all I want
13 марта 2026 г., 15:30
Примечания:
во-первых, работа была вдохновлена частично 5-минутным отрывком из шведского сериала "Стеклянный купол" (абсолютно никак не относится к сюжету, просто там была сцена встречи двух подруг на похоронах (и я до сих пор считаю, что одна из них была влюблена в другую, но это просто мои домыслы), и она стартовала процесс формирования идеи у меня в голове, не более). сериал классный, любителям скандинавских нуаров зайдет.
во-вторых, частично многочисленными дорамами про небольшие прибрежные городки, типа "Добро пожаловать в Самдалли", "Ча-ча-ча в приморском городе", "Когда жизнь дает тебе мандарины", "Я ничего не хочу делать", "Мой дневник освобождения", "Я приду, когда будет хорошая погода", "Плохая мать" и еще с полсотни похожих. всегда импонировала эта немного медленная атмосфера.
в моем случае здесь много меланхолии, рефлексии, попыток взрослых людей разобраться в своих ошибках, есть также боль от потери, но с щепоткой надежды и какого-то будущего. заранее прошу прощения за какие-то несостыковки, потому что был слишком большой перерыв в написании, а перечитывать и снова проходить через мелкие детали сюжета и давящую для меня атмосферу совсем не хотелось. приятного чтения.
Воздух здесь всегда был другим. Густым, влажным, пропитанным солью, йодом и слабым запахом сушеной рыбы, который не выветривался, казалось, даже из камней. Наен стояла на небольшой автобусной остановке, зябко кутаясь в тонкое черное пальто, совершенно не подходящее для пронизывающего прибрежного ветра. Полы пальто трепал холодный бриз, а дорогие сеульские туфли на небольшом каблуке вязли в мелком сером песке, который намело на асфальт. Она не была здесь почти три года.
Поселок словно застыл во времени. Те же низкие дома с выцветшими крышами, те же узкие улочки, спускающиеся прямо к темной, неспокойной воде, те же сети, разложенные на деревянных пирсах. Изменилась только сама Наен. И причина, по которой она вернулась, тяжелым камнем давила на грудь, мешая сделать полноценный вдох. Бабушки больше нет. Женщины, которая вырастила ее, чьи руки всегда пахли морем и водорослями, чья кожа огрубела от соли и постоянных ветров. Женщины, которая была одной из самых уважаемых хэнё в этом крошечном мире, теперь могла смотреть на Наен только с фотографии, окруженной белыми хризантемами.
Наен подхватила свою дорожную сумку и медленно пошла по знакомой дороге в сторону местного общинного центра, который по печальным поводам переоборудовали под поминальный зал. Шаги давались тяжело. С каждым метром, приближающим ее к месту прощания, на плечи наваливалась не только скорбь, но и удушливая, липкая тревога. Она знала, кого там встретит. В таких маленьких поселках горе всегда было общим, и ни одни похороны не обходились без участия всех соседей.
Тяжелая деревянная дверь поддалась с тихим скрипом. Внутри было тепло, пахло благовониями, острой говяжьей похлебкой юккечжан и рисовым вином. За низкими столиками, сидя прямо на полу, уже собрались люди. В основном это были пожилые женщины — коллеги ее бабушки, те самые хэнё, с которыми она десятилетиями делила опасности холодных подводных течений. Увидев вошедшую Наен, зал на мгновение стих.
— Айгу, наша Наен приехала, — первой поднялась со своего места бабушка Пак, грузная женщина с глубокими морщинами на лице. Она тяжело переваливалась с ноги на ногу, подходя к девушке, и сразу же схватила ее за руки своими шершавыми, крепкими ладонями. — Девочка моя, какое горе…какое горе.
— Здравствуйте, тетушка Пак, — голос Наен дрогнул, и она низко поклонилась, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Спасибо, что пришли. Спасибо вам всем.
— Твоя бабушка была великой женщиной, — закивала другая соседка, подходя ближе. — До последнего в море просилась, все говорила, что без воды дышать не может. Ты уж держись, Наен-а. Выучилась, в столице живешь, она так тобой гордилась. Все уши нам прожужжала про твою работу.
Наен через силу выдавила слабую, благодарную улыбку. Эти слова должны были согревать, но вместо этого оставляли горький осадок. Она ведь так редко звонила в последние месяцы. Всегда находились какие-то дела: отчеты, встречи, новые проекты, усталость после долгих смен в пиар-агентстве. Бабушка никогда не жаловалась, только слушала ее торопливую речь и просила хорошо кушать.
