Близкие друзья.

*** Геральт похрапывал в стоге сена, с соломой в седых волосах, приоткрытым ртом и рукой, закинутой под шею, в конюшне, куда их компанию, состоящую из лучницы, барда, нильфгаардца, странного цирюльника и ведьмака, пустила хозяйка корчмы за неимением других мест в таверне. Все давно встали с рассветом: Мильва и Кагыр остались в конюшне, готовясь к дальнейшему пути, пока Лютик с Регисом пошли по своим делам… А Геральт спал. Ведьмаки редко погружались в глубокую фазу сна – всегда надо бдить и быть наготове выхватить меч. Но кошмары о Цири так вымотали разум и организм Геральта, что, как только его голова коснулась жёсткого сена, он уснул, погружаясь в глубину своего сознания, туда, куда даже сны о Цири не могли добраться. Кагыр хмуро смотрел на ведьмака. Мильва, рядом седлавшая свою кобылку в серых яблоках, обернулась на нильфгаардца, который утверждает, что он не нильфгаардец вовсе, но не суть важно. – Ты чего там застрял? – спросила Мильва, оборачиваясь к бездействующему Кагыру. – Может, он сам встанет? – неуверенно отозвался Кагыр. Хотя казалось, Геральта даже Дикая Охота не разбудила бы, пронесись она сейчас по небосводу. – Что не так? Разбуди его уже, – фыркнула лучница. Кагыр потер запястье левой руки, ещё сильнее хмурясь. Он знал, что бывает, когда неудачно разбудишь ведьмака. В тот раз Геральт также храпел в их лагере на своей шкуре, не реагируя на шум вокруг. Кагыр, ничего не подозревая, склонился над ведьмаком и потряс того за плечо, чтобы разбудить. Но был резко схвачен за левое запястье, которое впоследствии было вывернуто так, что Кагыр свалился на землю рядом с Геральтом. Тот спросонья даже и не понял, кто перед ним, пока нильфгаардец не захрипел ему на ухо, прося отпустить. Ведьмак потом сухо извинился и попросил больше так никогда не делать. Запястье всё так же фантомно болело при воспоминании о том постыдном случае. Никто не видел этой сцены в тот раз, и Геральт с Кагыром не стремились всем об этом рассказывать. – Всё нормально? Что это с нашим нильфгаардцем? Послышался бодрый голос Лютика, который лёгким шагом зашёл в конюшню после осмотра территории, а точнее – местной деревенской красавицы, что, по скромному мнению Кагыра, таковой не являлась, но поэту, конечно, виднее. – Я не нильфгаардец… Тут же поправил его Кагыр, морщась и отступая от Геральта, который видел уже пятый сон и не обращал никакого внимания на разговоры вокруг. – Акцент нильфгаардский, – отметил бард, опираясь на балку стойла своего мерина Пегаса, что меланхолично жевал сено. – Я из Виковаро, я не нильфгаардец. – Служил нильфам – значит, чёрный. Кагыр сжал руки в кулаки, бард нахально улыбнулся. Мильва вздохнула, недовольно поглядывая на поэта. – Лютик, прекрати донимать Кагыра. Лучше разбуди Геральта. Кагыр повернулся к лучнице и увидел в её чёрных глазах что-то такое, что подсказывало ему: она тоже сталкивалась с крепким сном ведьмака. Лютик приподнял в недоумении светлую бровь, наблюдая за переглядками Кагыра и Мильвы, но лишь пожал плечами на это. Иногда он чего-то не понимал в отношениях этих двоих, но если что-то непонятно изначально, значит, не дано понять вовсе. – И из-за этого столько шума? Из-за того, что Геральт спит? – Очень крепко… – отметила Мильва, наблюдая с опаской за Лютиком, который всё так же легко шагая подошёл к Геральту. Неужели этот трубадур не знает, что сейчас будет? Вот его рука в миллиметрах от плеча Геральта, сейчас тот почувствует это сквозь сон и сломает этому балбесу руку. Играть на своей лютне больше не сможет, писать