груди разрасталась тяжесть, грозя раздавить ребра изнутри. В открытое окно тянуло слабый, едва ощутимый ветерок. Шевельнул шторы, прошелся по лицу, неся с собой запах нагретого днем асфальта. Чайник закипал, тихо свистя.

***

      Она так и не налила себе чай. Просто осела на табурете, положив руки перед собой, и смотрела в одну точку на стене. Телефон так и лежал нетронутым. В дверь позвонили. Резкий, требовательный, длинный-длинный звонок. Палец не отпускал кнопку секунды три, пока дребезжание разносилось по прихожей. Девушка не шелохнулась. Звонок повторился. А следом за ним — глухие удары в дверь. — Ээй, я знаю, что ты дома! — голос подруги пробивался даже сквозь усиленный металл. Глухой, с хрипотцой, он иногда казался ей слишком уж громким. — И не смей делать вид, что ты там утонула! Открывай, или я вызову слесаря! Серьезно! Ясмина медленно встала. Ноги слушались отвратительно. Пройдя в прихожую, повернула замок. Подруга едва не сбила ее с ног. Взлохмаченная, запыхавшаяся, в черной кожанке поверх откровенного топа. Ее темные глаза, обшарили лицо хозяйки, что-то выискивая, словно проверяя, все ли в порядке. Но ничего в порядке не было. — Твою ж мать, — выдохнула Катя, влетая внутрь и захлопывая дверь ногой. — Я ему звонила. Вы расстались? Он подтвердил, гад. Сказал, ты ушла. Сказал, что вы поговорили. Какое, в жопу, поговорили?! Я ему такого наговорила, он у меня год отплевываться будет. Она говорила быстро, захлебываясь словами, и одновременно обнимала подругу. Крепко, по-медвежьи, стискивая так, что хрустнули позвонки. От нее пахло улицей, потом и сигаретами. Живой запах. Настоящий. Девушка обмякла тряпочкой в этих объятиях. Ощутила, как Катино сердце колотится где-то под ребрами.— Ты как? — Она отстранилась, вглядываясь в лицо. — Ты чего молчишь? Плакала? — Нет. — А почему глаза как стекляшки? Катя всегда говорила прямо. Это в ней и бесило, и спасало. Сейчас она говорила, а сама уже тащила подругу на кухню, усаживала на табуретку. — Сиди. Я чай сделаю. Хотя какой чай. Водка есть? — Не хочу. — А я тебя не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ты сейчас вообще ничего не хочешь, я тебя знаю. Так и будешь сидеть и втыкать в стену, пока не рассыплешься на молекулы. Так не пойдет. Подруга гремела посудой, открывала холодильник, шорхалась по кухне. Она была слишком громкой, слишком быстрой, слишком уж живой для этой квартиры-склепа. — Нашла. — Бутылка бренди глухо стукнула о стол. — Не хочешь пить — пей чай. Но сидеть и киснуть я тебе тут не дам. Она села напротив. Разлила янтарный напиток по двум граненым стаканам. Одну из них придвинула подруге, другую взяла сама. — Давай. За то, что он мудила этакий. Яся так и не притронулась к стакану. Смотрела сквозь девушку, туда, где обои начали отходить от стены. Катя выдохнула, выпила одна. Поморщилась. Помолчала пару минут, собираясь с мыслями — Слушай, — начала она более тихим голосом. — Ты как сама? Только давай честно. Не надо мне тут “я в порядке”. Ты выглядишь как призрак. Будто тебя уже и нет. — Нормально, — голос чужой, сухой, как прошлогодняя трава. — Ага. Оно и видно. “Нормально” — это когда человеку хреново, но он старательно делает вид, что все окей. Девушка пожала плечами. Жест получился до ужаса вялым, неуверенным. — Я устала. — От чего? Ты же ничего не делала. Ты сидела тут как сыч. Это не усталость. Это шок. Ты в шоке, подруга. Ты отключилась, чтобы не сойти с ума. Я понимаю. Но так нельзя. Нельзя просто взять и выключить себя. — Почему нельзя? — спросила тихо. — Вполне себе можно. Катя посмотрела на нее долгим взглядом. Взяла ее руку в свою. Ладонь у нее была горячая, сухая, шершавая. Живая. — Потому что, когда ты включишься обратно, будет больно. Пиздецки больно. И лучше, чтобы в этот момент рядом кто-то был. Например, я. Ясмина молчала. Смотрела на их переплетенные пальцы. Своя ладонь казалась чужеродной, бледной, невзрачной на фоне загорелой кожи подруги. — Так! — она хлопнула кулаком по столу, отчего стаканы покачнулись. — Сидеть и киснуть здесь мы не будем. Поехали! — Куда?! — Ко мне на дачу. Точнее к моим знакомы. Сегодня же Лиго, забыла? Костры, прыжки, венки и прочая языческая чепуха. Ну поехали… Она отдернула руки. Посмотрела на девушку так, словно та предложила прыгнуть с крыши не меньше. — Ты с ума сошла?! Там людей тьма! — Конечно, — кивнула. — Дофига людей. Шумных, пьяных, и до ужаса веселых. — Не хочу, — сказала Ясмина, и в ее голосе впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию. Раздражение. — Не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы на меня смотрели, спрашивали, жалели. Я не хочу всего этого! — А тебя никто и не будет жалеть, потому что никто ничего не знает, — отрезала Катя. — Скажем, что ты приболела, на худой конец. Но вообще, там такой муравейник сегодня, что до тебя никому дела не будет. Просто костер, просто ночь, просто не дома. — Мне нормально и дома! — Тебе не нормально! — подруга повысила голос. — Да ты тут скорее в гроб ляжешь заживо! Воздуха нет, сама сказала. Дышать нечем. А там поле, там лес, там ветер. Там можно продышаться! — Я устала, Кать. Правда. Я не хочу никуда ехать. Оставь меня. Она отвернулась к окну. Город жил своей жизнью, а ей хотелось лишь единственного — чтобы ее оставили в покое. Чтобы эту пустоту внутри ничем не заполняли. Чтобы не пытались ее растормошить, разбудить, заставить чувствовать хоть что-то. Подруга молчала минуту. Потом встала, подошла к окну. — Помнишь, как мы на первом курсе ездили на Разнас? — спросила она вдруг. — Там тоже и костер жгли, и на зимнюю рыбалку ходили. Ты тогда с этим… с гитаристом целовалась, а он потом в прорубь грохнулся. — Не хочу вспоминать… — А я хочу! Потому что тогда было весело. И ты была живой. Смеялась так, что птицы в лесу рассыпались подальше от нас. — она подошла вплотную, осторожно заглянула в в глаза Яси. — Сегодня ночь, когда можно все сжечь. Понимаешь? Все. Лиго — это же не просто праздник. Это когда вся старая хрень сгорает в костре. Обиды, страхи, боль, предательство — все в огонь. И наутро ты просыпаешься другой. Или хотя бы живой. Ты же не хочешь навсегда остаться здесь, в этой квартире, с этим воздухом? Девушка молчала. Смотрела в Катины глаза, в которых горел тот самый огонь, о котором она говорила. Катя всегда горела. Всегда жила на полную. И сейчас она предлагала ей хоть немного этого огня. — Я не могу, — прошептала в итоге она. — Можешь. Просто скажи “да”. Тебе ничего не нужно будет делать. Просто побыть там. Посидеть у костра. Посмотреть на огонь. А если захочешь — сожжешь что-нибудь. Например, его фотку. У тебя же есть его фотки? Она дернулась, будто от удара. — Я не хочу жечь ничьи фотки. — Ну и не надо. Просто поедем. Пожалуйста… Катя никогда не просила. Она брала, убеждала, но не просила. А тут попросила. Ради нее. Она посмотрела на свои руки. Потом на рюмку с так и нетронутым коньяком. Потом в окно. — Там правда ветер? — спросила она тихо. — Поле, небо звездное — не то что здесь, в каменных джунглях. — Подруга мечтательно зажмурилась. — Ветра почти нет, да и сам костер греет. — У меня нет венка. Катя замерла на секунду, а потом расплылась в улыбке — той самой, от которой у нее лучики вокруг глаз собирались. — Да на месте сплетем. Трава еще зеленая, не пожухла. Поехали, а? Прямо сейчас. Там ребята уже и костер запалили, наверное. Музыка будет. Можно будет танцевать, или не танцевать, или сидеть и смотреть. Как захочешь. Все что угодно, но только не дома. Долгая пауза повисла в кухне. Слышно было, как в холодильнике заурчал мотор, как где-то далеко за стеной заиграла музыка — соседи смотрели телевизор. — Ладно, — слово упало в тишину, как камень в воду. — Что — ладно? — не поверила Катя. — Ладно, я поеду. Но если мне станет невыносимо — я уеду. Одна. — Уедешь. Хоть сейчас. Хоть пешком. Я такси поймаю, денег дам. Но сначала ты посмотришь на огонь. Обещай мне. — Нечего обещать. — И то верно. — Катя обняла ее, быстро, порывисто. — Иди одевайся. Кофту только возьми на всякий случай, к утру посвежеет. И купальник, если хочешь. Там речка рядом, некоторые купаются, когда разгоряченные. Глупости, конечно, но традиция, ничего не попишешь. Ясмина ушла в комнату, механически открыла шкаф, достала джинсы, старый кардиган, длинные носки. Руки двигались сами, пока в голове билась одна мысль: “Зачем я все это делаю?”. Но она уже натягивала одежду. Искала ключи. Выключала свет в кухне, и взгляд ее упал на телефон, все еще лежащий на столе с тремя непрочитанными сообщениями. Она оставила его на столе. Не сейчас. Может быть, никогда. — Готова? — Подруга стояла в прихожей, уже открыв дверь, и в проем врывался тот самый воздух — душный, тяжелый, городской. — Нет, — честно ответила она. — Отлично. Поехали. Дверь захлопнулась за ними, и квартира в миг опустела. А на столе остались две рюмки — полная и пустая. И тишина, которая стала чуть менее густой, но все равно давила на стены, ожидая возвращения своей хозяйки.