Оставив вещи в углу, Наен прошла к алтарю. Зажгла палочку благовоний, опустилась на колени и сделала два глубоких, традиционных поклона перед алтарем. Фотография бабушки была старой, сделанной еще лет десять назад. На ней она улыбалась той самой теплой, немного лукавой улыбкой с морщинками у глаз. Наен зажмурилась, чувствуя, как по щеке все-таки скатилась одна-единственная горячая слеза. Она поспешно стерла ее тыльной стороной ладони и поднялась.
И именно в этот момент она почувствовала на себе взгляд.
Наен медленно обернулась. В другом конце зала, возле проема, ведущего на небольшую кухню, стояла Чонен.
Она почти не изменилась, но в то же время стала совершенно другой. На ней была простая черная рубашка, застегнутая почти на все пуговицы, и свободные черные брюки. Короткие волосы, которые раньше вечно торчали в разные стороны, теперь были аккуратно уложены, хоть несколько прядей и выбились, падая на лоб. Чонен держала в руках стопку чистых белых полотенец. Ее лицо, всегда отличавшееся резкими, выразительными чертами, сейчас казалось застывшим, почти каменным. Темные глаза смотрели прямо на Наен, и в этом взгляде было столько всего, что Наен захотелось сжаться. Там не было открытой враждебности, нет. Скорее, глухая, непроницаемая усталость и какая-то отстраненность, от которой становилось физически холодно.
Чонен не отвела взгляд первой. Она молча передала полотенца одной из помогающих женщин и неторопливо направилась в сторону Наен. Сердце девушки забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в ушах. Прошло почти два года с их последнего нормального разговора. Того самого, когда Наен, ссылаясь на плохую связь и занятость, бросила трубку и больше не перезванивала, отделываясь редкими сухими сообщениями на праздники.
— Прими мои соболезнования, Наен, — голос Чонен звучал ровно, чуть хрипловато. Никаких «онни», никаких привычных теплых интонаций.
— Спасибо, Чонен-а, — Наен сцепила руки в замок перед собой, чтобы скрыть мелкую дрожь в пальцах. — Ты…ты помогаешь здесь с самого утра?
— Кто-то же должен был все организовать, пока ты ехала, — Чонен пожала плечами. В ее словах не было явного упрека, но Наен все равно уловила скрытый подтекст. Она была далеко, когда ее бабушке стало плохо. Чонен была здесь. Чонен всегда оставалась здесь.
— Я приехала первым же рейсом, как только мне позвонили, — зачем-то начала оправдываться Наен, хотя ее никто не тянул за язык.
— Я знаю, — Чонен спокойно кивнула, глядя поверх ее плеча на портрет бабушки. — Дорога из Сеула занимает время. Ты, наверное, устала. Сядь, я принесу тебе поесть.
— Я не голодна, правда. Кусок в горло не лезет.
— Ты с дороги. И тебе нужно стоять перед гостями, принимая соболезнования. Упадешь в обморок — добавишь всем проблем, — Чонен наконец перевела взгляд обратно на лицо Наен. Ее глаза скользнули по бледному лицу, по теням под глазами, по слишком тонкому для здешних мест пальто, которое Наен так и не сняла. — Садись за тот столик в углу, там никого нет.
Не дожидаясь ответа, Чонен развернулась и ушла обратно на кухню, ее шаги были тихими и уверенными. Наен осталась стоять посреди зала, чувствуя себя чужой в месте, которое когда-то было ее домом. Все эти люди, этот запах, эти разговоры вокруг — все было родным, но она словно смотрела на это через толстое стекло. И Чонен, которая раньше была той самой дверью в этот мир, теперь сама возвела между ними невидимую, но осязаемую стену.
Наен послушно прошла к указанному столику и опустилась на жесткую подушку. Она прикрыла глаза, массируя виски. Голова раскалывалась от недосыпа и слез, пролитых в поезде. Спустя пару минут перед ней опустился деревянный поднос. Глубокая металлическая миска с горячим супом, от которого поднимался густой пряный пар, плошка идеального белого риса и несколько тарелочек с закусками.
Чонен села напротив, подогнув под себя ноги. Она не принесла еду для себя, только поставила на стол бутылку соджу и две маленькие стопки.
— Поешь, — коротко велела она.