тоже. Даже как-то жаль его стало. Но поэт просто дотронулся до плеча Геральта, задерживая руку на нём, сжимая, а после разжимая. – Геральт, хватит отлёживаться. Вставай, нам пора, – позвал Лютик. Геральт не дёрнулся, не схватил трубадура за запястье; более того, спокойно открыл глаза, блеснув янтарными зенками, будто и не спал вовсе, устремив цепкий взгляд на Лютика. Мильва и Кагыр вновь переглянулись: и что это было? Лютик, что ли, знает, где у ведьмаков специальные точки для выключения тревоги и настороженности? – Пора?.. – Да, ты всё проспал, Геральт. Так спешишь, а сам отсыпаешься до обеда. Что это за ведьмак такой? Держи себя в тонусе, друг мой. Ведьмак сел в стоге сена, выплёвывая седые пряди изо рта и проводя рукой по лицу. – Доброе утро, – проговорила Мильва, глядя на ведьмака с лёгким замешательством. То есть он не прибил только что Лютика за то, что тот посмел просто подышать на спящего ведьмака? Что за магию использует этот бард? – Доброе… – прохрипел Геральт, не замечая или просто не желая замечать озадаченные взгляды Кагыра и Мильвы. Лютик насвистывал себе какую-то весёлую песню под нос, тоже не обращая внимания на озадаченность спутников. Регис, как всегда, появился неожиданно, после того как купил травы в ближайшей лавке травника, перепугав тем самым поэта до неблагородного крика, появившись у него за спиной. И их маленькая ганза продолжила собираться в путь уже в полном составе. Мильва и Кагыр быстро забыли про этот случай – не столь важным он был по сравнению с их будущим путешествием. --- За дверью стоял грохот, будто стадо скеллигских лошадей запустили в комнату. Что-то разбилось, кажется кружка, после – тишина на несколько секунд, и вновь грохот. Дочь трактирщика Хильда робко смотрела на дверь: её отец сказал принести гостю его завтрак, что тот заказал. Но шум и грохот останавливали её даже от того, чтобы занести руку для стука. В этой комнате остановился один бард… Люпин или Ландыш, девушка не могла припомнить. И, кажется, по шуму из комнаты его убивали. Вновь стало тихо. Хильда выдохнула и, прижав одной рукой поднос с жарким и кружкой вишнёвой наливки, занесла вторую над дверью. Что-то с глухим стуком ударилось о дверь с другой стороны. Хильда вскрикнула, отшатываясь. Кружка опасно покачнулась, девушка попыталась придержать поднос, но падение кружки предотвратила бледная рука. Ведьмак Геральт – его имя она запомнила, он заселился вместе с музыкантом и избавил их деревню от лешего, хороший мужик, ничего не скажешь. Хильде он понравился. – Осторожнее. Хриплый голос раздался рядом с девушкой, та кивнула, поджимая губы, после того как в комнате снова что-то упало. – И давно так? – Ведьмак нахмурился, глядя на дверь, за которой всё ещё стоял шум. – С утра, как рассвело. Хильда была отодвинута от прохода к комнате. Быстрый поворот ключа в замочной скважине – и дверь распахивается. Ведьмак заходит внутрь, ловя летящий до этого в дверь, а теперь в него… песеник? – Вот так ты со своими трудами? Мне казалось, ты ими дорожишь, – раздался насмешливый голос из комнаты. Ему что-то отвечали, голос был тише и приглушённее. Интересно, что же там происходило… Любопытство пересилило здравый смысл, и Хильда, отставив поднос на пол, осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Бумаги: разорванные, скомканные – были повсюду. Подушки с кровати валялись на полу, ваза удачно упала на кровать и лишь поэтому была цела, разметав из себя полевые цветы по всей комнате, а вот и осколки глиняной кружки на полу. Посреди всего этого хаоса стоял растрёпанный