Дракон, который поглотил солнце

Красный Замок. Красный Замок гудел, как потревоженный улей. Слуги сновали по коридорам с утра до ночи, и даже в самые поздние часы, когда звёзды уже высыпали на небо, а в замке гасли последние свечи, где-то всё ещё слышались шаги, голоса, звон посуды. Кухни работали без остановки: повара запекали мясо, взбивали кремы, замешивали тесто для сотен пирожков, которые предстояло подать гостям. Поварята спали прямо у очагов, прислонившись к стенам, и просыпались от окриков старших. В кладовых экономки пересчитывали запасы, отправляли гонцов на рынок за свежей рыбой и овощами, спорили с поставщиками о ценах. В конюшнях конюхи чистили сбруи, перекладывали солому, готовили стойла для сотен лошадей, которые должны были привести с собой гости. В большой гардеробной, где хранились парадные наряды, портные работали при свечах, не поднимая голов. Иглы мелькали в их пальцах, нити ложились ровными стежками, и на деревянных манекенах медленно рождались платья и камзолы, которым предстояло украсить главных действующих лиц этого торжества. Ария стояла посреди этой суеты, как статуя, высеченная из мрамора. Три служанки хлопотали вокруг неё, примеряя, убирая, прикалывая. Платье для свадебной церемонии было из белого шёлка, расшитого серебряными нитями, — дорнийского покроя, с глубоким вырезом на спине и длинными рукавами, которые ниспадали почти до пола. В свете свечей ткань переливалась, как вода в лунную ночь, и серебряные нити горели, как звёзды. — Ваше высочество, поднимите руки, — просила старшая портниха, женщина с цепкими пальцами и усталым лицом. — Нужно проверить, не жмёт ли в плечах. Ария поднимала руки. Служанки поправляли ткань, закалывали булавки, что-то шептали, спорили о длине подола, о том, стоит ли добавить ещё один ряд вышивки на лиф. Их голоса сливались в монотонный гул, и Ария слушала его, как слушают шум прибоя — не вникая, не отвечая, просто позволяя ему быть. Она смотрела на своё отражение в высоком зеркале и не узнавала себя. Белое платье делало её фарфоровой, почти прозрачной. Серебряные пряди в тёмных волосах казались чужими, словно кто-то другой, не она, носил эту причёску, этот наряд, эту жизнь. Глаза — её глаза, аметистовые, глубокие — смотрели на неё из зеркала спокойно и пусто, как две капли дождя, застывшие на стекле. — Прекрасно, ваше высочество, — сказала портниха, отступая на шаг, чтобы оценить работу. — Просто прекрасно. Вы будете самой красивой невестой. Ария ничего не ответила. Она смотрела на своё отражение и думала о том, что этой красотой — белым шёлком, серебряной вышивкой, искусно уложенными волосами — кто-то другой будет любоваться. Мейкар. Мейкар, который сидел сейчас в своих покоях, и, наверное, ему тоже примеряли камзол, тоже говорили, что он будет прекрасным женихом. Ей было всё равно. Мейкар сидел в своём кресле у камина, пока портной ползал вокруг него на коленях, прикалывая подол длинного чёрного камзола с алыми драконами на груди. Ткань была тяжёлой, богатой, расшитой золотыми нитями, и в свете огня золото переливалось, как живое. — Ваше высочество, позвольте, я поправлю рукав, — бормотал портной. — Здесь немного великовато. Мейкар молча протянул руку. Он смотрел в огонь и думал о том, что когда-то, много лет назад, он стоял в этой же комнате, в этом же кресле, и портной так же ползал вокруг него, прикалывая другой камзол — для свадьбы с Дианной. Тогда он был молод. Тогда его сердце билось ровно и спокойно, как море в тихий день. Тогда он знал, что делает правильный выбор, что его жизнь будет тихой, спокойной, правильной. А теперь? Теперь он сидел в этом же кресле, и портной прикалывал другой камзол, и на плечи его ложилась другая жизнь, и он не знал, правильная она или нет. Знал только, что внутри него всё выгорело. Не осталось ни гнева, ни страха, ни надежды. Только тихая, глубокая усталость. — Всё, ваше высочество, — портной поднялся, вытирая вспотевший лоб. — Завтра принесу на финальную примерку. Могу я узнать, не желаете ли вы что-то изменить? — Нет, — сказал Мейкар. — Всё хорошо. Портной поклонился и вышел, унося с собой камзол, аккуратно завернутый в