— Ты со мной посидишь? — тихо спросила Наен, беря в руки палочки. Металл холодил пальцы.
— У меня сейчас перерыв. Тетушки на кухне справляются, — Чонен ловко свернула крышку с бутылки и наполнила обе стопки. — За упокой души бабушки. Она была хорошим человеком. Строгим, но справедливым.
Наен кивнула, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Она подняла стопку двумя руками, чокнулась с краем стопки Чонен и выпила горькую жидкость залпом. Соджу обожгло горло, прокатившись огненным шаром до самого желудка.
— Она часто вспоминала тебя, — произнесла Чонен, глядя, как Наен неуверенно ковыряет рис палочками. — Ждала, когда ты приедешь на Чусок. Хвасталась всем в порту, что ты работаешь в большом здании со стеклянными стенами и носишь красивые костюмы.
— Чонен, пожалуйста… — Наен опустила голову, пряча лицо. — Не надо, мне и так тошно. Я знаю, что я плохая внучка. Мне не нужно, чтобы ты мне об этом напоминала.
— Я не напоминаю, я просто говорю, — Чонен вздохнула, откидываясь чуть назад, опираясь руками о пол позади себя. В этом жесте было что-то до боли знакомое, так она часто сидела на пирсе, когда они были подростками. — Никто здесь не считает тебя плохой. Ты вырвалась из этого места. Сделала то, о чем многие здесь только мечтают, глядя на проходящие мимо паромы. Ты молодец, Наен. Правда.
Но в этом «молодец» не было ни капли тепла. Это прозвучало сухо, как отчетливо заученная фраза, которую говорят дальним родственникам. Наен вскинула голову, встречаясь с взглядом Чонен.
— А ты? — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. — Ты злишься на меня? За то, что я уехала? За то, что мы перестали общаться?
Чонен чуть прищурилась. Лицо ее осталось непроницаемым, только желваки на скулах едва заметно дрогнули. Она долго смотрела на Наен, словно изучая каждую черточку ее повзрослевшего, ухоженного лица, идеальный сеульский макияж, который даже сейчас, несмотря на дорогу, выглядел безупречно.
— Я не злюсь на тебя за то, что ты уехала, Наен, — наконец медленно ответила Чонен. — Это была твоя мечта. Ты всегда хотела большего, чем просто собирать ракушки и пропахнуть рыбой. Я злюсь не на это.
— А на что тогда?
Чонен подалась вперед, опираясь локтями о стол. Расстояние между ними сократилось, и Наен внезапно уловила ее запах — свежести, чистого мыла и чего-то морского, того самого запаха, который всегда преследовал ее в Сеуле, заставляя задыхаться от тоски по ночам.
— Ты знаешь, на что, — тихо произнесла Чонен, и в ее голосе впервые проскользнула скрытая эмоция. Горькая, тяжелая. — Ешь свой суп, пока он не остыл. Нас ждет долгая ночь.
Чонен поднялась на ноги, одернула свою рубашку и, не оборачиваясь, пошла обратно в сторону кухни, где кто-то из женщин уже громко звал ее, прося помочь с новыми порциями риса. Наен осталась сидеть за столом, сжимая в руке металлические палочки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Горло перехватило. Она знала. Конечно, она знала. Чонен думала, что Наен просто вычеркнула ее из своей новой, блестящей столичной жизни за ненадобностью. Выбросила старую подругу, как стоптанные туфли. И Наен не могла сказать ей правду. Не могла сказать, что перестала звонить, потому что каждый раз, слыша низкий голос Чонен в трубке, ей хотелось кричать от того, как сильно она хотела оказаться рядом, коснуться ее, провести рукой по этим дурацким коротким волосам и прижаться губами к ее губам. Это было неправильно. Это пугало ее до одури. И она выбрала самый трусливый путь — просто сбежать.
Наен заставила себя проглотить еще несколько ложек обжигающего супа. Вкус, который в детстве казался самым лучшим на свете, сейчас ощущался как пепел, но горячая жидкость действительно немного привела в чувство, разгоняя ледяную дрожь по телу. Зал постепенно наполнялся людьми. Шум голосов нарастал, сливаясь в единый непрерывный гул, прерываемый звоном стеклянных стопок, тяжелыми вздохами и всхлипываниями. Традиционные корейские похороны — это всегда испытание на выносливость, особенно для главного скорбящего, кем теперь являлась Наен. Ей предстояло провести на ногах почти всю ночь, принимая гостей, кланяясь и выслушивая слова утешения, которые с каждым разом теряли свой смысл, превращаясь в белый шум.
