О бабочках

Когда Джонни улыбается, у Гоуста что-то болит в животе. Это раздражает, потому что боль давно уже перестала быть чем-то, что имеет хоть какое-то значение, но теперь Гоуст отвлекается. Хочет вдавить пальцы в напряжённые мышцы, выпустить когти, забраться во внутренности и раздавить это что-то, этого ежа с острыми колючками и нежным трепетным пузом. Хочется приказать, просить, умолять Джонни больше не — улыбайся — улыбаться. Гоуст молчит, давит в себе слова, и вздохи, и долгие пристальные взгляды. Гоуст старается держаться как можно дальше, уходит глубоко в лес, патрулирует самые дальние территории и с чужаками, с такими же чужаками, как он сам, дерётся один. Сегодня ему не везёт. Пришлые пересекают границу территории стаи, словно имеют на это право. Молодые и наглые, одурманенные людскими наркотиками, а оттого бесстрашные, они кидаются толпой, ища легкой победы, а находят глупую обидную смерть. Гоусту достаётся тоже. С переломанной лапой дорога обратно занимает больше времени, Гоуст не успевает вернуться до рассвета и у дома напарывается, будто горлом на крюк, на взволнованные — какие же синие — глаза. В глотке, полной чужой крови, рождается и умирает стыдное кошачье мурчание. — Блядь, киса, — надрывно роняет Джонни, скользит взглядом по разорванному уху, по грязной всклокоченной шерсти. Под этим взглядом раны начинает печь. Джонни не вскакивает с крыльца, не делает никаких резких движений, только смотрит. Знает, что в обороте Гоуст может и кинуться, вцепиться клыками в нежное беззащитное горло, они это уже проходили. Не раз и не два. Пока Джонни не научился держать себя в руках, давить в себе эти порывы: протянуть руки, прижать к себе, защитить. Всего лишь волчьи инстинкты, ничего более. Гоусту приходится напоминать себе об этом раз за разом. Каждый раз, когда Джонни так смотрит, каждый раз, когда улыбается, когда шутит, когда притирается плечом к плечу во время общих дежурств, на которые Прайс ставит их вместе, чтобы Гоуст не чувствовал себя чужаком. Но Гоуст и есть чужак. И всё, что он может, — это защищать эту стаю, приютившую его, бездомного озлобленного кота, и держаться от неё подальше. Джонни протягивает руку, терпеливо ждёт, хотя Гоуст чувствует, чует, гоняет по языку вкус его беспокойства и его ярости. «Это ничего не значит», — говорит он себе и остаётся на месте. Все его нутро тянет к этой руке: ткнуться лбом в раскрытую ладонь, подставиться под сильные пальцы. Они замирают друг напротив друга, мгновения растягиваются, ёж в животе ворочается, ползёт вверх по пищеводу, Гоуст хочет его сблевать. Джонни опускает руку и тяжело вздыхает, так, словно этот вздох приносит ему боль. Это всё ничего не значит. Джонни переживает обо всех членах стаи. Джонни улыбается им всем, и смеётся с ними, и шутит, и флиртует. В этом весь Джонни: болтливый рот, дурацкие шутки, огромное сердце и проклятая, сводящая с ума волчья тактильность. Гоуст не особенный. — Блядь, киса, — повторяет Джонни и сразу же замолкает. Гоуст хочет, чтобы Джонни выдал какую-нибудь ужасную шутку, чтобы не смотрел этими больными глазами, чтобы не видел его такого, побитого и жалкого. Они оба знают: пока Джонни не уйдёт, Гоуст не позволит себе вернуться в дом, не позволит быть рядом, пока он зализывает раны, не позволит увидеть болезненный оборот. Джонни закрывает глаза, хмурит брови, словно переживая, пережёвывая что-то внутри себя, и кривит губы в усмешке. — Просто позаботься о себе, ладно? — просит он невыразительно, поднимается с крыльца и уходит. Гоуст не — смотрит — ему вслед.

