Договор

«Секс. Срочно нужно потрахаться. Клянусь, еще день без него — и я сдохну», — если бы мысли были облачками над головами людей, его бы осудил каждый прохожий. Сгорбившийся парень черт пойми какой внешности (ну, челка явно темная из-за плотно накинутого также черного капюшона теплой толстовки), рюкзак, одиноко свисающий с правого плеча, руки в карманах, точно такие же черные джинсы — не сказать, что прям в облипку, но и не парашюты; серые, но из-за налипшей грязи почти черные кроссовки. Он шел прямо по тротуару родного городка, а в мыслях плясали чертята. Вслух парень только что-то сипло хрипел — какие-то ругательства.  Прохожие оборачивались, смотрели ему в спину и с презрением отворачивались. «Подросток», — изрекали они. «Трудный», — доходило до них. Они ошибались в обоих пунктах. Первое: он заканчивал универ. Второе: он был прекрасным человеком. Кто его так оценил? Он сам.  Но сейчас цель была другой. Ему нужно было потрахаться. А для этого нужно было подождать еще минимум три месяца, четыре дня и пять часов. Минимум. Зубы скрежетали. Он был готов орать матом на всю улицу. Сатириазисту, такому как он, было трудно без полноценного секса, не считая мастурбации — это его лучший друг уже как восемь месяцев, двадцать шесть дней и восемнадцать часов. Ему было тяжело. Но предавать и изменять ему не хотелось. Приходилось идти на изощрения.  Вот вдали клуб, в который он так стремительно шел. Что же считалось изменой для него? Выбрать другого. А потанцевать, насладиться восхищением и самому полюбоваться можно было считать щелью в этом нечестном договоре. Поэтому он стремительно направлялся по адресу.  Закинув в себя виски с колой и наконец почувствовав эту неощутимую свободу без невидимых оков страха чужого мнения, он стал звездой танцпола. Ну, так думал он. Чувствовал он себя звездой. Ему было весело. Движения смазанные, ползущие, биты грохочут в ушах, кто-то пытается позвать танцевать с собой, но он помнит: «Я не знакомлюсь». Танцевать долго не получается: дыхалка ни к черту, да и член стоит колом — куча красивых тел, трущихся об тебя, и не такое произойдет. Туалет спасает. Позвонить и заняться сексом хотя бы по телефону — не вариант. На другой стороне линии спят. Движения рукой резкие, выделившаяся смазка смягчает трение, дыхание учащается. Ощущение того, что за тобой наблюдают из-за полного помещения, только больше раззадоривает. Пульс учащается. Дыхание совсем ни к черту. Еще парочка скользких движений — и белая струя попадает в кулак, а лоб облокачивается о хлипкую дверь. Грязно. Даже противно. Но теперь хотя бы не так зудит.  Быстрый сбор — и он уже на улице. Сигарета горит в руке, истлевает. Он нюхает, не вдыхая напрямую. Напоминает того, кто сейчас спит. Он помнит: он обещал. Он верный. На улице мороз, такси скоро приедет. Сигареты уже нет, и он просто думает, смотря в красное небо из-за химикатов: чудно. Такси, его личный конь, мчит по заснеженным улицам молниеносно, и вот уже через пятнадцать минут он у себя во дворе. Вот квартира, которая всегда была веселой, но сейчас просто кажется коробкой с голыми стенами: тут давно следовало приклеить обои. Но одному возиться не хотелось, а вечного компаньона он не увидит еще долго. Двуспальная кровать, всегда манившая остаться в ней подольше, кажется необычно холодной, а суп, сваренный неделю назад, просто молит о пощаде. Он смотрит на него и произносит: — Блять, ну я ж только месяц назад это химическое оружие выбрасывал. — Ему кажется, что кастрюле становится страшно повторить судьбу предшественницы, и он смеется. Смеется грязно. Нащупывает на стенке холодоса бутылку пива и умело вскрывает бутыль. Холодный солод протекает по горлу, пищеводу и