трубадур, его глаза пылали раздражением и безнадёжной яростью на весь мир и в частности на себя. Хильда видела лишь спину ведьмака, но плечи его были расслаблены, поза непринуждённая, будто эта ситуация и погром вокруг были привычны для него. – Геральт… – Ландыш или Люпин выдохнул сквозь зубы, зарываясь одной рукой в волосы. После, поднимая взгляд на ведьмака и начиная свою исповедь: – Я бездарность, Геральт! Ни одной рифмы! Ни одной! Даже Вальдо может сочинить хоть какое-то жалкое четверостишие! А у меня в голове пусто! Пусто! Как такое может быть?! Вновь ярость мелькнула в глазах трубадура, но он лишь сжал бессильно кулаки, начиная вышагивать по комнате. – Да, бездарность, – спокойно подтвердил слова трубадура Геральт. Хильда тихо ахнула: он же его ещё сильнее рассердит, и тогда погром станет ещё страшнее. Но поэт лишь недовольно выдохнул, пряча глаза. – Та ещё бездарность, если сейчас не сядешь и не напишешь хоть что-то. – Ты чем слушал?! Я не могу! Просто не могу! Ничего! Ни одна чёртова строчка не идёт в голову! Ведьмак не стал слушать дальше, хватая барда за плечи и подводя к столу у стены. Тот не сопротивлялся, лишь в недовольстве кривил губы, повинуясь сильным рукам ведьмака. Хильда прильнула ближе к щели приоткрытой двери. Поэт был усажен на стул и придвинут ближе к столу. – Давай. – Что давать? Я тебе не жрица любви из «Посифлоры», чтобы давать! Я поэт! Бездарный, но поэт! Так что попрошу… – Говори, сочиняй. Нытьём ты делу не поможешь. Поэт вздохнул, уставившись в стол, хмурясь, шепча что-то себе под нос. Хильда прислушалась, но ничего не могла расслышать из того, что говорит Ландыш… или всё же Лютик. Видимо, даже ведьмак со своим нечеловеческим слухом не мог услышать, что бормочет поэт. – Громче, Лютик. – Я не могу… – Громче. Или ты хочешь, чтобы Вальдо вновь занял первое место? – Нет. – Тогда сочиняй. И поэт говорил: сбивчиво, медленно, иногда замолкая, вцепляясь себе в волосы, добавляя слова на ходу, составляя сырой и кривой, но стих. Говорил, говорил и говорил, пока ведьмак спокойно нависал сверху, одной рукой опершись на спинку стула, другой – в стол, слушая, иногда напоминая про какого-то Вальдо и чтобы поэт говорил, а после подавая перо, когда трубадур, совсем увлёкшись, бросился записывать строчки зарождающейся баллады. Хильда отпрянула от двери, когда ведьмак, отойдя от стола, почувствовал её взгляд и устремил свои янтарные глаза прямо на неё. Некоторое удивление отразилось на её лице. Поэт выглядел так, будто был готов убить всех и вся, а этот ведьмак рявкнул на него пару раз и успокоил. Она бы так, наверное, не смогла. Девушка быстро подхватила поднос с уже остывшим жарким, толкая плечом скрипучую дверь. – Завтрак, – объявила она, входя в комнату, будто не подглядывала несколькими секундами ранее за этой странной сценой. Ведьмак на это лишь хмыкнул, забирая у неё из рук поднос. Трубадур же не обратил на Хильду никакого внимания, погружённый в свои записи и мысли. – Спасибо, – прозвучал голос ведьмака. – Вам тоже спасибо, – пробормотала девушка, скрываясь за дверью, теперь уже плотно захлопывая её. --- Пекарь передал Лютику в руки коробку, красиво перевязанную голубой лентой, с эклерами – очень дорогими, на которые ушёл приличный такой кошель с кронами. Они источали приятный аромат заварного крема и шоколада. Цири знала, что Геральт будет против такого расточительства, и знала, что должна была остановить Лютика от этой покупки. Но заманчивое предложение в виде двух эклеров быстро заставило Цири забыть о цене и о наставлении Геральта "следить за Лютиком". – Всё-таки это мои деньги. Я сам их заработал и сам решаю, куда их тратить, – убеждал то ли себя, то ли Цири Лютик, направляясь к таверне, в которой они все втроём остановились. Солнце ярко светило сквозь пышные облака, наполняя деревеньку близ Редании тёплыми лучами лета. Цири скептически фыркнула от оправданий поэта. – Вчера ты говорил, что у вас с Геральтом общий бюджет. – Это было вчера. Вчера нам нужна была приличная комната, а не замызганная коморка. – А сегодня нам нужны эклеры? – Конечно, они нам очень нужны. Для поднятия боевого духа. – Если у меня сильно упал боевой дух, я могу взять три эклера? – В тебя столько не влезет, крысёныш. – Влезет! Спорим? – хитро прищурилась девочка, с улыбкой на лице. – Мелкая аферистка, – Цири недовольно сморщила нос от обзывательства, – даже не думай. Чтобы задобрить нашего ведьмака, придётся отдать ему три эклера. – Ты боишься его? Лютик кинул быстрый взгляд голубых глаз на Цири. Девочка смотрела на него с интересом. – Нет. Почему ты так решила? – Ну, ты обычно отдаёшь ему всего побольше и получше. Будто боишься, что он разозлится. – Моя милая Цири, это обусловлено заботой, точно не страхом. Я знаю его слишком долго, чтобы бояться. – Кого ты уже боишься? – прозвучал голос сзади поэта. Тот вздрогнул, резко поворачиваясь к Геральту. Ну конечно, кому ещё неожиданно появляться за спиной. – Тебя! Я просил больше никогда не подкрадываться ко мне со спины. Знаешь, моё сердце не железное. – Ты переживал и худшее, не драматизируй. – Я не драматизирую. Говорю как есть. Цири легко прошмыгнула между мужчинами, к Плотве, что была позади Геральта. Бедная лошадь тащила на себе очередной труп чудища. Лютик тоже приметил очертания твари под презентом. – Ходил на охоту? – Ходил тратить наши деньги? – Неприлично отвечать вопросом на вопрос, – отметил поэт. Цири с интересом заглядывала под презент, по крайней мере попыталась, пока Геральт не окликнул её, чтобы ничего не трогала. Девочка недовольно надула щёки, скрестив руки на груди. – Неприлично тратить деньги на… что это? Эклеры? – Для поднятия боевого духа, – отозвалась Цири, которая прекратила попытки строить из себя обиженную и вновь прошмыгнула под руку поэта. – Вы и боевой дух? – скептически поднял бровь ведьмак. – Эй! Я уже умею обращаться с мечом! – недовольно фыркнула Цири, на что во взгляде Геральта промелькнуло что-то по-отцовски нежно-снисходительное. – А я сражаюсь со стереотипами и несправедливым отношением людей к миру и к хмурым ведьмакам в частности. Это тоже можно считать борьбой, – Лютик вздёрнул подбородок, глядя на Геральта. Они стояли у трактира «Весёлый окунь», ругань посетителей, шум посуды и жизни звучали за деревянными дверями. – Вас послушаешь, так каждый достоин королевской награды. – Именно. И так как ты, увы, не относишь себя к числу таковых, мы с Цири благородно решили отдать тебе три эклера. Ведьмак ухмыльнулся. Цири показалось, что Геральт сдерживает довольную улыбку. Это со временем, когда песок в песочных часах жизни пересыплется множество раз и они все станут старше, тогда Геральт перестанет прятать улыбку, Цири начнёт его лучше понимать, а Лютик останется Лютиком и всё так же продолжит таскать эклеры "хмурым" ведьмакам и прекрасным ведьмачкам. Но до этого ещё слишком много времени, настолько много, что наши герои даже не заглядывают в столь далёкое будущее. Сейчас они все втроём, устроившись за дальним столиком трактира «Весёлый окунь», открывают коробку с эклерами. Геральт и вправду не ругается, как Лютик и предсказывал, или