───── ◉ ─────

— Знаешь, что говорит кошка, когда обижена? — спрашивает Джонни. — Мяу. Гоуст даже не закатывает глаза. Джонни шутит эту шутку в сотый раз, и она не была смешной даже в первый. Впрочем, Джонни это никогда не останавливало. Он смотрит на Гоуста несколько мгновений и выдаёт: — Знаешь, что говорит кошка, когда рассержена? — он делает паузу, будто Гоуст и правда может это произнести, но пауза не затягивается. — Мяу. Господи боже. Джонни вертится рядом вот уже полчаса, хотя Гоуст ни одним жестом не дал понять, что рад его компании. Он вышел на крыльцо под выглянувшее солнце — зима заканчивается, и кошачья сущность требует греться в теплых лучах, — разложил перед собой ножи, занялся заточкой. Джонни заявился через пять минут, словно ждал, выдал очередную свою юмореску и улёгся рядом, вытянувшись на крыльце непозволительно близко. Гоуст смотрит перед собой, игнорируя затянутую в ткань крепкую ляжку в дюйме от себя, — скользнуть ладонью чуть в бок, и коснешься пальцами, — чувствует бедром чужой жар, чует сквозь ткань маски более резкий, чем обычно, запах. Зима идёт на спад, у волков вот-вот начнётся брачный сезон. Волчья кровь уже гуляет, Гоуст слышит, как она шумит в венах, как начинает петь, требовать: драки или случки. Через месяц это станет невыносимым. Гоуст не позволяет себе сделать судорожный злой вдох. — Знаешь, что говорит кошка… — вдохновенно продолжает Джонни, но Гоуст его перебивает. Всё-таки поднимает взгляд, поворачивает голову и спрашивает: — Знаешь, что имеет две ноги и кровоточит? — Утка, которая наступила на кошку, — не моргнув глазом выдаёт Джонни и выглядит ужасно довольным. Гоуст хмыкает, Джонни расцветает, улыбается, от этой улыбки в животе снова больно. Ёж расправляет иголки, вытягивается, обнажая нежное пузо. Гоуст давит в себе мурчание.