остывает где-то в желудке. Балкон встречает недружелюбно. Тут все в бычках, в пепельнице давно нет места, поэтому пол и подоконник тоже в них. Девятый этаж его пейзажем не радует, хотя буквально полгода назад он обожал сидеть здесь часами: играть в глупые игры, дышать чужим телом и запахом (всегда «Филип Моррис» за восемьдесят рублей), слушать бесконечные байки и, смеясь, целоваться. Он никогда не был романтиком, но теперь, стоя на пустом балконе в столь незавидном положении, наконец-то признается себе: — Скучаю. — Большой глоток «Мельника» заставляет рот заткнуться, а слезы — застыть. Как он уснул — уже не помнил, но обнаруживает свое бренное тельце у батареи на кухне с включённым светом уже к полудню. — Пары проебал, — хрипит он. Диплом валяется где-то в недрах квартиры. Нужно дописать и отнести руководителю. Все это помещается в список дел, что нужно сделать (к обоям и супу) — невыполнимые задачи для него. Желание растечься на полу сильнее здравого смысла, поэтому полдня он просто валяется в грязной одежде в полусне на полу. И только маленький «дзинь» заставляет его дернуться и впопыхах начать поиски телефона. — Ну где ж ты, давай, иди ко мне. Я тебя подзаряжу, — то уговаривая, то злясь на неодушевлённый предмет, кричал во всю глотку он, бегая по квартире. Телефон целёхонький лежал в недрах кровати, и, дабы не испачкать ее, он аккуратно, стараясь не задеть ее своими грязными вещами, рыскал в поисках мобильника. Поиски воздались, и на экране было отображено простенькое сообщение из СМС — в армии ничего другого нет. Особенно в таких недрах его страны. «лютяочскучвсенорм» Он читал, и ничего его не смущало: за эти месяцы такие шарады он понимал за секунду. Волнения были зря, с Тохой все в порядке. — Хотя б жив, — проскулил парень, оседая на пол. Мотивация закончить диплом усилилась. Бросаться в пучину чего-либо больше не хотелось. Хотелось во что бы то ни стало добиться целей и дождаться. «Молодец, что написал! Я тебя тож. Пиши чаще». У него СМС было предостаточно, поэтому было не жалко и препинаний. Написать более честно не позволяла гордость. Он всегда был плох в словах. Кто ему это сказал? Мама. И как же она была права — он был полностью с ней согласен. После долгожданной СМС уголки рта взметаются ввысь, мешая расслабить лицо, на душе становится тихо. Умиротворенно настолько, насколько не могло добиться ничего больше. Даже алкоголь так хорошо не справлялся. Хотелось делать дела. И он делал. Диплом будто писали боги — казалось, что он искрится, так быстро летели мысли. Он не мог остановиться. Суп был вылит, кастрюля помыта, а обои заказаны. Когда он убрался в квартире впервые за месяц, возникло ощущение, будто он пришел к кому-то в гости. Казалось, руководитель рыдал над его дипломом. «Клянусь, там была слеза», — рассказывал он одногруппникам. Диплом осталось только защитить. Удивительно, особенно с учетом того, что все остальные всё еще только его писали. Обои приехали, но что с ними делать, он не знал, а потому они лежали в коридоре и мозолили глаза. Запаха больше не было. Никакого. Дымить «Филип Моррисом» в квартире казалось глупой идеей, поэтому он просто играл, валялся. Наконец начались смены, и работа официантом заняла мысли. Он был хорош. И это не его оценка. Админ хвалила его, говоря, что так хотя бы меньше головной боли лично ей. Ему было лестно. Уже через неделю после СМС сил больше никаких не оставалось. Самое страшное во всем этом было то, что если Тоша умрет, он не сможет узнать об этом долго. Он не знаком с его родственниками, а лично его никто предупреждать не станет. Эти мысли снова обосновались в голове, они проникали в саму его суть. Снова не хотелось ничего делать. Даже спать