День "X"

Просыпаться — это как тонуть в обратную сторону. Сначала возвращается тяжесть. Она всегда ждёт, никуда не уходит, просто отступает на время сна, чтобы утром навалиться снова — на грудную клетку, на веки, на каждую мышцу. Ты ещё не открыл глаза, а уже устал. Ты ещё не жил сегодня, а уже хочешь, чтобы день закончился... Рыжеволосый лежит на спине и смотрит в потолок. Там трещина — старая знакомая. Когда-то он представлял, что это река. Потом — что это шрам. Теперь это просто трещина. Как и всё вокруг — просто вещи, просто комната, просто жизнь. Футболка прилипла к телу. Мокрая. Он что, плакал во сне? Или просто пот? Да какая разница. Грудная клетка поднимается и опускается, поднимается и опускается — механически, бессмысленно, как насос в подвале, который качает воду, хотя дом уже давно расселили. Пахнет. Этот запах въелся в стены, в одежду, в кожу. Кисло-сладкая вонь гниющей еды, застоявшейся воды в раковине, немытого тела и ещё чего-то — глубокого, внутреннего, будто разлагается не еда, а что-то внутри грудной клетки. Иногда ему кажется, что если разрезать грудину, оттуда повалит чёрный дым и запах падали. На тумбочке — банки из-под энергетиков. Они блестят в темноте алюминиевыми боками. Над ними кружат мухи — сытые, ленивые, домашние. Единственные, кто регулярно его навещает. Фантики от батончиков валяются на полу — красные, синие, жёлтые, зелёные. Яркие пятна на сером линолеуме. Конфетти на похоронах. Мысли приходят не сразу. Сначала просто шум — как неработающий телевизор, шипение пустоты. Потом из этого шипения начинают проступать слова. Вопрос. Тот самый. Недавние воспоминание, ставшее его частым сном. «Вы испытывали когда-нибудь неопределимое желание покончить с собой?» Голос мужской. Бархатный. Глубокий. Почему-то именно этот голос приходит во сне уже несколько раз. Странно, что мозг вообще запоминает такие детали — тембр, интонацию, паузы. Странно, чтт он в совем состоянии, способен такое запомнить... Может, потому что в реальности голосов почти нет. Тишина — вот основной звук последних месяцев. Испытывал. Испытываю. Буду испытывать. Мысль приходит спокойно, без драмы. Как ответ на анкету. Как галочка в графе «да». Он переворачивается на бок — медленно, будто под водой. Лицо утыкается в подушку. И здесь — единственный островок чистоты во всём этом разложении. Подушка пахнет свежо. Кондиционер для белья, купленный когда-то в другой жизни. Когда ещё был смысл покупать кондиционер. Когда ещё было ради кого пахнуть свежо. Еда. Мысль цепляется за это слово, и желудок отзывается тошнотой. Еда перестала быть едой. Она стала картоном, резиной, чем-то чужим и враждебным. Он жуёт — вкуса нет. Глотает — комок встаёт в горле, не лезет. Организм требует топлива, но мозг отказывается это топливо принимать. Каждый приём пищи — пытка. Каждый глоток воды — просто чтобы смочить горло. Он давно не ест нормально. Батончик утром. Половина доширака вечером. Энергетик, чтобы заглушить голод. Толку нет. Худеет — это видно по тому, как болтаются джинсы. Или не худеет. Зеркало закрыто тряпкой — он повесил её месяц назад, потому что смотреть на себя стало невыносимо. К психотерапевту ходил. Что к чему вообще.. Что год назад, что сейчас толку ноль.. Воспоминание всплывает медленно, как труп из воды. Приём был — когда? Месяц? Два? Три? Он сидел в кресле, смотрел в пол, отвечал односложно. Врач говорил правильные слова — те самые, что говорят всем. «Я понимаю, как вам тяжело». «Это временно». «Давайте попробуем посмотреть на ситуацию под другим углом». Голос красивый. Действительно красивый — глубокий, тёплый, обволакивающий. Такой голос хочется слушать даже когда он говорит пустоту. А в конце приёма, когда он уже вставал, врач вдруг спросил