***

      Они вышли из подъезда, и в лицо ударило вечернее тепло. Воздух был плотный, прогретый за день, с привкусом асфальтовой пыли и выхлопов. Яся вдохнула и поняла, что за несколько часов в квартире успела отвыкнуть дышать. — Нормально? — Девушка взяла ее под локоть. Она кивнула. Руки все еще дрожали, но она сжала их в кулаки, спрятала в карманы джинсов. Катя ничего не сказала — только прибавила шаг, увлекая за собой. До остановки автобуса шли молча. Город жил своей обычной предпраздничной жизнью — из открытых окон неслась музыка, компания парней во дворе жарила шашлыки, дым тянуло вверх, в розовеющее небо. Трещины в асфальте, окурки, прошлогодние листья, забившиеся в стоки. Автобус пришел быстро, набитый людьми с сумками-холодильниками, с пакетами, из которых торчали бутылки и зелень. Все ехали за город. Катя втиснулась к окну, Яся застыла у поручня, глядя в запотевшее стекло. — Садись, — Катя дернула ее за рукав, усаживая на освободившееся место. — Ехать долго. Автобус тронулся, и город поплыл за окном. Район за районом — сначала спальные кварталы с одинаковыми девятиэтажками, потом частный сектор с покосившимися заборами и цветущей сиренью, потом склады, гаражи, пустыри. Яся смотрела, как мелькают остановки, названия которых она знала наизусть. Они часто ездили здесь. С ним. В прошлом году тоже ездили на Лиго — к его друзьям, на озеро. Она тогда сплела венок, а он хохотал и говорил, что она напоминает русалку. — Смотри, — подруга ткнула ее в бок. — Какое солнце. Солнце висело еще достаточно высоко, но свет уже стал золотистым, мягким, предвечерним. Длинные тени от деревьев тянулись через поля, и в этих лучах даже пыль на стекле казалась густо-золотой, почти мёдом. — Красиво, — сказала она. Просто чтобы что-то сказать. Катя болтала без умолку — про работу, про Вовку, который опять написал после месяца молчания, про новую серию сериала, про планы на лето. Яся кивала в такт, не вслушиваясь. Голос подруги был как фон, как шум колес, как гул мотора — привычный, теплый, совершенно не требующий ответа.       Она смотрела в окно. Кончился город, потянулись бескрайние поля. Высокие, плотные, уже слегка “серебряшиеся” пшеничные колосья, да вкрапления ярко-желтого рапса. Вдалеке виднелась полоска леса — темная, зубчатая на фоне светлого неба. Воздух будто стал другим — чище, без жуткой бензиновой горечи. Просто глядя на открывшиеся просторы она почувствовала запах, хотя окна точно были закрыты — пахло травой. — Через пять остановок будем сходить. — объявила Катерина. — Пересядем на электричку. А там уже рукой подать.       Они сошли на маленькой платформе с ржавой крышей и облупленной лавочкой, на которой сидели люди с рюкзаками. Кто-то уже был пьян и громко пел, кто-то дремал, положив голову на сумку. Вечерний свет лежал на всем мягко, по-летнему, и даже облупившаяся краска казалась уютной. Электричка подошла шумная, вагоны были полны, но они нашли место — у окна, напротив друг друга. Катя сразу достала сидр, открыла бутылку, протянула девушку. — Глотни. Станет легче. Яся взяла бутылку. Стекло было прохладным, покрылось каплями конденсата. Она сделала маленький глоток — кисло-сладко, пузырчато. Почти не чувствовала вкуса. — Молодец, — кивнула подруга и забрала бутылку обратно. В вагоне было душно, пахло потом, травой из открытых окон и еще шашлыком, наверное, кто-то вез готовое. Ребенок через проход капризничал, мать успокаивала его леденцом. Две подружки рядом красили губы, глядя в зеркальце, и хихикали, обсуждая парней. Она смотрела на все это и чувствовала себя невидимкой. Как будто ее нет в этом вагоне, в этом вечере, в этой жизни. Поезд качнуло на стрелке, и перед глазами мелькнуло: его кухня. Утром. Он стоит у плиты, жарит яичницу, в одних трусах, лохматый после сна. Она подходит сзади, обнимает, утыкается носом в спину. От него пахнет сном и чуть-чуть потом. Он оборачивается, целует ее в макушку и говорит: “Иди садись, сейчас будет готово”. Моргнула. Картинка погасла. Посмотрела на свои руки. Пальцы сжимали колено так, что побелели костяшки. Она заставила себя разжать их. Потом перевела взгляд в окно. — ...а он мне такой говорит: “Ты просто не хочешь меня слушать ”, — Катя продолжала рассказывать про Вовку. — Представляешь? Я не хочу его слушать! Это он не говорит, а я тут еще и виновата. Девушка кивнула. В открытое окно влетел ветер — теплый, пахнущий далекой водой. Он шевельнул волосы, остудил вспотевший висок. Яся прикрыла глаза, подставив лицо. — Скоро приедем. Вон уже костры виднеются. Яся открыла глаза. За полем темнела полоса леса, и над ней уже зажигались первые огни. Небо наливалось синим, глубоким, прозрачным. — Как ты? — спросила вдруг Катя тихо. — Нормально. И впервые за вечер ей показалось, что это не совсем ложь. Она снова отвернулась к окну. Поле кончилось, начался лес — сосны, высокие, прямые, с рыжими стволами. Между ними мелькали просветы, и в одном из них, далеко-далеко, еще горело солнце. Электричка замедляла ход. — Наша, — девушка вскочила, схватила сумку. — Погнали. Они вышли на маленькую платформу, затерянную в лесу. Вокруг было тихо — только птицы, только ветер, только далекий шум толпы где-то вдалеке. Ясмина ступила на землю, и ноги будто вспомнили, что такое трава. Мягко, пружинисто, совсем не как асфальт. — Туда, — Катя махнула рукой в сторону тропинки, уходящей в лес. — Слышишь? Уже жгут. Яся прислушалась. Из темноты леса доносился запах дыма. Лёгкий, едва уловимый, но настоящий. Они не спеша пошли по тропинке, и лес сомкнулся над ними.