точнее – знал, что ведьмак втайне от себя и всех в этом мире (кроме одного назойливого трубадура) обожает сладкое. Поэтому вместо двух эклеров поэт съест только один, отдав свой ведьмаку, который тот разделит с Цири, что слишком быстро съела свою порцию. И Цири чувствует, что она, кажется, рада. Рада этому весеннему дню, хоть Геральт и ушёл, не предупредив, на охоту, всё идёт легко и хорошо. Это наверняка должно напрягать – на тракте редко бывают хорошие дни, но она подумает об этом потом. Не тогда, когда перед ней стакан парного молока и вкуснейшие пирожные, а рядом переговариваются два человека, что были ей очень дороги. --- Кровь была будто повсюду: за шиворотом, во рту, в глазах, на волосах, въелась под кожу. Не его кровь – и на том спасибо, но от этого легче не становилось. Ламберт поморщился вместе со вкусом крови, на языке вертелся привкус тины. Сходили, блять, на утопленников. Ему с самого начала не нравилась эта затея с совместным заказом, но, как оказалось, это было лучшим их решением из всех возможных. Кикимора… Чёртова королева кикимор. Огромная мерзкая тварь со своими не менее мерзкими отродьями. И честно, пришлось изрядно потрудиться, чтобы зарубить это чудище вдвоём, при этом отбиваясь от её детёнышей. И Весемир бы точно оттаскал их за уши, если бы увидел их во время боя. Да и после тоже. Радовало только то, что не только Ламберт выглядел так, будто его хорошенько пожевали (хотя, может, пару раз так и было) и выплюнули. Геральт, стоя на коленях перед спокойной гладью озера, пытался оттереть хотя бы руки от мерзкой слизи кикимор, да с таким остервенением, что пару раз Ламберту казалось, что у того начинает что-то получаться. Сам же Ламберт давно смирился со своей участью, но почему-то всё ещё стоял, опершись на дерево и скрестив руки на груди, наблюдая за Геральтом. А ведь мог уже забрать свою долю крон и сидеть, посижывать в ближайшей таверне с бадьёй. Но любопытство и некая тайная и хорошо запрятанная привязанность к Геральту останавливали его от столь желанных действий. – С каких пор тебя стала заботить личная гигиена? – ехидно спросил Ламберт, пробегаясь взглядом по сосредоточенному и в некотором роде даже разочарованному выражению лица Геральта, который понимал: его отражение в реке не меняется и меняться не собирается. Он был всё так же в крови мерзкого зелёного отлива и столь же мерзопакостного запаха. – С каких пор тебя стало заботить, что меня заботит? – огрызнулся Геральт, не прекращая попыток отмыться. – Я твой друг, почти брат, беспокоюсь за тебя. Поэтому бросай всё это дело, пошли заберём плату и в трактир. Тем более ты это дерьмо холодной водой не ототрёшь. Они редко встречались на пути, и хоть обычно ворчали и жаловались на жизнь, это тоже можно было назвать ценным. Хоть что-то приличное в бесконечных заказах, обманах, жадности и самобичевании. – Если хочешь, иди, а мне нужно на фестиваль. Геральт бросил попытки отмыться и, взглянув на небо, прикинул, сколько сейчас времени. Ведьмак встал с колен, поправляя ремни мечей на груди. Он мог и опоздать, если не поспешит. – Какой фестиваль? Самых мерзких и грязных? Тогда поздравляю тебя, ты уже выиграл. Вне конкуренции, – Ламберт оттолкнулся от дерева, чувствуя, как кровь кикиморы неприятно стягивает кожу. Что же они топчутся тут как идиоты? Особенно он, Ламберт. Геральт понятно, тот ещё кретин, может, ему просто нравится быть облитым кровью с ног до головы, кто знает. – Фестиваль ко дню Белетейна. Мне нужно там быть, – коротко объяснил Геральт, направляясь на поляну, где