Она поднялась из-за стола, аккуратно расправила помявшуюся ткань пальто, которое так и не нашла в себе сил снять, и вернулась на свое место рядом с алтарем. Воздух вокруг портрета бабушки был сизым от густого дыма благовоний. Их запах смешивался с ароматом свежих белых хризантем, создавая тяжелую удушливую атмосферу скорби.
Люди подходили один за другим. Старики с обветренными лицами, женщины с огрубевшими руками, мужчины, от которых пахло дизельным топливом лодочных моторов. Все они были частью того мира, который Наен оставила позади, променяв его на неоновые вывески, шумные проспекты и бесконечную гонку за карьерой в Сеуле.
— Наен-а, ты так исхудала, — причитала госпожа Ли, маленькая сухонькая женщина, которая когда-то учила Наен правильно чистить устриц. Она сжала холодные пальцы девушки в своих ладонях, заглядывая ей в глаза с искренним беспокойством. — Городская еда не идет тебе на пользу. Бабушка всегда переживала, что ты там питаешься одними треугольными кимпабами из круглосуточных магазинов.
— Я хорошо питаюсь, тетушка Ли, не волнуйтесь, — тихо ответила Наен, в очередной раз низко кланяясь. Спина уже начинала ныть от непривычного напряжения, а ноги в тесных туфлях натерло до болезненных мозолей. — Спасибо, что пришли почтить ее память.
— Как же не прийти. Твоя бабушка спасла меня в семьдесят девятом, когда мы попали в сильное течение за мысом, — старушка смахнула набежавшую слезу краем рукава. — Сильная была женщина. Дух у нее был как скала. И ты в нее пошла, Наен. Выучилась вон как, в столице зацепилась. Гордость нашего поселка.
Каждое упоминание ее успехов отдавалось тупой болью в висках. Наен кивала, благодарила, снова кланялась, а сама ловила себя на том, что ее взгляд раз за разом устремляется в сторону кухни, выхватывая из толпы одну единственную фигуру.
Чонен работала без остановки. Она выносила новые подносы с едой, меняла пустые бутылки из-под соджу и пива на полные, убирала грязную посуду, помогала подвыпившим старикам найти дорогу к выходу. Ее движения были скупыми, точными и удивительно грациозными для человека, выполняющего такую тяжелую физическую работу. Наен смотрела, как ткань черной рубашки натягивается на плечах Чонен, когда та поднимала тяжелый ящик с напитками. Наблюдала за тем, как она смахивает со лба непослушную прядь волос коротким, привычным жестом. Видела, как она изредка останавливается у столов, чтобы переброситься парой слов с соседями, и на ее лице появляется легкая, вежливая полуулыбка, которая тут же гасла, стоило ей отвернуться.
Эта взрослая, сосредоточенная, закрытая в себе Чонен пугала Наен и одновременно притягивала с такой непреодолимой силой, что становилось трудно дышать. Воспоминания накрывали волнами, словно прилив в штормовую погоду. Наен помнила другую Чонен. Девочку с разбитыми коленками, которая без страха прыгала со скал в ледяную воду. Подростка с вечно растрепанными волосами, которая делила с ней один наушник на двоих, сидя на пирсе под звездным небом. Девушку, чей смех был самым громким на весь поселок, а глаза смотрели на Наен с такой преданностью и нежностью, что в какой-то момент это стало невыносимым.
Наен вспомнила тот вечер накануне своего отъезда в Сеул. Они сидели на берегу, слушая шепот волн. Чонен тогда подарила ей маленький кулон из отшлифованной морем перламутровой ракушки, неловко застегивая цепочку на шее Наен. Ее пальцы случайно коснулись горячей кожи на затылке, и Наен тогда бросило в жар. Сердце забилось так быстро, что казалось, оно проломит ребра. Наен посмотрела на губы Чонен так близко, что чувствовала ее дыхание, и в голове пронеслась безумная, отчаянная мысль: «Что, если я наклонюсь вперед? Что, если я поцелую ее?». Этот порыв был настолько сильным, настолько осязаемым, что Наен испугалась до слез. Она отшатнулась, скомкано поблагодарила за подарок и поспешила уйти, сославшись на то, что нужно закончить собирать чемоданы.