───── ◉ ─────

Марла громко смеётся и наклоняется к Джонни ближе. Тот довольно хмыкает, скользит взглядом по её откровенному декольте. У Марлы гладкая смуглая кожа и яркие зелёные глаза, она очень красива, ей определённо нравится Джонни, и она не стесняется это показать. Сейчас никто не скрывает симпатий, весна вот-вот наступит, волчицы и волки присматриваются друг к другу. Гоуст не понимает, нравится ли Марла Джонни. Он с ней обходителен и смешлив, он обходителен и смешлив со всеми. Не только Марла хотела бы от него щенков. На мгновение Гоуст представляет, как Джонни приносит Марле подарки: цветы и украшения — как она принимает их, как их щенки, шумные и смешливые, смотрят на Гоуста яркими синими глазами. Ежей в животе становится так много, что невозможно дышать. Джонни обожает щенков. Он возится со всей детворой стаи, он будет счастлив иметь своих. — Эй, киса, — голос Джонни неожиданно близко, мажет по уху, чувствуется даже сквозь маску. Когда он успел подойти? — Все нормально? — Почему ты спрашиваешь? — ровно спрашивает Гоуст, не поворачивая головы. — Ты так выглядишь… — Я выгляжу как всегда. — Это да, — Джонни хмыкает. — Хочешь уйти? Гоуст находит взглядом Прайса. Тот по-отечески рассматривает стаю добрыми глазами. Гоуст не может уйти сразу, как пришёл, Прайс расстроится, придёт поговорить. Скажет: «Это и твой дом, Саймон». — Пойдём, — решает Джонни за него, поднимается, рискует даже коснуться плеча, утягивая за собой. Гоуст идёт за этой рукой, как привязанный. Не кот, что гуляет сам по себе, а верная преданная псина. Как иронично. Прайс дёргает в их сторону пристальным взглядом, но расслабляется, увидев, что они уходят вдвоём. Они идут молча. Гоуст ступает по-кошачьи неслышно, Джонни рядом пружинит лёгким шагом, он взвинчен и расслаблен одновременно. Гоуст хотел бы знать, связано ли это с мягкой полной грудью Марлы. — О чём бы ты ни думал, перестань, — говорит Джонни и глубоко, шумно втягивает ночной воздух. — Ты наглеешь, — роняет Гоуст недовольно, хотя знает, что проебал уже все возможности заставить Джонни бояться его. Держаться от него подальше. Джонни смеётся. Они идут к лесу, прочь от толпы, ближе к земле и к деревьям, к густой тишине. С каждым шагом Гоусту становится легче, свободнее, он чувствует к стае несвойственное ему щемящее чувство, но быть среди них, среди множества слов, взглядов и запахов, тяжело. — Поохотимся вместе? — предлагает Джонни неожиданно. — Я охочусь один. Джонни хмыкает: — Ну, конечно. — Гоуст не чует в его запахе обиды или разочарования, и это странным образом успокаивает. — Все ирбисы одиночки? — Территориальные, — Гоуст кивает. — Тебе, наверное, тяжело жить с нами? Гоуст пожимает плечами. Он выбрал это сам, сам решил остаться после того, как Прайс выходил его полумертвого, после того, как стая построила ему дом за пределами деревни, после того, как он нарвался на эти синие глаза и захлебнулся ими. — Я ничего не знаю о снежных барсах, — чуть виновато говорит Джонни, но не мнётся. Это тоже проёб Гоуста, что Джонни не боится задавать эти вопросы. — И когда всё случилось, был щенком… Гоуст тоже был котёнком. Когда пришли люди и убили всех снежных барсов. — Я ведь могу спросить? — всё-таки уточняет Джонни осторожно, и это не из-за страха. Из-за бережности, которая Гоуста убивает. Он кивает. — Это правда, что говорят, о тебе? О том, что ты сделал в землях людей? Про «Смерть на мягких лапах»? — Дурацкое прозвище, — роняет Гоуст. «Это был я, Джонни. И те годы полны только кровью, криками и болью. Я хотел отомстить и сгореть этой местью, но я остался жив, и теперь не знаю, что с этой жизнью делать». Джонни его понимает. Джонни слышит его неозвученное «да». Слышит ли Джонни все его неозвученные чувства? Слышит ли, сколько всего в этом невысказанном «да» — ночные кошмары, крики и кровь, эта жажда, эта потребность, то, чего он не должен хотеть. Гоуст надеется, что нет. Он вспоминает мёртвые железные города людей и вдыхает сладкий воздух леса. Лес пахнет жизнью: землёй, травой и Джонни. Умереть здесь, укутанным в этот запах, было бы славно. Джонни чуть дёргает головой, прислушиваясь, и внезапно начинает раздеваться. — Подожди пару минут, киса. Луна только-только зародилась, но Гоуст все равно слишком отчётливо видит, как скользит ткань по смуглой коже, как та обнажается, как перекатываются под ней сильные мышцы. Гоуст провёл бы по ним языком, слизал чужой вкус, запомнил его, уложил глубоко в себе, как укладывал каждый взгляд, и каждый смех, и каждую улыбку. Джонни обращается в волка в прыжке, могучий зверь встряхивается и исчезает среди деревьев. Гоуст запрокидывает голову к небу, чёрному и глубокому, как омут, звёзды мерцают серебром — такое же небо было в ту ночь, когда Прайс нашёл его и почему-то не бросил. В этот раз он слышит приближение Джонни: его осторожные шаги, его дыхание, его разгорячённую кровь. Волк выходит из-за деревьев, подходит ближе и кладет к его ногам тушку зайца.