они оставили лошадей. Ламберт нахмурился, направляясь за ведьмаком. Геральт не был любителем фестивалей, балов, знатных вечеров и вообще сборищ шума и людей. – Что тебе там делать? Тем более в таком виде: тебя быстрее забьют местные мужики камнями, чем пустят на празднование. Геральт в неком отчаянии провёл рукой по лбу, стараясь отереть кровь с лица. – Я обещал Лютику прийти на его часть выступления. Ламберт не переставал удивляться Геральту. Он обещал… Лютику? Этому бездельнику, балаболу, самовлюблённому идиоту, а не какой-нибудь милой мамзели? Из-за этого такая спешка? – Серьёзно? Геральт, думаю, без тебя выступление пройдёт точно так же, как и с тобой, даже лучше. – Спасибо за экспертное мнение, Ламберт. Но думаю, оно мне, как бы так сказать, на хрен не нужно. – Понял. Ты окончательно сошёл с ума. С возрастом это нормально, – запрыгивая в седло своего вороного жеребца, сообщил Ламберт, подтягивая подпруги. – Если передумаешь окончательно скатываться в безумие, я буду в таверне «Бродячая лисица» до завтрашнего вечера. – Буду там сегодня до заката. Бывай, Ламберт. И, развернув свою очередную Плотву, Геральт направился в противоположную от Ламберта сторону. – Всё же он ненормальный… – пробормотал то ли себе, то ли лошади Ламберт, направляясь к деревне и своему потенциальному отдыху. Ему никогда не понять дружбы этих двоих. --- Геральт сидел в позе для медитации на расстеленной по траве шкуре. Торс его был оголён, обнажая новые и старые шрамы. В тени деревьев на краю лагеря ганзы стоял Регис, глядя своими внимательными серыми глазами на ведьмака. За спиной Геральта сидел Лютик с кинжалом друга в руках, лёгкая нервозность сквозила в его движениях. – Всё же я могу помочь, Геральт, – спокойно предложил Регис. Геральт повёл плечами, будто от холода, но голос его был уверенным и твёрдым: – Нет, Регис. Лютик нервно вытер кинжал о тряпицу, что ему дал ведьмак. – Может, и вправду будет лучше, чтобы это сделал Регис. Геральт уверенно покачал головой, так что его седые волосы рассыпались по плечам. – Нет. Пусть это сделаешь ты. "Я доверяю тебе" осталось невысказанным вслух. Геральт ещё не был полностью уверен хоть в ком-то из членов ганзы, может, кроме Мильвы… но ей бы он не доверил то, что должен сделать поэт. Лютик был особенным случаем. Он появился ещё задолго до «всего», являясь первым человеком, доверившим свою жизнь ведьмаку, и каким-то образом заполучив его жизнь в свои руки. Поэтому сейчас он сидел за его спиной, а не Регис, Мильва или Кагыр. – Ладно. Но я не обещаю идеальный результат или что-то вроде этого. И я должен ещё раз спросить. Ты уверен? Геральт был как никогда уверен. Так будет лучше и легче. – Режь уже. Лютик вздохнул, собираясь с мыслями. Ловкие музыкальные пальцы поэта пробежались по плечам ведьмака, вискам и скулам, собирая седые пряди. Образовав что-то наподобие хвоста, Лютик отмерил длину примерно на середине шеи и, ещё раз выдохнув, подвёл кинжал под волосы Геральта. Если бы он не был музыкантом, то руки у него точно дрожали бы. Кинжал был ведьмачий, хорошо наточенный и столь острый, что легко срезал волосы. Пряди падали на шкуру серебряными нитями, начиная становиться всё короче. Волосы – не зубы, отрастут, но Лютик всё равно старался вести кинжал ровно. Он не был цирюльником, чтобы проворачивать такие вещи с чужими волосами. Но Геральт доверился ему… и зря: стрижка не была идеальна, слегка кривоватая, а некоторые пряди были длиннее других. Лютик пытался исправить ситуацию, подравнять, подрезать. Но его старания были напрасны, одна прядь