***

      Вильнула тропинка межд сосен, и вдруг лес кончился — резко, будто обрубленный ножом. Девушки вышли на край огромного поля, и Ясмина на секунду замерла. Пространство уходило вниз к реке, и было все в огнях. Костры горели повсюду — один большой — в центре, чуть поменьше вокруг, и маленькие, по краям и у самой воды. Их было так много, что казалось, будто звезды свалились с неба. Языки пламени плясали в темноте, бросая оранжевые блики на лица, на деревья, на воду. Воздух здесь был другим. Совсем другим. Он пах дымом — густым, сладковатым, въедливым. Пахло травой, нагретой за день и теперь остывающей под вечерним небом. Пахло рекой — тиной, влагой, прохладой. — Ну как? — Катя толкнула ее плечом. — Я же говорила. Яся не ответила. Она смотрела на костры. Гул голосов доносился снизу — многоголосый, пьяный, счастливый. Кто-то пел под гитару, но слов было не разобрать, только мелодия, простая и грустная, вопреки празднику. Где-то заливисто смеялась девушка, смех был громкий, и ему вторил басовитый мужской хохот. Из нескольких динамиков, притащенных кем-то на поле, орала музыка. — Идем! — Подруга схватила ее за руку и потащила вниз по склону. — Где-то там наши, мы услышим. Трава была по колено, мокрая от вечерней росы. Яся чувствовала, как холодные капли оседают на джинсах, как стебли щекочут ноги сквозь ткань. Она шла за Катей, глядя под ноги, чтобы не наступить в ямку и ненароком не подвернуть ногу. Но краем глаза все равно смотрела на огонь. Он притягивал взгляд, как магнит. Вокруг костров сидели люди. Кругами, кучками, парами. Кто-то на пледах, кто-то прямо на траве, кто-то притащил складные стулья и сидел в них вальяжно. Бутылки, стаканы, еда на салфетках — все это мелькало в свете огня, выхваченное из темноты то тут, то там. — Катюха! — заорали откуда-то слева. Из полутьмы вынырнул парень в клетчатой рубашке, лохматый, и очень довольный. Он схватил девушку в охапку, поднял, закружил. Она визжала и смеялась, колотила его по спине. — Вовка, пусти! Придурок, задушишь ведь! — А это кто? — парень уставился на Ясю, все еще держа Катю в полуобъятии. — Подруга моя, Ясмина. Мы с ней. — Здорово, — парень кивнул, не отпуская девушку. — Пошли к нам, у нас там костер — громандный! И гитара есть. И Валька самогон притащил, но это секрет, вы не говорите никому. — Само собой, — Она подмигнула Ясе и потащила ее за парнем.       Они миновали еще несколько костров. Возле одного какой-то парень играл “Батарейку”, и ему подпевали, жутко фальшиво, но весело хохоча. Возле другого пьяная компания водила странный хоровод. У третьего народ просто молча сидел, глядя в огонь, и по ощущению Ясмины это было самое правильное. Их костер оказался чуть в стороне от других, поближе к реке. Небольшой, но очень жаркий — пламя облизывало сухие поленья, выстреливая искрами вверх. Вокруг сидели шестеро — две девчонки в дубовых венках, парень в причудливой вязаной шапке, несмотря на общую жару, и еще пара неразличимых в темноте фигур. — Это Катя, это Ясмина, — представил их Вовка. — Присаживайтесь, места много. Катька плюхнулась на траву рядом с девчонками, тут же втянувшись в разговор — и про венки, и про то будет ли сегодня кто-то прыгать через костер, и про какого-то Мартиньша, который обещался приехать и не сделал этого. Яся так и осталась стоять. Она не знала, куда пристроиться. Как быть среди всех этих живых людей, которые смеялись, разговаривали. — Садись, чего мнешься? — позвал парень в шапке, похлопав по траве рядом с собой. Девушка покачала головой: — Я постою. — Она отошла чуть назад — так, чтобы быть рядом, но вне общего круга. Чтобы видеть и чувствовать костер, но не чувствовать на себе взглядов других. Прислонилась к стволу старой сосны. Кора была шершавая, теплая — за день нагрелась, и еще не остыла. Пламя жило своей жизнью. Оно двигалось, дышало, менялось. То взмывало вверх, вытягиваясь острым язвком, то припадало к земле, облизывая угли. Искры взлетали в черное небо и гасли, так не долетев до звезд. Что-то потрескивало, пощелкивало, пело тонкими голосами. Она смотрела и не могла оторваться. Вокруг смеялись, разливали по стаканам, передавали друг другу еду. Кто-то затянул песню, кто-то подхватил. Катя хохотала так, что эхо летело к реке. Впервые за этот длинный, словно бесконечный вечер Ясе показалось, что внутри что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Как будто лед треснул — тоненько, едва-едва заметно. Огонь плясал, и в его танце не было ни лжи, ни обещаний, ни предательства. Он просто горел. Сжигал то, что ему давали. Превращал дерево в тепло и свет. — Не замерзнешь? — Катя подошла неслышно, встала рядом. Протянула бутылку сидра. — Глотни хоть. Яся взяла бутылку. Тяжелое стекло, теплое от чьих-то рук. Сделала глоток. Обжигающе, горько, с дымным послевкусием — или это просто костер рядом? Тепло разлилось по груди, стекло в живот. Хорошо. — Нормально, — сказала она. Катя посмотрела на нее, на костер, снова на нее. Ничего не спросила. Просто стояла рядом, плечом к плечу.

Tiesa, tiesa, ne meliņi, līgo, līgo

Vecu ļaužu valodiņa, līgo, līgo

Vecu ļaužu valodiņa, līgo

Вдалеке, у большого костра, грянуло дружное “Лиго! Лиго!”— десятки голосов, и эхо пронеслось над полем, рекой, и скрылось в лесу. — Сейчас пойдут через костер прыгать. Типо, очищение. — Звучит страшно. — Так не прыгай, если не хочешь. Можно просто посмотреть. Яся кивнула. Она и смотрела. Смотрела, как люди разбегаются и прыгают — кто ловко, кто смешно, кто с визгом, кто с матом, все-таки обжегшись. Смотрела, как пламя на миг припадает под телами и взмывает снова, будто проглатывая их и выпуская обратно. Смотрела, как тени пляшут на траве, как ночь становится живой. И в какой-то момент ей показалось, что она тоже хочет прыгнуть. Но она не пошевелилась. Где-то внутри, под ребрами, копошилось что-то темное и тяжелое. То, что она привезла с собой из города. То, что лежало непрочитанным в телефоне. То, что не давало дышать полной грудью. Огонь смотрел на нее в упор и не обещал ничего, кроме тепла. И этого было достаточно.

***

      К главному костру, что горел в центре потихоньку стекались люди, как ручьи стекаются в реку. Огромный, выше человеческого роста, он полыхал так, что небо над ним дрожало и плавилось. Искры взлетали до самых звезд и гасли, не долетев, а может, наоборот — становились звездами, кто знает. В этом свете лица людей казались золотыми, тени — черными, а трава под ногами — изумрудной. Катя тащила ее за руку, проталкиваясь сквозь толпу. — Надо еще ближе! — Кричала она, оборачиваясь. А Яся дала себя тащить. Полупустая бутылка все еще была у нее в руке — тяжелая и теплая. Она даже не заметила, как выпила половину. В голове было странно — мысли путались, а ноги вдруг стали ватными. Девушки остановились шагах в десяти от костра. Жар ударил в лицо, сухой и плотный, как стена. Ясмина зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и не смогла оторваться. В глубине огня, в самом сердце, было белое, нестерпимо яркое ядро, и туда, в это ядро, падали толстые ветки, превращаясь в угли за секунду. Треск стоял такой, что закладывало уши. Вокруг бегали люди. Не ходили — именно бегали, кружили, хохотали. Кто-то держался за руки, кто-то плясал в одиночку, задрав голову к небу. А некоторые прыгали. Девушка смотрела, как они разбегаются — и влетают в стену огня. На миг фигура исчезала в пламени, силуэт становился черным на фоне белого жара, и казалось, что человек сгорает, исчезает, превращается в ничто. А потом вылетал с другой стороны, живой, смеющийся, и падал в траву, чтобы через минуту вскочить и прыгнуть снова. — Видишь? — Катя трясла ее за плечо. — Это же просто! Главное — не бояться. — Я не боюсь. И правда, она не боялась огня. Она вообще ничего не чувствовала, кроме странного оцепенения, в котором жар костра смешивался в теплом сидра и превращался в одно большое “все равно”. — Тогда идем! — подруга тянула ее дальше. Яся выдернула руку. — Не пойду. — Почему? — Я не хочу. Катя посмотрела на нее долгим взглядом. В свете костра ее глаза блестели, как у кошки. — Ты просто смотришь, да? — спросила она тихо. — Так и будешь всю жизнь смотреть, как другие живут? Она отвернулась. Слова подруги попали куда-то, где еще не было льда, — в живое, в больное. Она хотела ответить, но не нашла слов. — Ладно, — вздохнула. — Стой здесь. Я быстро. И подруга побежала к костру, влилась в круг бегущих, затерялась среди теней и искр.       Ясмина осталась одна. Стояла и смотрела, как люди исчезают в огне и возвращаются обратно.