ткань. Мейкар остался один. Он смотрел на догорающие угли и думал о том, что завтра принесут готовый камзол, а послезавтра — проверят, хорошо ли сидит. А через четыре дня он наденет его, встанет у алтаря в Великой Септе Бейлора, и будет ждать её. Арию. Девушку, которая вошла в его жизнь, как буря, и оставила после себя только пепел. Он закрыл глаза и представил её в белом платье. Она будет прекрасна. Он знал это. Она всегда была прекрасна — даже когда злилась, даже когда ненавидела его, даже когда смотрела на Валарра с той нежностью, которую он никогда не видел в её глазах. Она будет идти к нему по длинному проходу, и все будут смотреть на неё, и никто не узнает, что её сердце сейчас где-то далеко. — Ты дурак, Мейкар, — сказал он себе. — Круглый дурак. Он не знал, о чём именно думал — о том, что не сказал ей тех слов, которые нужно было сказать, или о том, что вообще позволил этому случиться. Или о том, что теперь, когда всё решено, он впервые понял, что, возможно, не ненавидел её никогда. Что та ярость, которая жгла его изнутри, была не ненавистью, а страхом. Страхом перед тем, что она может заставить его чувствовать то, что он похоронил вместе с Дианной. Страхом перед тем, что она может стать ему нужна. И она стала. А он опомнился слишком поздно. *** Валарр же держался отстранённо. Он не участвовал в подготовке. Не спорил о цветах, не выбирал музыку, не обсуждал меню. Он просто исчезал из замка с утра до вечера — уходил в Богорощу, в Драконье Логово, на Восточную стену. Возвращался поздно, когда все уже расходились по своим покоям, и ни с кем не говорил. Бейлор видел это и не вмешивался. Джена рассказала ему о той ночи, о разгромленной комнате, об окровавленных руках, о взгляде, в котором горел такой холодный, такой страшный огонь. Он слышал о клятве, которую дал себе Валарр: жениться, но не прикасаться. Жить, но не чувствовать. И он понимал, что сейчас лучшее, что он может сделать для сына — это оставить его в покое. Но каждый раз, когда он видел Валарра в коридоре — бледного, молчаливого, с пустыми глазами, — его сердце сжималось от боли. Он сделал это. Он выбрал мир, долг, политику. А своего сына он принёс в жертву. *** За четыре дня до свадьбы в замок вернулась королева Мирия. Её прибытие не было парадным. Она не стала ждать, пока о её приезде доложат королю, не позволила слугам нести себя на руках. Она просто вошла в замок — высокая, прямая, с распущенными тёмными волосами, в которых серебрилась седина, с высоко поднятой головой и глазами, которые видели всё. Слуги расступались перед ней, как море перед носом корабля. Стражники вытягивались во фрунт. Даже привыкшие ко всему придворные, повидавшие и не таких королев, при виде Мирии невольно выпрямляли спины. В ней было то, что невозможно подделать, — величие. Не показное, не надетое вместе с короной, а настоящее, выкованное годами власти, годами борьбы, годами жизни в этом проклятом замке, где каждый день приходилось доказывать своё право быть здесь. Она была старше, чем в прошлый раз, когда покидала столицу. Морщины глубже легли вокруг глаз, седины стало больше в тёмных волосах. Но её осанка была всё той же — прямой, гордой, непоколебимой. Её взгляд — всё таким же острым, всевидящим, непроницаемым. Она была королевой. И она возвращалась в свой замок. Она не стала тратить время на покои, на переодевание, на отдых с дороги. Она прошла прямо в кабинет мужа, где Дейрон и Бейлор разбирали бумаги, и остановилась на пороге, глядя на них своими тёмно-карими глазами. — Объясните мне, — сказала она, и голос её был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что оба — и король, и наследник — невольно замерли. — Почему свадьба перенесена? Почему я узнаю об этом из письма, которое догнало меня на полпути? И почему в этом письме не было правды? — Мирия, — начал Дейрон, поднимаясь ей навстречу. — Ты устала с дороги. Давай поговорим завтра, когда ты отдохнёшь. — Не надо со мной этих игр, — отрезала она. — Я не твоя придворная дама, чтобы меня убаюкивать сладкими речами. Я твоя жена. И я хочу знать, что происходит в моём доме. Дейрон замолчал. Он знал этот тон. Знал этот