адрес. — На всякий случай, — сказал он. — Если пропустите приём, я смогу напомнить. Глупость, конечно. Обычно напоминают по телефону. Но он записал. И посмотрел так... странно. Будто видел что-то за глазами, что-то, чего сам парень в себе не видел. Бред. Просто вежливость. Просто работа. Достает такое... Живот сжимается спазмом. Голод? Тошнота? Одно и то же уже. Он садится на кровати. Тело слушается плохо — с хрустом в позвоночнике, с болью в пояснице, с ощущением, что суставы налиты свинцом. Встаёт. Ноги несут на кухню сами — за тысячи повторений этот путь выучило тело, даже когда мозг отключён. Лампочка зажигается с шипением. Мигает раз, другой, третий — и наконец загорается тусклым жёлтым светом, выхватывая из темноты горы посуды в раковине. Там плавает плесень — зелёная, пушистая, почти красивая. Запах бьёт в нос — с такой силы, что глаза начинают слезиться. Но он привык. Уже не замечает. Стакан. Графин с водой — вода мутная, отдаёт пластмассой. Пьёт, не чувствуя вкуса. Только холод. Ставит стакан обратно, но мимо — тот падает со стола, катится по полу и замирает где-то под батареей. Плевать. Взгляд падает на раковину. На нож. Он торчит оттуда рукоятью вверх, между тарелок с засохшей лапшой и какой-то жидкостью, которая уже не поддаётся идентификации. Лезвие тускло блестит в жёлтом свете. Интересно. Мысль приходит не как вопрос, не как решение. Просто — интересно. Как смотреть в пропасть и думать: «а что, если...» Рука тянется к ножу сама. Пальцы смыкаются на рукояти — холодной, липкой от засохшей грязи. Он подносит лезвие к животу, туда, где футболка прилипла к коже. Сейчас. Надавливает. Кожа прогибается, пружинит, не поддаётся. Ещё усилие — лезвие входит, но неглубоко, противно, с тупым сопротивлением жира и мышц. Боль приходит не сразу — сначала просто давление, потом жжение, потом острота. И вдруг рука соскальзывает. Мокрая рукоять, потные пальцы, дрожь в мышцах — лезвие скользит по коже, оставляя длинный, неглубокий порез. Не рана. Царапина. Обидная, дурацкая, как бумагой порезаться. Кровь выступает тонкой полоской. Алая на серой ткани футболки. Красиво. Ярко. Живо. Он смотрит, как пятно расползается, впитывается в ткань, растёт. Тёплое, влажное. Приятно снова ощушать. Стоит так минуту. Две. Боль утихает, превращается в пульсацию. Мысли затихают вместе с ней. Пустота возвращается — привычная, родная, как старая одежда... Он выходит на балкон. Дверь открывается с трудом — разбухла от сырости, от того, что её редко открывают. Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, сырой, пахнущий городом, выхлопами, дождём, свободой. Перила холодные под пальцами. Он перевешивается через них, смотрит вниз. Там темнота, только жёлтые фонари горят редкими пятнами. Машины проезжают редко — фары разрезают темноту и исчезают. Высоко. Одиннадцатый этаж. Если упасть — хватит. Может, спрыгнуть? Чуть приподнимается на руках, переносит вес тела. И тут же — острая боль в порезе на животе. Дёргает, как током. Такая живая, такая настоящая, что тело само отшатывается назад, в комнату. Дверь с грохотом захлопывается. Он садится на пол, спиной к балкону. Макушка упирается в холодное стекло. Сидит так долго. Минуту, пять, десять. Время снова исчезло. Я ничего не чувствую. Почти ничего. Только усталость. Бесконечную, как этот пол. Когда я ел в последний раз? Не помню. Пил? Не помню. Родители... Они позвонят когда-нибудь. Наверное. Спросят, как дела. Я скажу «нормально». Они поверят. Им удобно верить. Друзья... Какие друзья. Они ушли. Сами или я оттолкнул — какая разница. Итог один. Я слишком устал даже для ненависти. Даже для отчаяния. Даже для слёз. Он ложится на пол, прямо на линолеум. Холод приятно холодит щёку. Глаза закрываются сами.