Jāņu naktī meitas gāja, līgo, līgo

Raganāsi, vilkacēsi, līgo, līgo

Raganāsi, vilkacēsi, līgo

Бутылка в руке была пуста — она допила последний глоток, не заметив. Кто-то задел ее плечом, извинился, побежал дальше. Кто-то крикнул “Лиго! Лиго!” прямо в ухо, и она даже не вздрогнула. Она смотрела на огонь. И вдруг увидела его. Там в пламени. То, как он улыбался. То, как он проводил рукой по ее волосам. Да, даже то, как он сказал “Я могу это объяснить”. — С-сука, — тихо, почти беззвучно выдохнула девушка. Она смотрела на огонь и думала о том, что даже не закричала на него. Даже голоса не повысила. Просто сидела, смотрела на его телефон, слушала его и кивала. Как дура. Как тряпка. Как та, кто заслужила, чтобы ей изменяли. — Нет, — сказала она вслух. Мимо пробежала девушка в венке, обернулась, улыбнулась, побежала дальше. Он не имел права. Не имел права делать это с ней. Не имел права врать, обещать, смеяться с ней на кухне, спать с ней в постели, а потом говорить другой, что это “ненадолго”.       Она разжала пальцы. Аккуратно поставила бутылку на траву. Ровно так, чтобы не упала. Сделала шаг вперед, потом еще один. Люди будто расступались перед ней, но она так и не видела их. Видела только огонь, только эту стену жара, которая звала, ждала и обещала. Подруга вынырнула откуда-то сбоку, хватая за руку. — Ты куда? — Прыгать. — Ясенька, погоди, может, не надо? Я же не всерьез… Ты не обязана. Яся посмотрела на нее. Девушка была встревожена — по-настоящему, глаза испуганные, губы сжаты. — Я хочу. В кругу прыгающих было жарко, мокро и душно. Воздух плавился, обжигал легкие. Кто-то смеялся, кто-то подхватил песню, кто-то просто дышал со свистом, разгоняясь перед прыжком. Две девчонки перед ней прыгнули вместе, держась за руки, — их смех растаял в пламени. Парнишка в выгоревшей на солнце футболке разбежался, прыгнул высоко-высоко. Теперь ее очередь. Она стояла перед ним и смотрела в его сердце. Белое ядро пульсировало, дышало, ждало. И в голове вдруг стало тихо. Совсем тихо. Ни мыслей, ни страха, ни боли. Только этот жар на коже и гул в ушах. Она вспомнила его лицо в последний раз. Мокрые волосы, полотенце в руке, виноватые глаза. И свой голос: “Скажи ей, что это больше не ненадолго”. Она могла бы закричать. Могла бы швырнуть в него чем-нибудь. Могла бы разбить телефон, поцарапать лицо, устроить сцену, чтобы соседи вызвали полицию. Могла бы хоть что-то. Но она просто ушла. Ушла, потому что внутри что-то сломалось и перестало качать кровь. Потому что легче было ничего не чувствовать, чем чувствовать это. — Эй, прыгать вообще собираешься? — крикнул ей кто-то сзади. Ясмина сделала шаг назад, разгоняясь. В три шага она достигла края кострища, оттолкнулась и прыгнула в стену огня. В ту же секунду мир исчез. Глох звук — смех, музыка, треск костров — все пропало, будто кто-то замьютил звук. Остался только гул, низкий, вибрирующий, словно трансформатор. Нестерпимый жар обжег лицо, руки, грудь, пробрался под одежду. На миг девушке показалось, что она горит заживо. Что она просто искра, просто свет, просто ничто. И в этом мире не было ни его, ни лжи, ни боли. Только огонь. Только очищение. А потом она вылетела с другой стороны. Ватные ноги коснулись травы, подкосились, заставляя ее рухнуть на колени, и тихо вдохнула — жадно, со всхлипом. Воздух оказался холодным после жара, и от этого перехватило горло. Кто-то подхватил ее под мышки, поставил на ноги. — Цела? Жива? — Катино лицо плыло перед глазами, расплывалось, двоилось. Яся кивнула. Хотела ответить, что “нормально”, но губы не слушались абсолютно. Она стояла на траве, в нескольких метрах от костра, и чувствовала, как по лицу градом текут слезы. Она даже не плакала — они текли сами, не спрашивая, как вода из переполненного сосуда. — Яська… — Подруга обнимала ее, гладила по спине и что-то шептала. А девушка смотрела на свои руки. Они мелко, противно, неудержимо дрожали. Да, все тело было будто в ознобе. Внутри, там, где всю неделю лежал тяжелый холодный лед, вдруг хрустнуло. Тонко, едва-едва слышно. Не боль — нет, до боли еще далеко. Просто движение. Просто знак, что лед — не вечен. Что он может таять. Она прижалась лбом к Катиному плечу и закрыла глаза. За спиной грохотал костер, кричали люди, смеялись, пели, жили. А она стояла в центре этого мира, живая, целая, и чувствовала, как по лицу текут слезы, которых она не разрешала себе весь этот долгий, бесконечный вечер. — Я прыгнула, — прошептала она в Катино плечо. — Да, — Катя гладила ее по голове. — Я видела. Молодец. — Я не думала, что смогу. — Ты много чего можешь. Где-то снова крикнули “Лиго!” — сотни голосов, и эхо покатилось над полем, над рекой, над лесом, ушло в ночь.

Jāņi, jāņi šovakar, līgo, līgo

Kam tie Jāņi piederēja, līgo, līgo

Kam tie Jāņi piederēja, līgo

      Народ медленно стекал к реке. Трава здесь была низкой, примятая сотней ног, а у самой кромки воды возвышались ивы — старые, с длинными размашистыми ветвями, свисающими до самой земли. Чуть поодаль, на пригорке, темнели дубы и березы — их листья в свете костров отливали золотом. Костры по берегу реки горели реже — люди предпочли большую поляну, сюда же приходили влюбленные парочки, что хотели уединиться, да девы с венками. Катя притащила ее сюда, когда она подуспокоилась после прыжка. Слезы высохли сами, оставили за собой лишь соленую корку на щеках и не привычную легкость в груди. Пустота? Нет, она никуда не делась. Только теперь она была другой. Будто в ней появился воздух. — Садись, — подруга плюхнулась на траву у самой воды, прям в росу, не думая о штанах. — Щас будем колдовать. Ясмина села рядом. Роса чувствовалась даже сквозь джинсы. Хорошо так. Отрезвляюще. Девушка порылась в своей безразмерной сумке и извлекла оттуда два помятых, сплетенных явно не сегодня венка. Протянула один. — Держи. Я вчера сплела, но ты, наверное, захочешь свой. Она взяла венок, покрутила. Цветы уже подвяли, но она разглядела васильки, белые бутончики ромашек, зверобой в темными точками на лепестках, веточка крапивы. И листья березовые, мелкие, словно сердечки. Все это было перевито колосками ржи, гибкими и тонкими, будто нити. — А зачем она? — спросила, нежно касаясь крапивы. — Оберег — Катя пожала плечами. — Крапива — оберегает от ведьм и сглаза. Береза — женское начало, плодородие. Чтобы год хорошим был, чтобы все росло. Ну, и мы заодно. — Красиво. — Венок и правда был красив — неброская лесная красота. Подруга усмехнулась. — Но ты и свой сплести можешь. Я собрала трав. Яся взяла в руки стебель липы. Принюхалась. Запах был сладким, чуть душный — самый наверное летний запах на свете. — В нашей традиции, — начала девушка тоном заправского экскурсовода, — венок плетут так, чтобы он держался всю ночь. Чтобы не рассыпался, пока танцуешь. И чтобы в нем было все, что нужно: липа — для нежности, зверобой — от сглазу, васильки — для красоты. — Откуда ты все это знаешь? — Бабушка рассказывала. Она у меня латгалка. В их семье всерьез традици чтли. Я до сих пор каждое Лиго венок плету. Сначала носишь венок на голове, всю ночь, а в полночь пускаешь по воде. — Зачем? — Омите говорила, что так желание попадет к Янису. — К кому? — Понятия не имею. Она всегда говорила “к Янису”, а я никогда не спрашивала. В детстве как-то проще принимаешь, что в самую короткую ночь года есть кто-то, кому можно доверить желание. Яся посмотрела на темнеющее небо. До полуночи было еще далеко — солнце только село, ночь только начиналась. — А если я не верю? — спросила она тихо. — Ну и не верь. Цветы же не обидятся. И Катя показала — как скручивать стебли, как вплетать новые, закреплять лозой, чтобы форму держал. Ее пальцы двигались быстро и ловко, видно, что она делала это всю жизнь. Яся смотрела, пыталась повторить, но выходило до смешного криво — ромашки вываливались, колосья ломались. — Не так, — подруга вправила обратно выпавший василек. — Держи крепче, но не дави. Они живые, чувствуют. — Цветы не чувствуют, — механически оспорила. — А вот и чувствуют. Ты просто не умеешь слушать. Девушка подняла глаза. Катя смотрела на нее серьезно, без обычной усмешки. — Ты сейчас про цветы или про меня? — спросила тихо. — Про все и сразу. Они замолчали. Река текла мимо — темная, почти черная, только в ней отражались первые звезды.