казалось морокой. Эти эмоциональные качели от сообщения до сообщения доводили его. За прошедшие восемь месяцев он сбросил столько, сколько не мог годами, осунулся, а его печень, казалось, собиралась отказаться работать. Он устал. Но в голове звучал лишь договор: «Я тебя дождусь, не бойся». И свои слова он старался выполнять. Но как же он заебался. Как же устал. Снова СМС. Снова подъем эмоций, снова восторг, эйфория. «счучаювсехорлютяочскоро» Одна строчка. Но как же она влияет на него! Как же хорошо это увидеть — и как же плохо не видеть каждый день. Это незнание следующей даты мини-письма настораживало, не давало расслабиться. В голове мелькали бесконечные разговоры на крышах, балконах, походы в скейт-парки и в кино на триллеры, которые они любили. Вот он пытается приготовить какую-то необыкновенную яичницу, потому что Тоша увидел рецепт и умолял приготовить, а он никогда не мог ему отказать. Вот ссорятся по поводу учебы и отчисления Антона. Вот пришла повестка. А тут вспоминается ощущение тревоги, так привычно не покидающее его уже десять месяцев с того момента — скользкую, как грязь, обволакивающую, пахнущую тиной. Страшно. А вот Тоша вернулся с медкомиссии с лысой башкой. «Нет, ему шло, ему вообще всё шло», — но, тем не менее, в горле стоит небольшой ком, не желающий скатываться по пищеводу. Всё это мелькает. Мелькает с ужасающей скоростью, заставляя задыхаться. Вздохнуть у него не получается. Он будто и не здесь где-то. Он будто во сне, где ничем не может управлять. И только до него это доходит, как он оказывается в лесу. Кладбище его городка. Старое. Почти всё в крестах, без памятников. А он лежит на сырой земле перед совсем новой могилкой. «Захлестов Антон Сергеевич». И слезы бегут не останавливаясь, а руки колотят рыхлую землю, и вот уже он сам начинает скатываться в эту треклятую яму, нащупывая под собой холодный гроб, и оцепенение совсем проникает в него. Он задохнулся. Резкий вскок. Трепыхающееся сердце бьётся о грудную клетку, намереваясь выпрыгнуть из груди, а тело не слушается, и только черный силуэт стоит над ним, воняя грязным ртом и роняя на его лицо слюну. Шевелиться не получается, а очень хочется. Впервые он в таком кошмаре. Кажется, что еще минута — и он обоссытся прямо на чудовище. Он пытается позвать, но рот не двигается, вообще ничего не двигается. Паника накрывает, дышать выходит еще хуже, чем в кошмаре, и даже чудище кажется удивлённым его действиями: наклонило голову вправо и смотрит не отрываясь. — Тош... — еле выдыхает он, и всё пропадает.  Он на кровати. Ему страшно. Но он хотя бы может двигаться. Уже хорошо. Хочется забыть вообще всё. — Блять, — руками размазывая сопли и слёзы по лицу, он шлепал в ванную. В отражении было изнеможенное «нечто». Он не смог бы назвать себя счастливым человеком. А значит — он снова направлялся в клуб. Снова поиск чистой одежды, снова помыться, надушиться и наконец очнуться. Как мантру он повторял: «Осталось два месяца до дембеля, Господи, пережил десять, а тут всего лишь два». Но тревога не отпускала даже в текучем танце, в касаниях его тела другими людьми, в теплоте человека. Нет, он держал фразу «Я не знакомлюсь» в голове и на языке, но танцевал. Ему это было нужно. Запах сладкого кальяна на периферии затуманивал разум.  Больше сообщений не было. И это заставляло напрягаться. Хоть раз в месяц, но Тоша писал. Он не мог его забыть. Он не мог в это поверить.  Руки постоянно тряслись, а бесконечные кошмары не прекращались. Казалось, они лишь усилились. Чудище теперь приходило не одно, и просыпаться с каждым разом становилось сложнее. Воли не оставалось. Он больше не мог. Когда на тебя в темноте смотрят сразу три пары глаз, уже не хочется ничего.  