───── ◉ ─────

— Что говорит карась после рыбалки? — Джонни явно устаёт терпеливо и тихо сидеть на одном месте. — Меня не зацепило. Роуч смеётся и тут же получает локтем от Кайла. — Тсс, всю рыбу распугаешь. По мнению Гоуста пугать тут некого, клёв не идёт с утра — волки настолько же хуёвые рыбаки, насколько хорошие охотники. Он не понимает, что здесь делает. Джонни заявился ещё до рассвета, болтал-болтал-болтал и уболтал пойти с ними. «Кайл хочет женится на Марте, помнишь Марту, вечно с недовольным лицом, в общем, он ей и зелёную яшму, и уток, а она всё нос воротит. Сказала вчера, что хочет рыбы. Ну мы с Роучем же не бросим его одного, пошли, киса, погреешься на солнце, ты же любишь». Гоуст почему-то не говорит, что погреться на солнце он может и у себя во дворе. В итоге Джонни это первому и надоедает. — Корова утонула в реке, — вдохновенно продолжает он. — Теперь молоко у неё топлёное. Кайл фыркает себе под нос. Гоуст подставляется под солнечные лучи, вытянувшись кошкой на берегу, смотрит, полуприкрыв глаза. Джонни ёрзает, бросает на тихие поплавки недовольные взгляды, всё его тело требует движения. Гоуст скользит взглядом по крепким мышцам, нервно ведёт хвостом. Если бы он ухаживал за Джонни, он бы подарил ему топазы, такие же синие, как его глаза. Он собрал бы из них ожерелье, похожее на ошейник, и браслеты, похожие на кандалы. Он положил бы к его ногам всего себя, всю свою верность и преданность, всю свою больную жизнь. — Ки-и-ис, — тянет Джонни и оборачивается к нему. Кайл и Роуч невольно напрягаются, они всё ещё ждут, что за такое обращение Гоуст отожрёт Джонни лицо. Иногда Гоуст жалеет, что не сделал этого в первую встречу. — А тебе нравится рыба? Гоуст редко задумывается над тем, что ему нравится. Он делает хвостом неопределенный жест, который значит больше «да», чем «нет». Джонни набирает побольше воздуха и выдает: — Как побеждают в споре немые? Безоговорочно. Гоуст закатывает глаза. Они уходят с реки вечером. Роуч отдаёт Кайлу весь свой улов, а Джонни улыбается клыкастый улыбкой говорит: — Прости, брат, мне и самому нужно. — И оборачивается к Гоусту. — Киса, я такой рецепт засолки знаю, ты охуеешь. Я принесу тебе пару банок. Гоуст не понимает взгляды, которые бросают на него Роуч и Кайл. Джонни терпеливо ждёт, пока он обернётся человеком, спрятавшись за кустами, пока оденется, скрыв каждый дюйм покалеченной кожи. Джонни никогда не просит показать ему хотя бы лицо. Он видел лишь пальцы, исчерченные шрамами, когда Гоуст точил ножи и перебирал лекарственные травы. — Кайл помчался в деревню со всех ног, — говорит Джонни, когда Гоуст наконец выходит к нему. Будто бы Гоуст не знает этого сам, будто мог не услышать чужое нетерпение. — Хочет успеть приготовить ужин. Это приятно, знаешь, кормить свою пару. — Она согласится? — Согласится. Кстати, — Джонни приостанавливается, шарит по карманам и вытаскивает что-то, протягивает. — Вот. Это нож. Кожаные ножны обнимают лезвие, оно блестит на солнце, когда Гоуст тянет за костяную рукоятку. — Я так понял, он хорош, — неуверенно говорит Джонни и, кажется, всматривается в его лицо. Гоуст гладит клеймо мастера на лезвии. — Да, очень, — говорит он, в горле внезапно сохнет. — Откуда? — Да перепало, — Джонни пожимает плечами. — Я подумал, тебе понравится. Знаешь же, я больше когтям и клыкам доверяю. Гоуст знает. Оборотни сражаются в звериной форме, но Гоуст выучился владеть ножами не для сражений. В первую очередь он выучился пытать людей. — Не стоило. — Ерунда, — Джонни улыбается и снова шагает к деревне. Гоуст смотрит ему в спину перед тем, как пойти следом.