Es saviju vainadziņu, līgo, Jānīti

Trejdeviņiem ziediņiemi, līgo

Kad uzliku galviņāi, līgo, Jānīti

Atspīd visa pasaulīte

Ясмина снова уставилась в свое плетение. Оно получалось некрасивое, корявое, но это было ее. Сделанное ее руками. Она вплетала васильки — синие, яркие, и зверобой, и липовый лист, который все норовил выпасть. А основу делала из березовых веток — они гнулись легко, слушались. — Красиво получается, — сказала Катя. — По-своему. Девушка вплела последний цветок, закрепила лозой и подняла венок на вытянутых руках. Смотреть на него было странно — как на что-то чужое и свое одновременно. Когда венок был готов, подруга оглядела его и кивнула. — А теперь надевай. И не снимай до полуночи. Так надобно. — Знаешь, что я загадаю? — спросила она, глядя на реку. — Что? — Чтобы Вовка уж наконец определился. Или отвалил с концами. Надоело уже висеть в подвешенном состоянии. — А если венок утонет? — Значит, отвалит. Тоже неплохо. Они посмеялись — тихо, коротко, но это был смех. Настоящий. Яся удивилась звуку собственного голоса. Она помедлила, потом подняла руки и осторожно опустила венок на голову. Он лег чуть криво, травы щекотали лоб, виски. Поправила — стало лучше. Цветы касались волос, пахли медом и летом. — Хорошо, — сказала Катя. — Пошли к костру, покажу тебя людям. — Не надо людей. — Надо. Ты в венке — королева. Люди должны видеть. Катя надела свой венок — ровный, пышный, с узором — и потянула Ясю за руку.

***

      Подруги вернулись к большому костру, и ночь продолжилась. Ясмина плохо помнила эти часы потом. Они слились в одно — музыка, смех, отблески огня на лицах, руки протягивающие бутылку пива, чьи-то тосты, песни. Катька исчезала и появлялась, хохотала, танцевала, знакомила ее с кем-то — имена не задерживались, пролетая мимо. Девушка уже допила сидр раньше, но теперь уже держала стакан с темным, пенящимся напитком, и делала редкие глотки. Оно мягко обволакивало горло. Венок на голове приятно давил на голову. Иногда ловила себя на том, что улыбается. Совсем немного, уголками губ. Просто кто-то рядом рассказывал смешную историю. Просто искры от костра летели в небо и становились звездами. Раз увидела парочку, целовавщуюся у соседней березы — парень прижимал ее к стволу, она смеялась, запрокинув голову, венок на ней сполз куда-то набок. Яся отвернулась. Странно, внутри должно было кольнуть горькими воспоминаниями о том, как они целовались когда-то. Но нет, только легкая тень, и та растаяла в тепле костра. Подруга подсела к ней, запыхавшаяся, да раскрасневшаяся. — Ну ты как? — Нормально. — Скоро полночь. Пойдем к реке? — Угу. Она посмотрела на небо. Появилось больше звезд, а луна приблизилась к закату, отражаясь в воде.

***

      И вот они вновь на берегу, там же, где сидели, плели венки. Но теперь здесь по ощущению собрался весь народ — девчушки стайками, парами и поодиночке подходили к воде, шептали что-то, опускали венки на воду. Течение подхватывало их, уносило в темноту. — Омите говорила: если венок уплывет — твое желание сбудется, — сказала Катя, глядя на девушек. — Если утонет — не судьба. Будет крутиться на месте — значит, сама не знаешь, чего хочешь. Или боишься признаться себе. Лучше задуматься. Ясмина сняла венок с головы. Цветы за несколько часов поникли, но все еще пахли липовым медом, зверобоем, чуть горьковатой крапивой. Покрутила его в руках. Подруга уже стояла у воды, ждала. Она подошла к ней. — Готова? Кивнула. Она не знала, готова ли. Но крепко держала венок.

Visa zāle noziedēja, līgo, Jānīti

Jāņu dienas gaidīdama, līgo

Papardīte tā ziedēja, līgo, Jānīti

Pašā Jāņu vakarāi

Pašā Jāņu vakarāi, līgo, Jānīti

Sudrabiņa ziediņiemi

Катя постояла еще с минуту, глядя на реку, потом опустила свой венок. Тот сразу поплыл, быстро подхваченный течением. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте. Затем обернулась, помахала девушке и ушла к кострам — оставила ее одну, думать. Яся осталась на берегу. Смотрела на венок в руках. На цветы, на березовые ветки, которые так старательно скручивала. — Не буду ничего загадывать, — сказала она вслух. — Потому что это глупо. Река молчала. — Желания не сбываются, — с горечью добавила. — Проверено. Речные воды оставались безмолвными. В этом безмолвии не было осуждения, лишь тихое принятие. Она поднесла венок к лицу, глубоко вдохнула. Запах густой, живой, настоящий. И от него внутри что-то дрогнуло. Совсем слабо, как та трещина после прыжка через костер. Всплыла мысль. Даже не словами — чувством. Теплым, тоскливым, и очень-очень тихим: “Я хочу перестать ощущать эту пустоту” Мысль была не ее. То есть ее, конечно, но она пришла откуда-то изнутри, из того места, которое она старательно замораживала весь вечер. Пустота хотела уйти. Оказывается, пустота тоже умеет хотеть. — Пусть будет так. — в смирении прошептала Яся. Подошла к воде. Замерла на самом краю, где трава кончалась и начинался мокрый песок. Холодная вода лизала носки кед. Она не стала шептать желание. Не стала закрывать глаза. Просто наклонилась и опустила венок на воду. Тот лег на поверхность, покачался, расправил листья. Васильки потемнели от воды, березовые листья блестели. И замер. Яся смотрела, как он кружится на одном месте. Вода толкала его вперед, но он не плыл — возвращался обратно, описывал круги, цеплялся за невидимую преграду. Раз. Другой. Третий. — Ну давай, — прошептала. — Плыви. Венок крутился. Не уплывал. Как будто не хотел уходить. Как будто что-то держало его здесь, у этого берега, у этих ног. Или он ждал чего-то. Или она сама не отпускала. Яся смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не злость, нет. Почти смех. Горький, сухой. — И ты туда же, — сказала она венку. — Застрял, да? Не можешь двинуться дальше? Венок крутился. Где-то далеко грянули фейерверки — красные, зеленые, золотые — рассыпались над рекой, на секунду осветили воду. В этом свете Яся увидела, как венок вдруг дернулся, выровнялся и медленно, очень медленно поплыл по течению. Она смотрела ему вслед. Васильки мелькнули в последний раз среди отраженных искр — и исчезли. Он уплыл. А она стояла на берегу одна и смотрела туда, где только что он крутился. Там, где она оставила свое не загаданное желание. Она не знала, утонет он или доплывет до другого берега. Не знала, сбудется ли то, что она не решилась сказать вслух. Но внутри, там, где была пустота, что-то чуть слышно шевельнулось. Девушка постояла еще минуту, потом развернулась и пошла искать Катю. Волосы пахли дымом и липовым цветом. Венка больше не было.       Ясмина вернулась от реки, ночь уже уверенно перешагнула полуночный рубеж, и встретила ее гулом голосов, да треском костров. У каких-то костров продолжала греметь музыка, но здесь, на краю поля — тише. Только смех, обрывки песен, тени мелькающие межд сосен. Подругу она нашла быстро — та стояла у большого костра, окруженная компанией, и хохотала так, что эхо летело к реке. Яся подошла, встала рядом, молча. — Вернулась! — Катя приобняла ее одной рукой, не переставая хохотать. — А я тут... О, гляди, кто объявился! И она мотнула головой в сторону. Из темноты вынырнул Вовка. В руках он держал нечто темное. Яся присмотрелась: венок. Катин венок — тот самый, пышный, который она сплела и пустила по воде. Мокрый, с обвисшими цветами, но целый. — Ни фига себе, — Катя перестала смеяться. Уставилась на венок, потом на парня. — Это… Ты что, выловил? — Ага, — Вовка пожал плечами, пряча улыбку. — Стоял ниже по течению, смотрел, на костры. А твой прямо в руки приплыл. Я сначала не понял. Потом смотрю — дубовый лист в нем, совсем как у тебя. Ну, думаю… Он умолк, не договорив. Она смотрела на него со странным лицом — то ли сердиться, то ли растерялась. — Ты хоть знаешь, что это значит? — тихо спросила девушка. — Ага. Повисла пауза. Долгая такая. Вовка стоял, переминаясь с ноги на ногу, похожий на мальчишку, который боится получить двойку. Протянул венок. Девушка взяла — медленно, будто не решаясь. — Полгода. Ты думал полгода?! — Долго думал. Очень долго думал. — кивнул парень. — Глупый. Катя усмехнулась. Поправила сползшие волосы, потом медленно надела венок на голову. Поправила, чтобы сидел ровно. В свете костра она стала похожа на русалку — мокрые глаза, влажные от росы волосы, этот венок набекрень. — Придурок, — сказала она, но голос у нее был теплый. — Иди уже сюда. Вовка шагнул ближе. Они смотрели друг на друга так, что Ясмине стало неловко. Она опустила взгляд, сделала шаг назад. Подруга заметив, обернулась. — Ясь, ты куда? — Я… — она подняла глаза, заставив себя улыбнуться. — Прогуляюсь немного. Вы тут… поговорите. — Уверена? — Да. Иди уже. — кивнула в сторону Вовки. — Вы заслужили. Катя колебалась секунду. В ее глазах боролись долг подруги и желание остаться с Вовкой. — Все точно нормально? — Точно, — Яся даже улыбнулась. — Иди. Ты же этого ждала. — Если что — кричи, — она чмокнула ее в щеку и тут же утонула в Вовкиных объятиях. — Я найду. — Найдешь. И девушка развернулась и пошла прочь. Она шла между кострами, между людьми, между песнями и смехом, и чувствовала, как ночь обтекает ее, как вода обтекает камень. Кто-то окликнул, предлагая выпить, — она покачала головой. Кто-то попытался заговорить — она прошла мимо. Ей нужна была тишина.