Именно этот страх, страх перед собственными неправильными, как ей казалось, чувствами к лучшей подруге, к девушке, заставил ее возвести ту самую стену отчуждения. Сеул стал идеальным убежищем. Новые люди, учеба до глубокой ночи, подработки, шум большого города — все это помогало заглушить голос сердца. Наен убеждала себя, что это просто подростковая привязанность, что со временем это пройдет, что нужно просто дистанцироваться, чтобы не разрушить их дружбу.
Какая ирония. Спасая дружбу от своих чувств, она разрушила ее своим молчанием.
Время близилось к полуночи. Поминальный зал постепенно пустел. Пожилые люди расходились по домам, оставляя только близких родственников и тех немногих соседей, кто вызвался разделить с Наен тяжесть ночного бдения. За окнами завывал холодный ночной ветер, бьющийся в стекла мелкими каплями начинающегося дождя. Запах моря проникал даже сквозь плотно закрытые двери, напоминая о том, где они находятся.
Наен опустилась на колени перед алтарем, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. В зале стало тихо. Осталось всего несколько человек, дремавших за столами в углу. Женщины на кухне наконец-то закончили мыть посуду и приглушили свет.
Тихие шаги раздались за спиной. Наен не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Она узнала бы эту поступь из тысячи.
Чонен подошла к алтарю, опустилась на колени рядом с Наен, оставляя между ними почтительное расстояние, и сделала два плавных глубоких поклона. Затем она поднялась на ноги и потянулась к пачке благовоний, доставая одну палочку. Чиркнула зажигалкой, задула слабый огонек и установила тлеющую палочку в специальную бронзовую чашу с песком. Тонкая струйка дыма потянулась вверх, к улыбающемуся лицу бабушки на фотографии.
Наен смотрела на профиль Чонен. Резкий контур подбородка, прямой нос, густые ресницы, отбрасывающие легкую тень на усталые глаза. На мгновение Наен захотелось протянуть руку и просто коснуться ее рукава, убедиться, что она настоящая, что она здесь, рядом. Но рука так и осталась лежать на коленях, крепко сжатая в кулак.
— Тебе нужно поспать, — нарушила тишину Чонен, не глядя на Наен. Ее голос звучал тихо, почти шепотом, чтобы не тревожить спящих в зале. — Завтра будет еще тяжелее. Второй день всегда забирает больше всего сил. Иди в комнату отдыха, там есть свободные матрасы. Я посижу здесь.
— Я не могу, — так же тихо ответила Наен. Горло саднило от долгих разговоров и выпитого соджу. — Я главный скорбящий. Это моя обязанность — быть здесь всю ночь. Я и так слишком много задолжала бабушке. Если я уйду спать, то не прощу себе этого.
Чонен медленно повернула голову. В полумраке зала ее глаза казались совсем черными, бездонными омутами, в которых плескались застарелая боль и непонимание.
— От того, что ты будешь изводить себя бессонницей, ты не станешь лучшей внучкой задним числом, Наен, — слова прозвучали жестко, хлестко, как пощечина. Чонен никогда не умела смягчать углы, она всегда говорила то, что думала, и сейчас эта ее прямолинейность ударила по самому больному.
Наен судорожно выдохнула, чувствуя, как грудную клетку стягивает железным обручем. Глаза моментально наполнились слезами, застилая зрение пеленой. Она быстро опустила голову, пряча лицо, но предательские капли уже сорвались с ресниц, разбиваясь о деревянный пол.
— Зачем ты так? — голос Наен дрогнул, выдавая ее с головой. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять крупную дрожь, сотрясающую тело. — Думаешь, я сама не знаю? Думаешь, я не ненавижу себя за каждый пропущенный звонок? За каждую отговорку, что я слишком занята? Ты не представляешь, как мне сейчас больно, Чонен. Пожалуйста…не делай еще больнее.
В зале повисла тяжелая густая тишина, прерываемая лишь шумом дождя за окном и приглушенными всхлипами Наен, которая изо всех сил старалась плакать беззвучно. Она ждала, что Чонен развернется и уйдет. Что оставит ее наедине с ее чувством вины и сожалениями, потому что Наен заслужила это. Заслужила это холодное презрение.
Но послышался шорох ткани, и Чонен опустилась на пол рядом с ней, скрестив ноги по-турецки. Она оказалась совсем близко, так близко, что Наен могла почувствовать исходящее от нее тепло.