───── ◉ ─────

Полнолуние наступает на пятки. Гоуст чувствует это волнение, напряжение искрящее между волками. За последнюю неделю Джонни подрался трижды, даже Гоусту пришлось разнимать несколько драк. Он старается не бывать в деревне. Взвинченные волки реагируют на кошек хуже, чем обычно, и Гоуст не хочет кого-то из них ранить. Или убить. Джонни пахнет возбуждением и яростью почти невыносимо. Дарил ли он кому-то подарки? Сложно представить, чтобы ему кто-то нравился и он бы не прожжужал об этом уши. Но вдруг да? Если Джонни не хочет постоянную пару, тогда, возможно, у Гоуста есть ещё год. Год пустых непозволительных желаний. Гоуст не хочет знать наверняка. Гоуст хочет уйти как можно глубже в лес, как и все годы до этого, но Джонни приходит, приходит, приходит, шутит и ухмыляется, и пахнет, и Гоуст не может найти в себе сил уйти. Он патрулирует границы, но только самоубийцы сунутся на территорию волков в период гона. Ему хочется подраться, впиться клыками в чью-нибудь шею, умыться кровью, утишая больное нутро. Даже в горах непривычно неуместно тихо. Ёж царапается, просится наружу, Гоуст выпустил бы его, отпустил эти чувства, это желание, эту потребность. Джонни никак ему не помогает. — Знаешь, в чем разница между мной и комаром? — спрашивает он, развалившись на медвежьей шкуре в его, Гоуста, доме. Соуп притащил её два дня назад, просто принёс без лишних слов, расстелил и теперь трётся об неё своим телом, своим запахом, пропитывая собой весь дом. — Если меня шлёпнуть, я все равно не перестану сосать. Гоуст рычит. Гоуст хочет прогнать его, но у Джонни расширенные зрачки и клыки выступают над верхней губой. Гоуст хочет заковать его в кандалы, запереть, провести с ним этот опасный оборот, когда волчьи инстинкты выдавливают человеческий разум. В полнолуние он выходит на крыльцо и, поддавшись неожиданному порыву, стягивает с себя маску. Прохладный ветер касается кожи, проходится по ресницам, Гоуст запрокидывает голову к небу. Луна смотрит холодно и ярко, выжигает что-то внутри, Гоусту кажется, что он замерзает. Он больше не хочет ни о чём думать и ничего представлять, и он ни о чём не думает. Ни о своих ночных кошмарах, ни о криках, звучащих в голове, ни о ежах в самом нутре. Ни о… — Джонни, — впервые произносит он вслух. Имя звучит неправильно с его губ. Слишком лично, так, как Гоуст не должен его произносить. Произносить хочется. Он принюхивается, глупо надеясь, учуять запах Джонни. В этом нет смысла, в разгар ночи полной луны вся стая где-то там, глубоко в лесу. И всё же ему кажется, что он чует… Чуткое ухо ловит новый звук: кто-то тащит по земле что-то тяжёлое. Тихие шаги не слышны, Гоуст напрягается. В воздухе тянет кровью. А потом он видит, как волк волочит по земле тушу оленя. Какого… Гоуст узнаёт Джонни сразу, издалека: он бы не спутал его волка ни с одним другим, как никогда не перепутал бы его человеком. Нутро сжимается в каком-то неясном чувстве, даже ежи замирают под диафрагмой. Джонни останавливается у его крыльца. Разжимает клыки на оленьей шее, его пасть испачкана кровью, а в глазах ни капли разума. Волчья суть выдавила человека так, как не способна в любую другую ночь. — Ты здесь, — говорит Гоуст, дыхание останавливается где-то в горле, не даёт проглотить судорожный вдох. Волк смотрит ожидающе, нетерпеливо. Гоуст спускается с крыльца. Он не знает, нужно ли обернуться и съесть подношение у него на глазах, и сначала тянется к туше и притягивает её к себе — едва-едва, лишь намёк на движение. Волк выглядит довольным. Гоуст садится на землю и протягивает руку, так, как десятки раз протягивал к нему руку Джонни. Волк подходит и упирается лбом в раскрытую ладонь, подставляется, ложится к ногам, позволяет впутать пальцы в густую шерсть. — Блядь, Джонни, — говорит Гоуст.

───── ◉ ─────

Гоуст проводит в горах неделю, пока не находит достаточно камней. Топазы голубые, но он знает, что в человеческих землях умеют сделать их синими.