***

            Она нашла ее на краю поля, фактически у самого леса. Там горел маленький костер — всего несколько человек сидело вокруг. Двое, кажется, спали, уткнувшись друг в друга, а третий, пожилой мужчина в вязаной шапке, глядел на огонь, и не обращал ни на кого внимания. Ясмина села на траву, немного поодаль. Так, чтобы видеть пламя, но не мешать уже сидящим здесь. Мужчина взглянул на нее мельком и снова перевел взгляд на огонь. — Садись ближе, — хрипло протянул он. — Место много. Девушка кивнула, хотя он уже и не смотрел. Жар, приятно успокаивающе, обдал лицо, руки. Стакан пива, который она все еще держала в руках, был почти пуст — осталось на полглотка. Допила, поставила в траву. Уставилась на огонь. Пламя плясало, как и у большого костра, но ощущалось другим — тише, спокойнее, домашнее. Не ревело — пело. Тонко, с присвистом, с потрескиванием. Редкие искры взлетали высоко, уходя в черное небо, и погаснув так и не долетев до звезд. Она смотрела и не могла оторваться. Гул дальних костров доносился сюда приглушенно, как шум моря. Кто-то из спящих всхрапнул, перевернувшись. Старичок в шапке зачем-то подбросил ветку — пламя лизнуло ее, приняло. В этой тишине, в этом тепле, в этом одиночестве — воспоминания пришли сами.

***

      Они встретились впервые в книжном. Обычный день, простой магазин, Ясмина листала какой-то детектив, скучала, ждала Катю. Он подошел к стеллажу — взял ту же книгу, что была у нее в руках, и сказал: — Не советую брать. Концовка разочарует. Она подняла взгляд. Парень стоял в полумраке книжного, и закатный свет из окна падал на его так, что рыжие волосы будто светились. — Читали? — Трижды. Все надеялся, что это ошибка. Но нет, концовка просто отвратительна. Девушка засмеялась, почему-то захотелось. — Что ж, спасибо за предупреждение. — А вы возьмите эту. — он протягивал другую книгу. — Тут хороший финал. Ручаюсь. Она купила. Прочла за ночь. Концовка и вправду была жуть, как хороша. А еще Яся запомнила его лицо, рыжие волосы, спокойный голос. Несколько дней после она ловила себя на том, что смотрит по сторонам на улице, заглядывает в книжные витрины, в надежде увидеть его снова. Не специально. И вот однажды он стоял и того же стеллажа.

***

      Девушка моргнула. Перед глазами плясал огонь, но в нем она видела другое — его лицо в тот первый вечер, улыбку, его хрипловатый голос с ленцой. Она любила, когда он шептал ей на что-то на ухо, лежа в темноте. Его тембр щекотал, проникал под кожу. — Ты моя. Слышишь? Только моя. Она слышала. И верила, дура. В костре громко треснула ветка. Ясмина вздрогнула, возвращаясь в реальность. Мужчина покосился на нее, но промолчал. Она снова уставилась на огонь. Воспоминания текли дальше, словно вода.

***

      Утро. Его кухня. Максим стоит у плиты в чем мать родила, жарил яичницу. Она подходит, обнимает, утыкается носом в спину. Он пахнет сном и чуть-чуть потом. — Иди садись, — произносит парень, не оборачиваясь. — Скоро будет готово. Девушка садиться за стол. Там лежит его телефон. Всплывает уведомление — она не смотрит, никогда не смотрит. Доверяет. — Ты лучшая. Ты у меня самая лучшая.              В другой вечер они сидят на балконе, пьют вино, смотрят на огни города. Макс говорит о будущем — как поедут летом заграницу к океану, как купят машину, как… — Знаешь, Яс, — вдруг говорит он. — Я без тебя не могу. — Знаю. И правда знает. И правда верит.