взгляд. Знал, что спорить бесполезно. Мирия перевела взгляд на Бейлора, и тот почувствовал, как внутри него всё сжимается. Она всегда умела это делать — одним взглядом заставлять его чувствовать себя маленьким мальчиком, который провинился и ждёт наказания. Даже сейчас, когда он был взрослым мужчиной, отцом двоих сыновей, десницей короля, он всё ещё боялся этого взгляда. — Бейлор, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. Был приказ. — Говори. Он начал юлить. Говорить о политике, о Тироше, о необходимости ускорить свадьбу, чтобы укрепить союз. Его голос звучал ровно, убедительно — он умел убеждать, он был сыном своего отца. Но Мирия смотрела на него, и он чувствовал, как каждое его слово рассыпается в прах, не долетая до неё. — Не надо, — сказала она, когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Не надо мне врать, Бейлор. Я не твой отец, чтобы верить в сказки о политической необходимости. Я твоя мать. И я знаю тебя лучше, чем ты сам. Бейлор замолчал. Он смотрел на неё — на её тёмные, блестящие глаза, на её прямой, жёсткий рот, на её руки, сжатые в замок, — и понимал, что дальше врать бесполезно. Она всё равно узнает. Она всегда узнавала. — Это из-за Валарра, — сказал он тихо. Мирия не дрогнула. Не вздохнула. Не побледнела. Она просто смотрела на него, и в её глазах было что-то, что он не мог прочитать. — Продолжай, — велела она. И он рассказал. Всё. О том, как Валарр и Ария сблизились. О том, как смотрели друг на друга. О том, как он, Бейлор, заметил это и испугался. О том, как приезд Киры, вместо того чтобы отвлечь сына, только подтолкнул его к бунту. О том, как Валарр пришёл к нему и сказал, что не женится на тирошийке. О том, как он, Бейлор, решил, что нужно убрать Арию из поля зрения сына любой ценой. О том, как они с отцом ускорили свадьбу. — И ты думаешь, что это поможет? — спросила Мирия, когда он закончил. Бейлор молчал. Он не знал, что ответить. — Ты думаешь, что если отнять у него то, что он любит, он перестанет любить? — продолжала она. — Что если спрятать Арию за стены Летнего Замка, Валарр вдруг поймёт, что Кира — это то, что ему нужно? Что время лечит? Что всё будет хорошо? — Я надеюсь, — сказал Бейлор. Мирия усмехнулась. В этой усмешке была горечь, и боль, и что-то ещё — насмешка над собой, над ним, над всей этой ситуацией. — Надежда — это слабость, — сказала она. — Я думала, ты это усвоил. Она встала, подошла к окну и посмотрела на закат. В её профиле — высокие скулы, прямой нос, твёрдый подбородок — было что-то такое, от чего у Бейлора сжалось сердце. Она была старой. Она была уставшей. Она была королевой, которая слишком многое видела и слишком многое потеряла. — Я не сержусь на тебя, — сказала она тихо. — Ты сделал то, что считал правильным. Она подошла к нему, взяла его лицо в свои руки — тёплые, сухие, сильные — и посмотрела в глаза. — Ты мой первый, — сказала она. — Мой любимый. Тот, кто больше всех похож на меня. И я хочу, чтобы ты знал: я понимаю, почему ты так поступил. Но я надеюсь, что ты не ошибся. Потому что за эту ошибку заплатят другие. Она отпустила его и направилась к двери. — Куда ты? — спросил Дейрон. — К Мейкару, — ответила она, не оборачиваясь. — Мне нужно увидеть его. *** Мейкар сидел в своих покоях, когда дверь открылась и вошла мать. Он не слышал, как она подошла, — она всегда умела двигаться бесшумно, даже в тяжёлых королевских одеждах. Он почувствовал её присутствие за секунду до того, как её рука легла ему на плечо. — Мама, — сказал он, не оборачиваясь. — Сын, — ответила она. Она обошла кресло и села напротив, глядя на него в упор. И Мейкар почувствовал, как под этим взглядом все его стены, все доспехи, вся выученная суровость начинают таять. Мирия смотрела на своего младшего сына и видела в нём то, что никто другой не видел. Она помнила его маленьким — любопытным, любознательным, вечно бегающим за Бейлором, вечно пытающимся ему подражать. Она помнила, как он впервые взял в руки меч, как он впервые упал с лошади, как он впервые сказал, что хочет стать рыцарем, как Бейлор. Она помнила его светлым, открытым, жадным до жизни. А теперь? Теперь перед ней сидел чужой