───── ◉ ─────

— Ты опоздал, — обвиняюще говорит Джонни, когда Гоуст стоит на его крыльце. Джонни выглядит как грёбанная мечта, заспанный и лохматый, в этой своей расстёгнутой рубашке, обнажающей кожи больше, чем Гоуст способен вынести. — Прости. Тогда, в утро после полнолуния, когда волки создают пары, Гоуст лишь дождался, когда Джонни, измученный оборотом, вернётся в человеческий облик, оставил его в своём доме и ушёл, ни о чём не предупредив. Джонни неуловимо смягчается. — С тобой всегда так сложно, — признаётся он и улыбается слабой нежной улыбкой. — Тебя не было неделю, я решил, что это отказ. Это отказ? — Впустишь меня? Джонни разворачивается и исчезает в доме, оставляя дверь открытой. Гоуст идёт следом, как всегда, на этом прочном невидимом поводке. Он никогда раньше не был в этом доме, но сейчас некогда осматриваться, Джонни стоит перед ним, сомневающийся, ожидающий, уязвимый, как никогда раньше, каким Гоуст не — хотел — бы его видеть. Гоуст достаёт топазы — синие, как твои глаза, — и протягивает. Джонни смотрит на них несколько бесконечно долгих мгновений и прикрывает глаза: — Блядь, киса, — выдыхает он с облегчением. — Надень их сам. Гоуст подходит ближе, протягивает руку и касается пальцами чужой шеи. Он едва ли чувствует тепло через ткань перчатки, но Джонни вздрагивает, облизывает губы, и Гоусту хочется его кожей к коже. Он снимает с Джонни его расстегнутую рубашку, ткань скользит к ногам, Джонни тяжело дышит, когда ожерелье — похожее на ошейник — плотно обнимает его шею. Гоуст тяжело дышит тоже. Он надевает браслеты — похожие на кандалы — на крепкие сильные запястья. Опускается на колени, с благоговением, которого не испытывал никогда в жизни, прижимается губами к подвздошной косточке, берёт босую стопу в ладони. Соуп покачивается, удерживая равновесие, Гоуст надевает браслеты на его щиколотки, поднимает глаза. Глаза Джонни горят ведьминым огнём, влажные губы приоткрываются, и он говорит: — Ты, конечно, не горшочек с мёдом, но я бы тебя вылизал. — Блядь, Джонни, — Гоуст тихо, едва слышно смеётся, если можно назвать смехом тот скрипучий звук, вырвавшийся из горла. Джонни сверху смотрит зачарованно, Гоуст думает: «Это же мой Джонни» — и просит: — Сними с меня маску. Руки Джонни дрожат, когда он тянёт плотную ткань вверх. Шумно выдыхает, отбрасывая ее к своей рубашке: — Такой красивый. Гоуст прижимается губами к крепкому бедру, чувствует прикосновения к волосам. Джонни на пробу трогает короткие пряди, скользит пальцами к уху, гладит, в груди всё вибрирует на эти прикосновения. — Ты мурлычешь, — его голос нежный, сиплый, срывающийся. Гоуст думает, что всё, что он чуял в Джонни раньше, никогда не было желанием, потому что вот оно, настоящее желание Джонни, его возбуждение, его жажда — они чувствуются на языке, гладят по холке, вцепляются в загривок острыми зубами. — Знаешь, что говорит кошка, когда хочет, чтобы ее повязали? — спрашивает Гоуст, отчасти не веря, что делает это. Что все это реально. — Мяу. Смех Джонни похож на рыдание. Он хватает его за плечи, поднимает с ног, впечатывает в себя, словно желает затащить во внутренности. Гоуст выше него, шире в плечах, смертоноснее — он убийца всей своей сутью, но сейчас, в это мгновение Джонни сильнее него. Он целуется жадно, и жарко, и почти больно, так, словно вот-вот отберут, так, словно готов сражаться, чтобы не отобрали. Гоуст тянет его на себя, пятится, рушится о стену спиной: что-то падает, гремит — боже, как же ему насрать. — Блядь, киса, — Джонни опускается губами по подбородку, царапает кожу клыками, ощутимо кусает и тут же мокро, слюняво зализывает укус. — Я почти подумал, что всё. Он поднимает глаза, смотрит снизу вверх, глаза его шалые и счастливые. Гоуст не выдерживает, целует его снова, скользит языком в этот горячий, болтливый, восхитительный рот. Джонни шепчет что-то ещё, впечатывает в его губы между поцелуями дурные жалящие слова: «какой ты, блядь», «ёбнулся на тебе», «моя злая киса». Гоуст теряется в словах и касаниях, он целует тоже, трогает руками, кладет ладони поверх ожерелья, и Джонни довольно скулит, вибрируя горлом. Это было бы похоже