***

      Огонь плясал, и в нем девушка видела мелочи, из которых состояла их прошлая жизнь. Как он чихал по утрам — точно три раза подряд. Как постоянно терял ключи от машины и ругался. Как засыпал, положив голову ей на плечо, и сопел в ухо. Все это было взаправду. И все это оказалось ложью. Ясмина не сразу это поняла. Просто огонь перед глазами, просто усталость. Но где-то под ребрами вдруг начало холодить. Не как от ветра — изнутри. Он врал. Все это время. Смотрел ей в глаза и врал без зазрения совести. “Ты моя” — а сам писал другой. “Без тебя не могу” — и планировал, когда скажет ей, что это ненадолго. Предал. Она смотрела на костер, а внутри, там где неделю правил лед и пустота, начало что-то подниматься. Медленно, тяжело, будто со дна. — Суука, — прошептала она. За то, что так и не закричала тогда. — Ты предал меня! — Слова были горькими. Но живыми. Девушка сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные следы полумесяцев. В груди разрастался гнев. Он не пришел рывком или вспышкой — тяжелой волной, накрывающей с головой, заставляя дышать чаще. — Да как ты мог?! — прошептала она, обращаясь в никуда — Как ты посмел поступить так со мной? Ответа не последовало. Только треск костра, далекий смех, лишь тишина леса. Яся чувствовала злость. Горечь. Желание что-нибудь разбить, ударить. Внутри все полыхало. Мужчина в шапке вдруг заговорил, не глядя на нее: — Огонь все сожжет. И плохое, и хорошее. Главное — подкидывать. — А если нечего подкинуть? — Всегда есть что, дочка. — Старик замолк. Ясмина вновь уставилась на огонь. Она протянула руки к огню — ближе, чем безопасно, почти касаясь. Жар обжег ладони, но девушка не отдернула. Пусть жжет. Пусть. Ночь длинная. Море огня. И Яся впервые за долгое время поняла, что хочет гореть сама.       Она не знала, сколько просидела у этого маленького костра. Время здесь текло иначе. Люди вокруг приходили-уходили, мужичок в смешной вязаной шапке растворился в темноте. Двое спящих проснулись и ушли, их место заняли другие — неразличимые, молчаливые. Костер подбрасывали редко, но он все горел, упрямо, живуче, как будто тоже хотел дожить до рассвета. Яся сидела на том же месте, где села несколько часов назад. Ноги затекли, спина ныла, но она не двигалась. И вдруг поняла — не головой, всем телом. Всю жизнь она сдерживала себя. Не плакать, когда больно. Не кричать, когда обидно. Не требовать. Не занимать место. Быть удобной, тихой, хорошей. Чтобы не отвергли. Чтобы любили. А он все равно предал. Потому что предавать удобных — легко. Они же не закричат. Неожиданно пришла обжигающая мысль: Если начну чувствовать — меня станет слишком много? Но кто сказал, что много — плохо? Огня не было слишком много. Он горел сам себе и не просил разрешения. Девушка поднялась. Ноги подкосились, но она устояла. Огляделась. Вокруг валялись пустые бутылки, ветки. Подобрала самую прямую, сухую. Потом нащупала в кармане старый чек. Подошла к костру, ветку — в огонь. — Пусть сгорит, все, что держало. Потом бросила бумажку. Маленький белый прямоугольник взлетел над огнем, на секунду замер, и вспыхнул. Ярко, мгновенно превращаясь в пепел, исчезая в ночи. — Пусть сгорит, — громче. — Ложь. — Пусть сгорю вся я, — уже кричала в огонь она. — Вся, прошлая я. Которая молчала, терпела. Языки пламени взметнулись к небу. Жар стал невыносимым, но она не отступала. Из горла вырвался звук — рваный, хриплый. Смех, плач — все вместе. По щекам текли слезы. Из груди рвалось то, что она держала взаперти столько лет: боль, обида, ярость. Девушка стояла, тяжело дыша. Впервые за долгие годы она чувствовала все и сразу. И ее не стало слишком. Ровно столько, сколько нужно. Яся опустила руки, отступила от костра. Перед глазами плыло, но внутри было чисто, словно земля после пожара: голая, черная, готовая к новому. Она стояла у костра и улыбалась сквозь слезы. — Я все еще живая. Где-то затянули тягучую мелодию о короткой ночи. Яся подхватила, не зная слов, просто мычала в такт. Ночь не кончилась. Костер горел, подкинутым кем-то заботливым. Девушка смотрела на огонь, как в зеркало. Там она видела себя настоящую. Ту, которую так долго прятала. И эта Ясмина ей нравилась.

***

      Слишком незаметно подкрался рассвет. Сначала просто посветлело небо — черное перешло в темно-синий, потом в грязный серый, а под утро где-то за лесом проступила бледно-розовая полоса. Звезды гасли одна за другой, словно кто-то свыше задувал свечи. Зашевелились первые птицы, зачирикали несмело. Догорали костры. Большие, конечно, еще курились, тлели красно-черными углями. Люди разбредались — кто в палатки, кто по машинам, а кто-то просто сидел, укутавшись в теплые пледы. Яся ни капли не поменяла положения тела. Все так же сидела у догорающего костра, на мокрой, от росы траве, привалившись к холодному стволу сосны. Глаза безумно слипались, но спать она не хотела. Хотела сидеть и смотреть, как ночь сменяется днем. Пахло дымом. — Вот ты где! — Окрик Кати раздался неожиданно, хотя девушка, наверное, даже ждала его. Подруга стояла в двух шагах, растрепанная, с мокрыми джинсами и безумно счастливыми глазами. Венок на ее голове совсем съехал набок, но она не поправляла. — Тут я. — Голос охрипший — то ли от дыма, то ли от крика или долгого молчания. Катя подошла, плюхнулась рядом на траву. Прислонилась к тому же стволу, плечом к плечу. Помолчала. — Я тебя искала, — сказала она наконец. — Долго. Ты куда пропала? — Сидела здесь. — Всю ночь? — Ну почти. Девушка повернула голову, посмотрела на нее внимательно. В сером рассветном свете глаза у нее были огромные, темные, с припухшими веками. — Плакала? И Яся вдруг поняла, что не надо придумывать ответ. Не надо говорить “нормально”, не надо улыбаться, не надо делать вид. Можно просто сказать правду. — Да, — ответила она. — Плакала. Катя молчала секунду, переваривая. Потом кивнула. — И как? — Что — как? — Как — плакалось? Яся усмехнулась. Усмешка вышла хриплой, усталой, но настоящей. — Хорошо. Страшно. Не знаю. Просто — надо было. — Ага, — подруга кивнула, глядя на небо. — А я Вовка венок выловил… чуть не разревелась. — А хотелось? — Да, он стоял и смотрел на меня, как побитая собака. Я не могла при нем. Потом уже, когда отошла, думала — вот дура, сдержалась. — А я нет. — Яся усмехнулась. — И правильно. — Катя помолчала. Где-то далеко закричал петух — неуклюже, по-деревенски, разрезая утреннюю тишину. Яся улыбнулась этому звуку. — Ты, кстати, на себя сейчас посмотри. — В смысле? — Ну... другая. Не знаю, как сказать. Не такая, как вчера, когда я пришла. Сидела как восковая. А сейчас — будто... ну, живая. Как будто с тебя что-то сняли. Девушка посмотрела на свои руки. В ссадинах, в копоти. Обычные руки. — Наверное, сняли, — тихо сказала она. — Что-то точно ушло. Катя хотела спросить, но передумала. — Знаешь... Вовка сказал, что венок — это знак. Что если я надела, то теперь он имеет право считать меня своей. — И что ты? — А я не знаю. — Катя засмеялась, но как-то растерянно. — С одной стороны, полгода мурыжил, а теперь — венок, ночь, судьба. С другой... он так стоял с этим мокрым венком, такой дурачок... И я подумала — а почему бы нет? — Потому что он тебя полгода мурыжил? — подсказала Яся. — И это тоже. Но, может, просто время пришло? — Она повернулась к ней. — Я, кажется, сама уже готова. Не знаю, замуж или нет, но... серьезно. Наверное, серьезно. Яся смотрела на подругу, и в груди разливалось что-то теплое — радость. За нее. И легкая, белая зависть — Дура ты, — сказала она. — Но если ты счастлива — я за. Катя улыбнулась, толкнула ее плечом. — А ты? Что будешь делать? Девушка молчала. Смотрела, как розовый край неба становится шире, как просыпается лес, как дым от костров стелется над поляной. — Не знаю. Сначала — высплюсь. Потом — позвоню ему. — Зачем? — Подруга напряглась. — Чтобы сказать. То, что не сказала тогда. — Что именно? Яся посмотрела на подругу. В ее глазах больше не было пустоты. В них было что-то теплое, живое, чуть уставшее. — Что он козлина. Что я не прощаю. Что он потерял меня. И что я не буду молчать. Катя смотрела на нее долго, изучающе. Потом улыбнулась. — Моя девочка, — сказала она. — Дождалась. — Чего? — Себя. Яся отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые снова набежали. Но подруга увидела. — Плачь, — сказала она мягко. — Можно. Я рядом. И она заплакала. Тихо, без истерики, просто слезы текли по щекам, падали на плед, на руки. Катя обняла ее, прижала к себе, и они сидели так, две подруги на рассвете, пока солнце медленно поднималось над лесом. Где-то запели птицы в полный голос. Запахло утром, свежестью, новой жизнью. — Смотри, — шепнула Катя. Яся подняла голову. Солнце показалось из-за леса — огромное, красное, живое. Лучи прорезали дым, траву, лица. Она все еще чувствовала усталость, боль, пустоту где-то глубоко внутри. Но теперь эта пустота не давила. Она просто была — как фон, как напоминание. А впереди было что-то другое. Что-то, чему она пока не знала названия. — Пойдем, — девушка встала, протянула руку. — Там кофе варят. В настоящей турке Идем, выпьем, и поедем. Яся взяла ее руку. Поднялась. Кофта упала с плеч — она подобрала ее, отряхнула. Они пошли через поле к дальнему костру, где уже собирались люди, пахло кофе и слышался тихий разговор. Яся шла и чувствовала, как под ногами пружинит трава, как воздух холодит щеки, как внутри бьется сердце.