человек. Мрачный, суровый, замкнутый. С лицом, изрытым оспинами, с тяжёлыми плечами, с руками, которые умели только держать меч и сжиматься в кулаки. С глазами, в которых не было ни огня, ни надежды, ни даже той ярости, которая когда-то делала его опасным. Он напоминал ей рыбу, выброшенную на берег. Живой, но едва дышащий. Сильный, но беспомощный. Она видела эту пустоту, эту тихую, страшную покорность, и у неё сжималось сердце. Она встала, подошла к нему и обняла. Мейкар замер. Он не помнил, когда в последний раз мать обнимала его. Наверное, когда он был маленьким, когда плакал от разбитой коленки или от того, что Бейлор не взял его с собой на охоту. Он привык, что его не трогают, не жалеют, не утешают. Он привык быть скалой, за которую все держатся, но которая сама ни на кого не опирается. А сейчас руки матери обнимали его, и он чувствовал их тепло, их силу, их любовь, которую он так долго отталкивал, считая себя недостойным. — Мой мальчик, — прошептала Мирия. — Мой бедный мальчик. И Мейкар, который не плакал с детства, который не позволял себе слабости даже на похоронах Дианны, почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не заплакал — не сейчас, не при ней. Но он закрыл глаза и позволил себе просто быть. Не принцем, не воином, не отцом, не вдовцом. Просто сыном, которого обнимает мать. — Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Я не знаю, что чувствую. Я не знаю, как быть. — А никто не знает, — ответила она. — Никто из нас не знает. Мы просто живём. И надеемся, что однажды станет легче. — Я думал, что после Дианны ничего не будет, — сказал он. — Я думал, что я пустой. Что во мне ничего не осталось. А потом приехала она. И всё сломалось. — Она сломала твои стены, — поправила Мирия. — Не тебя. Твои стены. А стены нужны только тем, кто боится жить. Он открыл глаза и посмотрел на неё. И вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Её лицо — овальное, с высокими скулами, с прямым носом, с полными, чётко очерченными губами. Её глаза — миндалевидные, глубокие, тёмно-карие, с длинными ресницами. Её смуглую, ровную кожу с золотистым отливом. Её тёмные, с сединой, прямые волосы, распущенные по плечам. И вдруг перед ним возникло другое лицо. Фарфоровая кожа. Аметистовые глаза. Тёмные кудри с серебряными прядями. Те же скулы. Тот же разрез глаз. Та же форма губ. То же выражение — гордое, властное, уверенное. — Боги, — выдохнул он. — Она похожа на тебя. Мирия подняла бровь. — Ария, — сказал он. — Она похожа на тебя. Как отражение. Только... другого цвета. Мирия смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление? понимание? сожаление? — Я тоже была такой как Ария. Я тоже думала, что мир должен крутиться вокруг меня. Я тоже не умела прощать и не хотела смиряться. А потом жизнь научила меня, что смирение — это не слабость. Это сила. Сила принимать то, что не можешь изменить. И жить дальше. — Она не смирится, — сказал Мейкар. — Она сказала отцу, что не простит. Никогда. — Не простит, — согласилась Мирия. — Некоторые вещи нельзя прощать. Но она научится жить с этим. Как мы все научились. Она снова обняла его, прижалась щекой к его щеке — такой же твёрдой, колючей, неуютной. — Ты не чудовище, — сказала она. — Ты мой сын. Ты был трудным, ты был сложным, ты был не таким, как другие. Но ты всегда был моим. И я горжусь тобой. Мейкар молчал. Он не знал, что ответить. Не знал, как сказать матери, что её слова значат для него больше, чем все королевские почести, больше, чем все победы в битвах, больше, чем всё, что у него было. — Я не хочу делать её несчастной, — сказал он. — Я не хочу, чтобы она смотрела на меня с пустотой в глазах. Я хочу... я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если не со мной. Она отпустила его, посмотрела в глаза. — Сделай её счастливой, — сказала она. — Не сейчас. Может быть, не завтра. Но сделай. Она достойна этого. И ты достоин. Она поцеловала его в лоб и вышла, оставив Мейкара одного. Он сидел, глядя на дверь, за которой исчезла мать, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Медленно, тяжело, как камень, который сдвинули с места после многих лет неподвижности.