на бред, на сон, но у него никогда не было таких снов. Его фантазия никогда не смогла бы так. Он понимает, что потерял — отдал — контроль, когда, голый, падает спиной, ножки кровати со скрипом проезжаются по полу, матрас под ними жесткий, такой, какой ему нравится. Потерял контроль. Это мысль отрезвляет его. Он даже не знает, где в этом доме кровать, он шёл преданно и доверчиво, как не умеет, как не должен был уметь. Внутренности ошпаривает, Гоуст взбрыкивает, пытается выбраться, Джонни придавливает его тяжелым телом, кладет ладонь на горло, сжимает. Смотрит яростными больными глазами. — Нет, — говорит так, что шерсть встаёт на загривке, а потом добавляет совсем по-другому, так, что ежи внутри приходят в движение, подставляются пузами под этот взгляд, под этот голос: — Пожалуйста, нет. Гоуст застывает, пойманный, как рыба на крючок, словно выбросили на берег и жабры испуганно и отчаянно трепещут. Джонни ослабляет хватку, осторожно гладит пальцами. Спрашивает, тяжело сглатывая: — Да? Он выглядит так, будто сдохнет, если это будет не «да». Гоуст медленно кивает. — Дикая кошка, — Джонни смотрит глаза в глаза, и лишь убедившись, что он не сбегает, опускает голову, мокро лижет кадык, и ключицы, и твердые мышцы груди. Гоуст чувствует себя странно, хочется перехватить контроль — и хочется подставиться, остаться с этими горячими сильными руками на своём теле. Хочется… Джонни. — Джонни. Он слышит резкий выдох, сорвавшийся с чужих губ. Джонни замирает на мгновение, а потом поднимается, нависает сверху, огромный, и твердый, и жадный, и пахнущий, дёргает Гоуста на себя под колени, раскрывает для себя, гладит глазами, говорит: — Моё. Гоусту нечего ему возразить. Он вытягивает руку, касается его кончиками пальцев, трогает напряжённый пресс и отвечает: — Моё. Джонни счастливо смеётся. Целует колено. Гоуста переламывает, перемалывает желанием: вцепиться клыками в глотку или подставиться под ласкающую руку, мурчать, двигаться, двигаться, двигаться. Джонни надевается ртом на его болезненно стоящий член, и Гоуст выдает задушенный кошачий звук, выгибается, до боли сжимает пальцами простыни. Этот блядский, ужасный, сводящий с ума рот великолепен. Джонни двигает головой, крепко держа его за бедра, пальцы впиваются в кожу до синяков, до черных правильных меток. Гоуст хочет зажмуриться и не может оторвать взгляд, ему хочется кричать, он кусает губы, чувствует на них кровь, чувствует тугую — господи боже — глотку Джонни. А потом чужие пальцы отпускают одно бедро и — Гоуст скулит — трогают сжатую дырку. Гладят лишь обещанием будущего проникновения. Джонни поднимает голову: — Что ж, шипов нет, — он смотрит на него, ухмыляется, Гоуст видит, как тянется ниточка слюны от блестящих губ к стоящему члену. Сглатывает. — Значит, мне не придётся переживать, когда ты меня натянешь. Гоуст не успевает ответить, даже подумать не успевает — Джонни обхватывает член ладонью почти больно, царапает мозолистой кожей. Джонни держит его взглядом и надрачивает сильно и грубо, и Гоуст хрипит, когда кончает себе на живот. Что-то сытое появляется в синих глазах. Джонни разводит руками его колени так широко, что чувствуется натяжение, собирает сперму с кожи. Гоуст снова чувствует это, прикосновение влажных пальцев, проникновение, неясное ощущение, полное дискомфорта и предвкушения. В глазах Джонни рушится самоконтроль. Самоконтроль рушится и в самом Гоусте. Вся его жажда, вся его жадность дерут его изнутри, выгрызают, словно хотят выбраться наружу, сожрать Джонни, завладеть им таким. — Ну, — Гоуст нетерпеливо насаживается на пальцы, это, блядь, странно, и уязвимо, и слишком много, и слишком мало — невыносимо. У Джонни лезут клыки и зрачок вытапливает радужку, Гоуст не представляет, на чём он держится. — Я, блядь, не сломаюсь. — Киса, — чужой голос похож на рычание. Гоуст вскидывает бедра, требует: — Узел. Джонни ломается. Слишком резко, до внезапной обиды в груди, вытаскивает пальцы, царапает вылезшими когтями колени, нависает сверху, огромный, твердый, почти жуткий с этими горящими звериными глазами, и засаживает — блядь, наконец-то, — одним слитным движением. Два