***

      Яся пила кофе — обжигающе горячий, сладкий, пахнущий дымом и утром. Розовая полоса за лесом ширилась, обещая скорый восход. Девушка грела ладони о кружку и слушала, как люди вокруг обсуждают прошедшую ночь, кто прыгал, кто сжег, кто нашел. Голоса были тихими, усталыми, счастливыми. Катя уснула сидя, привалившись к Вовке. Тот осторожно придерживал ее за плечо и смотрел на огонь осоловевшими глазами. Яся поставила кружку и встала, потянувшись так, что хрустнул позвоночник. — Ты куда? — сонно спросила подруга, не открывая глаз. — К реке. Попрощаюсь. — Вернешься? — Вернусь. Катя кивнула, уткнулась носом в плечо Вовки и снова провалилась в дрему.       Она пошла через поле к реке. Трава была мокрая от росы, кеды промокли сразу, но это было приятно — холодно, свежо, по-настоящему. Туман стелился над землей белыми лентами, цеплялся за кочки, за кусты, за ноги. В нем тонули звуки, тонули краски, тонул мир. Она дошла до того места, где вчера плела венок. Берег был пуст — ни людей, ни следов, только примятая трава напоминала, что здесь кто-то сидел. Река текла так же, как вчера, но теперь вода была другой — не черной, а серой, жемчужной, дымчатой. Ясмина стояла на берегу и смотрела, как туман медленно тает, открывая реку. Сначала появилась вода у противоположного берега — темная, гладкая, как зеркало. Потом проступили ивы на той стороне. Потом солнце пробило туман тонкими лучами, и все вокруг озолотилось. Яся разулась. Кеды полетели в траву. Носки следом. Она стянула футболку через голову, бросила сверху. Джинсы стянула с трудом, оставила рядом. И осталась в купальнике. Темно-синий, простой, без рисунка. Она надела его еще вчера, под одежду, послушавшись Катю. Подошла к воде, ступила на мокрый песок. Сделала шаг в реку. Вода обожгла — сразу, резко, до крика. Но она не закричала, только выдохнула сквозь зубы и пошла дальше. Река принимала ее медленно: сначала щиколотки, потом колени, потом бедра. Остановилась, когда вода дошла до пояса. Дальше идти не хотелось — хватит. Вода текла мимо, и в ней не было ни осуждения, ни требований. Она просто была. Как ночь. Как огонь. Как этот рассвет. Яся постояла еще немного, потом повернулась и пошла к берегу. Вода стекала с ног, с купальника. Она вышла на берег, нашла полотенце в сумке — Катя сунула на всякий случай, спасибо подруге — промокнула волосы, плечи, ноги. Потом оделась — в ту же футболку, те же джинсы. Мокрый купальник под одеждой холодил, но это было приятно. Напоминало. Она надела кеды на босу ногу, завязала шнурки. Солнце уже поднялось над лесом — яркое, теплое, обещающее длинный летний день. Яся пошла обратно, к костру, к Кате, к людям. Мокрая, замерзшая, счастливая. Она чувствовала себя чистой. Впереди был длинный день, долгая дорога домой, разговор с ним, который она обещала себе. Но это — потом. Сейчас был рассвет. Люди вокруг костра шевелились, собирали вещи, затаптывали угли. Кто-то зевал, кто-то глушил похмелье водой, глядя в никуда. Катя сидела там же, но уже проснувшаяся, с кружкой кофе в руках. Увидев Ясю — улыбнулась. — Русалка вернулась. Купалась? — Угу. — Река холодная? — Очень. — Собираться пора. Через час электричка. Они собирались в тишине, вместе со всеми. Вовка маячил рядом, помогая, очевидно своей девушке, утрамбовывать сумку. Потом брели через лес к станции. Уже обсохла трава, солнце припекало голову, пахло нагретой землей. Ясмина шла и чувствовала, как с каждым шагом просыпалась. Ноги гудели, будто за ночь она отходила километры, хотя казалось бы, все время сидела. Глаза слипались. Катерина болтала без умолку. Слова лились рекой, совершенно не требуя ответа, и девушка слушала их фоном. — ...а он говорит, что давно хотел, но боялся. Представляешь? Боялся! Я полгода думала, что я ему не нужна, а он боялся. Мужики, такие дураки, правда? Ясь? — Правда, — ответила Яся. Катя покосилась на нее, но ничего не сказала. На станции было людно — народ стекался с полей, из леса. Кто-то спал на лавочках, кто-то пил пиво, кто-то просто стоял и смотрел на рельсы. Электричка подошла быстро, набитая битком, но они втиснулись, нашли место у окна. Яся прижалась лбом к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Поезд качнуло, повело. За окном поплыли поля, леса, деревни. Солнце било в глаза даже сквозь веки. Где-то рядом Катя продолжала рассказывать — про Вовку, про его друзей, про то, как они чудесно танцевали. — ...а ты, кстати, как? — спросила подруга вдруг, и в голосе появилась тревога. — Я тебя потеряла совсем, ты извини. — Все хорошо. — Честно? — Честно. Девушки замолчали. Электричка тарахтела, за окном мелькали столбы, остановки, люди. Яся смотрела и не думала ни о чем. Сошли с электрички, пересели в автобус. Город встретил их привычной духотой, пылью, шумом. Но теперь это не давило. Просто было. Катя проводила ее до подъезда. Обняла на прощание — крепко, по-медвежьи. — Ты звони, если что. И ему позвони. Не тяни. — Позвоню. — И выспись. — Обязательно. Подруга уехала. Ясмина стояла у подъезда, смотрела, как такси скрывается за поворотом. Потом вошла в подъезд, поднялась на свой этаж. Открыла дверь. В квартире было душно, пахло застоявшимся воздухом и вчерашним днем. На столе все еще стояли две кружки — с нетронутым виски и пустая. Сняла куртку, повесила на спинку стула. Подошла к окну, распахнула его настежь. Впустила утро, воздух, новый день. Потом вернулась к куртке, взяла со стола телефон. Загорелся экран — три уведомления. Три непрочитанных сообщения. Положила телефон обратно вниз экраном. Не сейчас. Сначала — душ. Потом — сон. Потом — она решит. Пошла в ванную, разделась, встала под прохладную воду. Смывала с себя дым, пот, слезы. Смотрела, как вода уходит в слив, унося вчерашнюю ночь. Когда вышла, завернутая в полотенце, остановилась перед зеркалом. Посмотрела на себя. — Привет, — сказала она своему отражению. — Ты как? Отражение улыбнулось. Яся кивнула и пошла спать.       

***

      Яся проснулась от того, что в комнате стало слишком светло. Солнце стояло высоко — значит, проспала несколько часов. Лежала, глядя в потолок, и чувствовала все тело. Ныла буквально каждая мышца — после бессонной ночи, после холода, после костров. Но это была приятная боль. Живая. Она потянулась, села на кровати. Край полотенца, в котором она уснула, сполз с плеча — она поправила его, запахнув плотнее. Взгляд упал на стол, где все еще лежал телефон. Она смотрела на него несколько секунд. Потом встала, подошла, взяла в руки. Приложила палец — устройство считало отпечаток. Загорелся экран. Четыре непрочитанных сообщения. Три старых, которые она так и не открыла вчера, и одно новое. От него. Открыла. Длинное полотно. Она не стала вчитываться — просто пробежала глазами. “Прости”... “Можем поговорить”... “Я люблю тебя”. Слова падали в пустоту. Не задевали. Не грели. Не ранили. Она смотрела на экран и вдруг поняла: раньше она бы ответила. Или нет — она бы не ответила, но внутри бы все перевернулось. Она бы думала, что сказать, как правильно, как не обидеть, как сохранить лицо. Она бы прокручивала варианты, придумывала идеальные фразы, стирала и писала заново. Пальцы застучали по экрану. Она написала: “Мне не нужны объяснения. Мне не нужна встреча. Ты сделал выбор, когда решил, что я не узнаю.” Пауза. Подумала. Следующее сообщение: “Не пиши мне больше.” Отправила. Положила телефон на стол экраном вниз. Секунду стояла, прислушиваясь к себе. Внутри было пусто — не та холодная пустота, которую она носила вчера, а чистая, тихая, как после уборки. Как будто она вымела весь мусор и теперь можно дышать. Она выдохнула. И вдруг улыбнулась. Девушка постояла у окна, глядя, как во дворе играют дети, как старушка сидит на лавочке, как голуби вьются у мусорки. Потом отвернулась, пошла на кухню — ставить чайник. Полотенце все еще было на ней — ну и пусть. Дома можно. Телефон так и лежал на столе экраном вниз. Молчал.