Чудище всегда было спереди и удивлялось его реакциям, а если реакций не было, то оно злилось и тенью желало наброситься, закрыв доступ к кислороду. Волчок — так он прозвал второе чудище — сидел с правого края кровати и желал забраться на нее. Преданные глаза хотели откусить часть плоти, так ему казалось; хвост всегда шуршал, а дыхание было будто после стометровки. И третий всадник его инсульта, как он пытался шутить, — нечто знакомое, но уже навсегда пропащее: появлялось реже всего, как по праздникам, вылезая сзади. Самое страшное.  Он больше не мог доверять сну, поэтому коробок с энергетиками становилось даже больше, чем банок пива. Это была настоящая конкуренция. Сон если и приходил, то приносил только несчастье. Дни шли, он худел. Уже не бывал ни в клубах, ни в универе. Его уволили с работы. «Я увольняю тебя. С позором! Так и знай!» — кричала ему в голосовых админша. Он выдыхал с облегчением: главное, что не на смену. Так же, как шли дни, исчезали и деньги. А СМС так и не было. Только через неделю после срока он достал календарь дембеля — проверить, сколько еще. И удивился, и растерялся одновременно тому, что дембель был неделю назад. Тоша не писал уже два месяца. Как бы ни хотелось ему думать, надеяться... так больше не могло продолжаться.  Он знал о родственниках Тоши явно больше, чем они о нем, а написать его маме казалось странным, но единственным вариантом. Сообщение казалось нейтральным, а кровь выплясывала свой ритм — танец смерти у него в венах. Было страшно. Что же ответит женщина, описываемая его парнем как «железная леди», на короткое СМС: «Здравствуйте, Марина Анатольевна! А Антон закончил службу? Что-то не отвечает, вдруг обиделся?)» Приписка в конце была похожа на мольбу: «не пишите, что с ним что-то случилось». Но удача никогда не была его коньком: «Здравствуйте. Тоша погиб. Похороны были месяц назад. Через десять дней будет сорок дней. Если хотите навестить — вот адрес».  Он не мог читать ничего после страшного слова на букву «п». Пелена закрывала глаза, буквы плыли. Он даже не мог накалякать слова благодарности за ответ.  — Какая к черту благодарность... Блять, я тебя не прощу за то, что ты так со мной поступил! — слова вылетали скороговоркой, без смысла, но с колкой болью от потери и обиды. Злости на войну и армию. Злости, что всё сломалось. Что Тоша не вечен, что не смог выжить.  Он не знал, сколько сидел там с этим сообщением, так и не прочитанным до конца. Но единственное, что тогда пришло в голову: нужно съехать из этой проклятой квартиры. И срать было на диплом. Приедет на защиту, а там как выйдет. Ему уже было на всё всё равно. Плевать. Серо. Вещи падали в чемодан потоком, безразборно. Просто чтобы были. Пепельница, ноутбук, носки Тоши, их совместное фото. Всё. Это были его самые важные вещи. Все остальные были набросаны просто так. Владелица квартиры приехала быстро, и они расстались. Билеты были куплены впопыхах, а родители не знали о «сюрпризе». Но ему было всё равно: он уедет из этого города либо сейчас, либо подохнет в той квартире.  Кладбище было не таким, как в его снах: ухоженное, асфальтированные дорожки, бегают люди — рабочие, охранники и посетители.  Памятника еще не было. Но фотка была. Тут у Тоши его светлые волосы с красивой стрижкой, глаза улыбаются, а ямочка на щеке от улыбки лишь добавляет ему ребячества. Как же он хорош. Думать о нем в прошедшем времени странно. Противно. Поэтому он навсегда в настоящем. Только для Лёхи. Только для него. Падать на землю не хочется. Поэтому, сидя на лавочке и молча рассказывая обо всем, он исповедовался. Раскрывал все карты. Лишь одно слово он тихо прошептал прямо в крест, который тихо целовал на прощание: — Люблю.