голоса сливаются в один протяжный стон. На мгновение Джонни замирает, тяжело дышащий, потный, горячий. Гоуст притягивает его к себе, ловит дыхание губами, спрашивает: — Ты здесь со мной? В волчьем взгляде — обожание, преданность, жажда. Джонни внезапно кусает, сжимает клыками плечо и толкается, сильно, с оттяжкой, так, что Гоуста протаскивает вперёд. В ушах шумит. Это и больно, и хорошо, и сладко. Джонни двигается — двигаетсядвигаетсядвигается — в нём, не разжимая клыков, Гоуст чувствует его всем собой, внутри горит, пылает, испепеляет его суть. Думать не выходит, не выходит даже себя помнить, только двигаться в такт, отвечать, отдаваться — бери-бери-бери, весь — твой, весь — для тебя. Он кончает, едва не захлебываясь позорным рыданием, Джонни замедляется, наконец-то отпускает шею, зализывает рану, все вокруг пахнет кровью, спермой и потом. — Джонни, — зовёт Гоуст сорванным голосом. Джонни молчит, выпрямляется, садится — он все ещё в нём — затаскивает его бедра на себя и толкается снова. Джонни берёт его долго. Гоуст успевает кончить ещё раз, его стоны превращаются в тонкий скулёж, он теряется в звуках и запахах, весь его мир сужается, весь его мир держит его в своих руках. — Джонни, — зовёт он, когда подступает ещё один оргазм, кажется, он высушит его до капли, выломает, уничтожит. Гоуст не против того, чтобы его уничтожило. Джонни по-звериному рычит, толкается, глубоко, сильно, запрокидывает голову, Гоуст видит, как напрягается сильная шея, как изламываются в удовольствии заострившиеся черты — это самое красивое, что он когда-либо видел. А потом он чувствует, как член внутри него увеличивается, как набухает узел, растягивая его, натягивая на себя. Джонни мелко толкается, проталкивает узел ещё глубже, Гоуст всхлипывает и кончает. И да, это похоже на смерть. Когда он осознаёт себя снова, Джонни всё ещё в нём и на нём. Он целует его висок, покачивается, смотрит нежно и влюблённо. — Ты снова со мной? — Гоуст по-кошачьи подставляется под нежные касания. Узел все ещё давит изнутри — это, блядь, потрясающе. — Впервые ты выдохся раньше меня, — довольно говорит Джонни и трётся щекой о его щёку. — Посмотрим, что будет, когда у тебя кончится гон, — ворчит Гоуст, но это приятно — видеть Джонни таким довольным. Таким сытым. Таким счастливым. — Ну, это случится не в ближайшие дни, — Джонни мелко толкается в него, но узел уже немного спал и ощущается не так ошеломительно. — Ты задолжал мне столько лет, киса. Я возьму всё, что мне причитается. — А я? — А ты возьмёшь всё, что причитается тебе. Всё, что захочешь. Они долго мокро целуются, Джонни вылизывает его лицо, как счастливая собака, и расцепляются они, только когда узел полностью спадает. Джонни выходит из спальни, — Гоуст не находит в себе сил, чтобы осмотреться, — и возвращается с влажным полотенцем. — Я бы тебя вылизал, — со смешком говорит он. — Но тогда мы точно не ляжем. И улыбается, и Гоуст трёт живот, успокаивая восторженных ежей. Джонни замечает этот жест, вздергивает брови, тянет хитро и дразняще: — Это у тебя от меня бабочки в животе? И Гоуст легко признаётся: — Да.

───── ◉ ─────

Гоуст перерезает чужую глотку. Человек смотрит с недоумением, захлёбывается кровью и рушится в ноги. За спиной тоненько и испуганно скулит котёнок. На быстрое неуловимое мгновение Гоуст прикрывает глаза, думает с горечью: «Горы» — поворачивается и идёт к маленькому дрожащему тельцу. Котёнок жмётся к мёртвой матери, уходит от затянутой в перчатку руки Гоуста. А его глазах отчаянный детский страх. Дикие кошки частенько предпочитают животный облик и воспитывают детей так же. Этот котёнок вряд ли ещё умеет принимать человеческий облик. Совсем кроха. Гоуст не знает, что с ним делать. Кошки не живут стаями, оставшись без матери, котёнок должен позаботиться о себе сам. Правильно оставить его здесь, как оставили когда-то самого Гоуста. Природа всё сделает сама. Как когда-то оставили самого Гоуста. Гоуст снимает перчатки, берёт котёнка ладонями, котёнок кусает его пальцы до крови, Гоуст прижимает его к себе, как умеет — не умеет — ласково. — Всё хорошо. Сейчас пойдём домой. Пойдём к Джонни.