Свобода

Ночь доводит до состояния вдохновения. Огни радостно мигают в окне; глаз не успевает задержаться на одном, как поезд мчится и тот огонёк давно не видно. Мысли в бешеном воодушевлении бегают не останавливаясь, не собираясь в полноценную историю. Обрывочно вспоминаю, что чувствовала, и пытаюсь сортировать, перечислить: Вот я просыпаюсь в поезде утром, заглядываю в окошко, а там — ели, все покрытые белым, чистым, будто невинным, снегом. А я еду будто по их верхушкам, освещённым и перламутрово переливающимся яркими радостными, столь редкими зимой, солнечными лучами. Они, словно зайчики, прыгают с верхушки на верхушку елей, и я не могу отвести взгляд. Бужу подругу: она хмурится, смотрит и не понимает моего восторга и возбуждения. "Ну и ладно", — легко отмахиваюсь я. Зато мне красиво. Мы спускаемся по склону, и вот теперь ели возвышаются над нами, и кажется, что поезд малюсенький. "Как же просто всё познаётся в сравнении", — думается мне. Солнца больше не видно, и я смотрю на белый-белый снег. Мы приехали в Звенигород. "Холодно", — сую руки в карманы, пытаюсь засунуть нос в шарф, чтобы он окончательно не отмёрз. Лина видит хот-доги, и вот мы стоим в очереди. Покупаем самые дешёвые и, стоя перед панорамными окнами с полным обзором на лес и солнце, жуём сосиски. Вкусно. И тепло. Переговариваемся, спорим, обижаемся понарошку. Вот объявили наш следующий поезд. Спускаемся и запрыгиваем в старый маленький тамбур. Тут холодно. Сворачиваемся в комочки и засыпаем снова. Что-то вновь будит меня, и больше уснуть не могу. Смотрю на новую местность: ни разу тут не была. Опять ели, уже без солнечных верхушек, маленькие домики, деревеньки и редкие пятиэтажки. Кажется, что больше меня ничего не удивит, но тут я замечаю, что больше не вижу горизонта. Что действительно странно. Как можно его не увидеть? Щурюсь в своих очках, протираю стёклышко окна и замечаю: огромный водоём замёрз и превратился в абсолютно чистый белый, так легко сливающийся с таким же белым небом. Думаю о том, что летом это было бы ещё более эффектно: ведь буквально через два-три метра вода, а я еду на поезде и смотрю на это прямо в окно. Фантазия моя легко это представляет, и я хочу вернуться сюда ещё раз. Сна больше нет, как и интересных вещей по дороге. Слушаю песни, играющие в наушниках, не сильно вдумываясь в текст или мелодию, так, фоном, гляжу на спящую подругу и ощущаю умиротворение. Штиль. Первое, что замечаю в Твери, — это баяниста в подземном переходе: как в Чехове. Люблю баян и наслаждаюсь вариациями "Катюши", подпеваю мужичку в такт и киваю головой. Жаль нет налички, подбросила бы ему чего. Над землёй всё так же, как в Подольске: умирающие здания советской постройки, не вписывающиеся стеклянные капиталистические ТЦшки из двухтысячных с аляповатыми названиями магазинов и рекламой. Вдыхаю полной грудью и выдыхаю: "Тверь". Лина смотрит с недовольством и растерянностью на меня, типа чего это я тут радуюсь. А мне хорошо. Едим в Маке, покупаем тёплые носки, меряем смешные шапки из магаза и смеёмся со странных вещей. Натягиваем носки и избавляемся от одной проблемы: в элке у нас замёрзли ноги. Окоченели. Но носки спасают, и мы едем в Тверской императорский дворец. Это оказывается выставка, и мы смеёмся, обсуждаем картины, чувствуем себя неловко в своих нарядах и ещё больше смеёмся. Проводим там много времени и вконец устаём. Заходим в церкви, и мне там не нравится, что удивляет меня: я люблю ходить в церкви. Но эти кажутся ненастоящими, будто только для туристов, и мне вновь неловко. Обхожу и даже не могу помолиться. Никто этого не делает, все смотрят на дорогое убранство, делают селфи и просто фото. Становится стыдно молиться в церкви, как же странно это звучит. Стыдно молиться в церкви. Я увожу Лину, и мы идём в мечеть. Лично мне в мечети делать нечего, да и не пойду я туда. Это не моё место, но подруга ищет своё место, свою веру, я её поддерживаю, поэтому веду в мечеть. Хочу увидеть Тверь побольше, побывать на набережной у реки Волги, и поэтому идём мы пешком. Засматриваюсь на мосты, которые тянутся с одной стороны Твери к другой. Они всегда кажутся мне какими-то стражами, охраняющими наши дома. Чувствую к мостам притягательность. Молчу и улыбаюсь. Замечаем, что дети скатываются на ледянках по набережной прямо на заледеневшую Волгу, и честно завидуем. Лина тоже хочет прокатиться, и я предлагаю альтернативу: "Давай выйдем на лёд. На Волгу. Когда ещё выпадет такая возможность?" И мы выходим. Выглядит это смешно и немного убого: мы будто пингвины шагаем вразвалочку. Вид потрясающий, и я зависаю. Лина фоткает меня, я — её. Нам весело, она смеётся, я улыбаюсь. Ощущаю свою свободу. Мы пробираемся по скользкому льду, под розовым небом из-за заката, смотрим по сторонам, и я замечаю детали: вот мужик делает лунку и пытается поймать рыбу, тут всё те же дети с ледянкой скатываются и забираются обратно, а тут женщина пытается совладать со своей огромной мохнатой собакой, которая так сильно хочет пробежаться по Волге, но сдержана поводком. Я разглядываю всё это, и мне весело. Я не могу перестать улыбаться и совсем забываю про капюшон и платок, свалившийся с башки, которой должно уже стать холодно, но мне слишком всё равно. Мы доходим до мечети, повидав, как кажется нашим ногам, всю Тверь. Жутко устали. Пока Лина изучает мечеть, осматриваюсь, сидя на лавочке: ноги болят. Тверь - смешная: состоит из разных эпох зданий, попыток быть похожей на другие города, такие как Москва или Питер, и этим она напоминает меня. Ищу себя в других, хотя во мне самой тоже много интересного. Мечеть Лине в итоге не нравится, и я слушаю, что именно не подходит ей в этой вере. Ее причины: «В мечети нужно разуваться и там грязные чурки, я побрезговала», - заставляют меня задуматься с теми ли людьми я дружу, но сама лишь смеюсь, одновременно стараясь успеть надышаться и почувствовать себя хоть чуточку свободной. Садимся на автобус, и я снова разглядываю людей, их одежду, их город. Их клетку, которая для меня является свободой. Вот мы в поезде, и я думаю, что же мне написать. Клонит в сон, а мысли из-за перевозбуждения путаются, карандаш лежит в ладони, и я заставляю себя начать писать.