— Я не пытаюсь сделать тебе больно, — голос Чонен изменился. Из него пропала та ледяная отстраненность, уступив место чему-то надломленному и глухому. — Я просто…я не понимаю тебя, Наен. Я никогда не понимала, как ты могла так просто отрезать все, что связывало тебя с этим местом. Со мной. Ты уехала в свой Сеул, и словно стерла нас ластиком из своей жизни. Бабушка ждала твоих звонков каждый вечер. Она сидела на веранде с телефоном в руках и смотрела на экран. А ты присылала короткое сообщение: «Прости, бабуль, у меня завал на работе».
Наен зажмурилась, слезы текли по щекам непрерывным потоком, оставляя влажные дорожки, размазывая остатки макияжа. Каждое слово Чонен было правдой. Горькой, беспощадной правдой, от которой хотелось забиться в угол и выть.
— И дело даже не во мне, — продолжила Чонен, глядя перед собой на горящие свечи. Ее руки нервно теребили край черной рубашки. — Я могу пережить то, что лучшая подруга нашла себе компанию поинтереснее и статуснее. Но бабушка…она ведь жила тобой. Ты была смыслом ее жизни с тех пор, как твоих родителей забрало море.
— Я не находила себе компанию поинтереснее! — отчаянно вырвалось у Наен. Она повернулась к Чонен, не заботясь о том, как жалко сейчас выглядит с красным, заплаканным лицом. — У меня там нет никого, Чонен! Никого! Я работаю по четырнадцать часов в сутки, возвращаюсь в пустую съемную квартиру, падаю на кровать от усталости, а утром все начинается заново. Я не жила там какой-то сказочной жизнью. Я просто пыталась выжить и не сойти с ума.
— Тогда почему? — Чонен тоже повернулась к ней, и в ее глазах Наен увидела отблеск пламени свечей. — Почему ты отгородилась от нас? Если тебе было так тяжело, почему ты не позвонила? Я бы приехала. Ты же знаешь, я бы бросила все и приехала к тебе первым же поездом, чтобы помочь. Почему ты решила нести все это одна, отталкивая тех, кто тебя любил?
Слово «любил» повисло в воздухе, ударившись о стены пустого зала. Наен замерла, глядя в темные глаза Чонен. Расстояние между ними было ничтожным. Достаточно было просто протянуть руку, достаточно было просто податься вперед… Тот самый страх, который заставил ее сбежать три года назад, снова поднял голову, сжимая горло липкими пальцами. Но сейчас, сидя на полу поминального зала перед алтарем самого близкого человека, Наен вдруг поняла, что у нее больше не осталось сил бежать. Она устала прятаться.
Но признаться во всем сейчас, вывалить на Чонен свои запутанные, неправильные чувства в день похорон — это было бы верхом эгоизма. Это разрушило бы все окончательно.
— Я боялась, — прошептала Наен, опуская глаза на свои руки, судорожно сжимающие ткань пальто. — Я думала, что если буду звонить, если буду слышать ваши голоса, то не выдержу и вернусь. Сдамся. А я хотела доказать, что смогу чего-то добиться. Что все ваши надежды на меня не были напрасными. Я хотела стать кем-то, кем бабушка могла бы по-настоящему гордиться.
Это была полуправда. Самая безопасная ложь из всех возможных.
Чонен долго смотрела на нее. В ее взгляде смешались недоверие, усталость и что-то еще, что Наен не смогла расшифровать в полумраке. Наконец, Чонен тяжело вздохнула и отвернулась к алтарю.
— Она гордилась тобой с того самого дня, как ты сделала свои первые шаги, Наен-а, — тихо произнесла Чонен, и это привычное, нежное обращение, вырвавшееся у нее впервые за эти дни, заставило сердце Наен пропустить удар. — Тебе не нужно было ничего доказывать. Тебе нужно было просто быть рядом.
Чонен медленно поднялась на ноги, отряхивая брюки.
— Сиди здесь, если хочешь. Я принесу тебе плед, от сквозняков можно заболеть.
Не дожидаясь ответа, Чонен развернулась и бесшумными шагами удалилась в сторону подсобных помещений, оставив Наен наедине с мерцающим пламенем свечей, запахом благовоний и оглушающим осознанием собственной ошибки, которую, возможно, уже никогда не получится исправить.