становилась короче другой, но длиннее ещё одной. Понимая, что нет пути назад и что он сделал всё что мог, Лютик отложил кинжал на шкуру и легко стряхнул несколько волос с плеч ведьмака. – Всё? – спросил Геральт, поворачиваясь к Лютику. Длинные волосы мешались в пути: они путались, не всегда была возможность привести их в порядок, лезли в лицо, цеплялись, и за них его, можно так сказать, цепляли, — в общем, мешали. Поэтому остричь их было самым оптимальным и правильным решением. Лютик, может, и был с этим согласен, но доверять ему стрижку… В общем, он не любил заниматься тем, в чём был не особо хорош. Бард в недовольстве скривил губы, глядя на свою работу. Не идеально, но всё же. – Я предупреждал, что идеального результата не будет. – Мне и не нужен идеальный, мне нужен практичный результат, Лютик. – Значит, всё. Геральт кивнул, вставая со шкуры, надевая через голову рубаху. Регис всё это время тихо стоявший в тени деревьев, лишь хмыкнул, глядя на ведьмака. Он понимал, почему именно Лютик остриг Геральта. Наблюдая за тем, как поэт передаёт своё дорожное зеркало ведьмаку, как поправляет седые пряди, как ведьмак не отстраняется, поддаётся его касаниям, как говорит, что всё хорошо и Лютик сделал всё правильно, Регис понимал решение Геральта. Всё же не первый век живёт. --- Они были близкие друзья. Это Варнава-Базиль понял почти сразу, конечно, после того как Геральт успокоил дворецкого по поводу того, что их никто не грабит и ничего поместью не угрожает. Это просто маэстро Лютик. – Мой друг… – помолчав немного и пронаблюдав за тем, как Юлиан выкладывает из своих сумок книги для просвещения далёкого от цивилизации ведьмака и бутылку хорошего самогона, Геральт добавил: – Хороший друг. – Я бы сказал, самый лучший друг! Который привёз тебе чудесный самогон и не менее чудесное настроение! – отозвался Юлиан, который прекрасно их слышал. Геральт вздохнул: – Причём ты со своим чудом здесь незаконно. – А вот это уже мелочи жизни. Выпьешь? Маэстро, легко сговорившись с Марленой, уже организовал рюмки. Дворецкий не успевал следить за пронырливым гостем. Что ж… Хозяин и его друг выпили. Много. Варнава-Базиль уже не успевал считать рюмки. Почти с самого начала пьянки ноги маэстро оказались на коленях Геральта, который сидел за столом, — видимо, так говорилось легче. – Серьёзно? Вино в честь тебя? «Белый Волк», красное полусухое? Ты обязан подарить мне пару бутылок. – Прямо-таки обязан? – Конечно! Я твой самый главный поклонник! – Я думал, ты выше себя никого не ставишь. Геральт получил по плечу и пьяную улыбку от Лютика. – В моё отсутствие ты приобрёл справочник по тому… как смешно шутить? – На пьяную голову всё смешно. Теперь хмельной взгляд поэта сфокусировался на дворецком, который убирал пустые бутылки. – Выпьете с нами? Варнава-Базиль спокойно покачал головой: – У меня есть дела, сэр. Я не пью в рабочее время. – Ну что вы… Думаю, Геральт будет совсем не против. Ведь так, Геральт? Маэстро Лютик посмотрел на ведьмака. Тот устало вздохнул, но улыбку сдержать не смог: – Отстань от моего дворецкого. Если тебе сказали нет, значит, нет, Лютик. Поэт фыркнул, совсем уж близко притираясь к Геральту, откидывая голову тому на плечо, сидя на его коленях. – Ты такой ханжа, Геральт. Правильный весь из себя, хороший, а на самом деле… Поэт замолчал, чтобы отпить из бокала. – А разве я не такой? Твои песни послушать – так по добродетели я переплюну саму Мелитэле, – хмыкнул Геральт. Варнава-Базиль скрылся из кухни, больше не слушая разговор двух друзей. Ему не положено интересоваться