***

Просыпается от того, что сердце колотится где-то в горле. Часы на телефоне — 3:30. Ночь. Или утро? Всё равно. Он встаёт. В комнате темно, но глаза уже привыкли — различают очертания шкафа, кровати, стола. Идёт на ощупь, ведя рукой по стене. Открывает дверцу шкафа. На полке — таблетки. Антидепрессанты, снотворное, успокоительное. Целый арсенал, выписанный тем самым врачом, ну и еще парочкой. Еще разные медикаменты на все случаи жизни. Болеть такое себе удовольствие. Зато теперь своя аптека... Сколько нужно, чтобы хватило? Рука берёт упаковки. Одну, вторую, третью. Горсть пёстрых капсул и таблеток — синие, белые, жёлтые, как те фантики на полу. И тут приходит. Не мысль — чувство. Чистое, холодное, ясное, как лёд. Я не хочу больше жить. Это не крик. Это не отчаяние. Это просто был факт. Как «за окном ночь». Как «меня зовут...» хотя своё имя он уже почти забыл... Я не хочу больше просыпаться с этой тяжестью. Не хочу жевать картон. Не хочу смотреть на мух над банками. Не хочу ждать, когда пройдёт то, что не пройдёт никогда. Я устал. Не просто устал — я сгорел. Сгорел до тла... Во мне ничего не осталось. Пустой сосуд. Высохший колодец. Свободной рукой он отрывает кран и запивает горсть из двадцати таблеток разного сорта. Спокойно, деловито, он проходит к раковине. Берёт нож, ополаскивает под краном — вода смывает грязь и капли крови с недавнего раза, лезвие блестит чисто, почти красиво. Садится на кровать. Развороченную, мятую, пахнущую солью и сном. Смотрит на нож. Страха нет. Совсем. Только странное любопытство — как это будет? Больно? Долго? Что он почувствует в последнюю секунду? Левый рукав закатан. Запястье бледное, синие вены просвечивают под кожей, как реки на карте. Красиво. Надо глубоко. Не как в прошлые разы. Приставляет лезвие к тому месту, где кожа тоньше всего. Давит. Кожа поддаётся не сразу — пружинит, сопротивляется, будто не хочет отпускать. Потом — влажный хруст, и лезвие входит. Боль взрывается не сразу. Сначала просто ощущение — что-то чужое внутри. Потом жжение. Потом острота, от которой перехватывает дыхание. Кровь выплёскивается сразу — тёплая, густая, живая. Заливает руку, капает на простыни, на пол. Хорошо... Он ведёт ножом дальше, по предплечью, не останавливаясь. Линия получается неровная — глубокая здесь, мельче там. Красиво. Как рисунок. Поверх он наносит еще динии Правая рука. Теперь лезвие входит в левое запястье — и снова боль, горячая, живая, настоящая. Единственное, что он чувствовал за последние месяцы. Кровь течёт ручьями. Заливает пальцы, ладони, капает на пол тёплыми каплями. Он смотрит на это с каким-то отстранённым интересом. Алое на бледном. Красное на сером. Мысли становятся тише. Голова начинает кружиться, но не сильно. Приятно даже — будто выпил лишнего. Он откладывает нож в сторону, чувствуя наступающую слабость. Ложится на подушку. Ту самую, свежую. Смотрит в потолок. Трещина-река плывёт перед глазами. Расплывается, двоится. Интересно, сколько у меня есть. Минут пять? Десять? Пульс стучит в ушах — гулко, медленно. Кровь всё течёт, тёплая, живая. Но становится холодно. Сначала руки, потом ноги, потом всё тело. И почему-то хочется спать. Очень. Неужели всё? Вот так просто? Глаза закрываются. Мысли текут медленно, как патока. Жаль, конечно. Но по-другому не получалось. А тот врач... с голосом... он так смотрел в конце. Будто знал. Может, и правда знал. Голос красивый. Темнота накатывает мягко, без боли. Сначала просто темно, потом — ничего. Адреналин не дал прочувствовать боль, может это даже и хорошо.

***

Сознание возвращается рывком. Кто-то трясёт за плечо. Сильно. Настойчиво. Голос — знакомый, бархатный, тот самый — говорит ровно, но в этой ровности чувствуется что-то, похожее на страх. — Открой глаза. Слышишь? Открой. Веки поднимаются с трудом. Надо ним — лицо. Психотерапевт. Спокойное. Сосредоточенное. Но под этим спокойствием — что-то дрожит. В глазах — не паника, нет. Что-то глубже. Что-то, от чего становится не по себе даже в этом полузабытьи. — Я здесь. Скорая едет. Через пару минут будет. Ты слышишь меня? Говорит ровно, но рука, сжимающая плечо, дрожит. Едва заметно. И вторая рука — зажимает рану на левом запястье пиджаком. Ткань уже насквозь пропиталась кровью. Парень хочет что-то сказать — губы шевелятся, но звука нет. Только взгляд. Психотерапевт наклоняется ближе. Смотрит в глаза — долго, пристально, будто пытается заглянуть на самое дно. — Я твой адрес запомнил, — тихо говорит он. — Когда ты ушёл в тот раз, я смотрел в карточку и думал: надо запомнить. Много случаев таких... Пауза. Сглатывает. — Я не знал, зачем. А сегодня проснулся в три ночи и просто понял, надо ехать... Сел в машину и поехал. Рука на плече сжимается крепче. — Ты бы не взял трубку, если б я позвонил. Или послал бы. Я не имел права. Но я приехал. В голосе появляется что-то новое — тепло, почти нежность. Но без надрыва, без истерики. Спокойно. Как будто он говорит не умирающему, а просто — говорит. Парень смотрит на него. Кровь всё идёт, но медленнее. Холодно. Очень холодно. Темнота накатывает снова, накрывает с головой. — Не смей, — голос становится твёрже, но не громче. — Открой глаза. Смотри на меня. Парень с трудом разлепляет веки. Психотерапевт наклоняется ещё ближе — так близко, что почти касается губами его лба. — Мы ещё поговорим, — шепчет он. — Обо всём поговорим. Ты мне расскажешь, почему не позвонил. А я расскажу, почему запомнил твой адрес. Короткое прикосновение — губы к виску. Тёплое. Почти незаметное. Домашнее. — Живи, — шепчет он. — Просто живи. Пожалуйста. Сирена слышна уже отчётливо — сначала далеко, потом ближе, потом прямо под окнами. Шаги на лестнице, грохот, голоса. Психотерапевт отстраняется, но руку не убирает. Смотрит в глаза, пока те не начинают закрываться. — Я здесь, — говорит он. — Я никуда не уйду. Обещаю. Последнее, что чувствует парень перед тем, как провалиться окончательно — тёплая ладонь на щеке. Может суицид и не был выходом...