личной жизнью хозяина, если тот сам не захочет говорить с ним. Пьянки же обычно проходили без прислуги, которая только "мешала" господам выпивать. А так как уход за садом и другие дела в поместье никто не отменял, Варнава-Базиль направился во двор. Вернулся дворецкий в поместье уже под вечер. Что удивительно, сильного погрома не наблюдалось. При старом хозяине так называемый "вечер вина" нёс за собой не только головную боль от похмелья, но и боль от цен на восстановление некоторых: картин, стен, трофеев, мебели и так далее по списку. Сейчас же всё выглядело довольно мирно: меч, что висел в коридоре, оказался снят со стены и приставлен к цветочному горшку, пара бутылок вина стояли на столе, и рядом были разбросаны карты для гвинта. Варнава-Базиль выдохнул. Ничего критичного. Пока дворецкий убирал со стола, он заметил рубашку, яркую, валяющуюся под столом. Явно не хозяина. Слишком пёстрая и вычурная. Из этого следовало, что предположительно эта рубашка – маэстро Лютика. Того Геральт устроил наверху, в комнате для гостей. Варнава-Базиль немного подумав, взял рубашку и направился к лестнице на второй этаж. Почтительно заглянув наверх, дворецкий никого не обнаружил. В комнате был беспорядок, свойственный творческим личностям, и всё. Кровать была разворошена и не застелена, но пуста. Дворецкий прошёл в комнату, оставляя вещь на кровати. И, больше не задерживаясь в помещении, пропахшем сладким одеколоном с вишней, удалился. Может, Варнава-Базиль догадывался, где мог быть маэстро Лютик и с кем, но эти мысли он должен оставить при себе. С утра дворецкий подготавливал завтрак для гостя и Геральта. Ведьмак предпочитал ранние подъёмы и завтраки. А Марлена с Варнавой-Базилем просто выполняли свою работу. Дверь в спальню Геральта скрипнула, открываясь, но из неё вышел не хозяин, а выглянул его друг. Настороженный серо-голубой взгляд прошёлся по коридору. Поэт выскользнул из спальни окончательно, слегка пошатнувшись от боли в висках после вчерашней пьянки. На нём были лёгкие походные штаны и явно не его рубашка, что плохо прикрывала шею со следами… бурной ночи. Маэстро Лютик старался тихо и незаметно прокрасться к лестнице, видимо рассчитывая скрыться в своей комнате, а после спокойно спуститься к завтраку, будто всё так и было. Варнава-Базиль не сдержался от того, чтобы не привлечь к себе внимание лёгким покашливанием. Лютик вздрогнул и повернул голову в сторону дворецкого, который сервировал стол. На лице поэта отобразилась сначала паника, после – испуг и наконец смирение. – Доброе утро, – приглаживая взъерошенные волосы, пробормотал поэт, слегка морщась от головной боли и гула в ушах от похмелья. – Доброе, маэстро, – произнёс дворецкий, расставляя тарелки. Поэт вздохнул, беспокойство все еще плескалось в его глазах. А ещё – ужасная жажда и нужда в том, чтобы похмелиться. – Марлена оставила бокал с вином для вас на кухне. Маэстро поднял на дворецкого взгляд, что смотрел на него в ответ через тёмные стёкла очков. – Благодарю, – легко улыбнувшись, сказал поэт. – Не меня благодарите, а Марлену. – И вас тоже, Варнава-Базиль. Маэстро направился к себе в комнату, чтобы привести себя в приличный вид и притвориться, что всё так и должно быть. Варнава-Базиль снисходительно хмыкнул. Его ничего не удивляло, он многое повидал за свою карьеру. И было вполне ожидаемо, что когда Геральт выйдет к завтраку, то будет выглядеть помятым, но довольным. И совсем не удивительно было, что теперь от ведьмака за версту пахло одеколоном со сладкой вишней.Да, они точно были близкие друзья.