Дождь за окном усилился, превратившись из мелкой мороси в настоящий ливень, который с глухим, ритмичным шумом барабанил по покатой крыше общинного центра. Ветер с моря завывал в щелях старых оконных рам, принося с собой промозглый холод, от которого совсем не спасало тонкое кашемировое пальто Наен. Она сидела неподвижно, обхватив колени руками, и смотрела на мерцающее пламя двух белых свечей по краям алтаря. Огонь дрожал от едва уловимых сквозняков, отбрасывая на лицо бабушки на фотографии причудливые, танцующие тени. В этой звенящей тишине пустого зала Наен казалось, что она осталась абсолютно одна во всем мире. И это одиночество было не тем привычным, безопасным вакуумом ее сеульской квартиры, а пугающей, зияющей пустотой, которая затягивала в себя все силы.
Тихие шаги вырвали ее из оцепенения. Чонен вернулась, неся в руках сложенный в несколько раз толстый шерстяной плед. Тот самый плед в крупную зеленую клетку, который Наен помнила еще со времен старшей школы. Бабушка всегда укрывала им ноги, когда они втроем сидели вечерами на маленькой террасе их дома, очищая сети от застрявших водорослей. От одного вида этой вещи горло Наен снова болезненно сжалось.
Чонен подошла сзади и молча развернула тяжелую ткань. Она не стала просто отдавать плед в руки, а аккуратно, почти невесомо накинула его на вздрагивающие плечи Наен. В процессе ее костяшки пальцев случайно скользнули по открытому участку кожи на шее Наен, прямо под линией роста волос. Прикосновение длилось не больше секунды, оно было сухим и немного шершавым, но по телу Наен мгновенно пробежала горячая волна, заставившая ее на мгновение задержать дыхание. Это было в точности как тогда, на пирсе, перед самым ее отъездом. Тело помнило все. Тело предательски отзывалось на малейшую близость этой девушки, игнорируя горе, усталость и пропасть непонимания между ними.
Наен судорожно вцепилась побелевшими пальцами в края пледа, натягивая его плотнее, словно пытаясь спрятаться в нем не столько от холода, сколько от самой себя.
— Держи, — голос Чонен прозвучал прямо над ухом, приглушенный и спокойный. Она поставила рядом с коленом Наен небольшую картонную коробочку с теплым соевым молоком и вставила в нее пластиковую трубочку. — Выпей. От соджу на голодный желудок у тебя завтра будет раскалываться голова, а тебе нужно быть в ясном уме. Люди начнут приходить с рассветом.
— Спасибо, — голос Наен прозвучал жалко и хрипло. Она неловко потянулась за коробочкой, стараясь не смотреть Чонен в глаза. Сладковатый, теплый вкус соевого молока действительно немного смягчил першение в горле.
Вместо того чтобы снова уйти на кухню или лечь спать, Чонен опустилась на пол примерно в метре от Наен. Она не стала садиться в почтительную позу, а просто вытянула свои длинные ноги вперед, опираясь спиной о деревянную колонну, поддерживающую свод зала. Она прикрыла глаза, и в неверном свете свечей Наен наконец смогла рассмотреть то, что ускользало от нее в суматохе и полном зале людей.
Чонен выглядела изможденной. Глубокие тени залегли под ее глазами, подчеркивая бледность кожи, которая контрастировала с легким загаром, характерным для всех, кто проводит много времени под солнцем у моря. Но больше всего внимание Наен привлекли ее руки. Они свободно лежали на бедрах, и теперь было хорошо видно, насколько сильно они изменились. Если у Наен был идеальный сеульский маникюр и мягкая кожа, за которой она тщательно ухаживала, то руки Чонен были руками человека, выполняющего тяжелую работу. На костяшках виднелись мелкие, давно зажившие шрамы, фаланги пальцев казались чуть более грубыми, а ногти были коротко и практично острижены.
Глядя на эти руки, Наен внезапно с кристальной ясностью осознала весь масштаб своего эгоизма. Пока она строила карьеру, пила американо со льдом в модных кофейнях Каннама и убегала от своих чувств, Чонен оставалась здесь. Чонен оставалась в этом просоленном ветрами поселке, где каждый день — это борьба со стихией. И что самое страшное, Чонен, несомненно, была той, кто заботился о ее бабушке все это время. Кто приносил ей продукты, когда у той болели суставы после долгих погружений? Кто чинил прохудившуюся крышу? Кто вызывал врача, когда ей стало плохо?
— Ты ведь была с ней, да? — вопрос сорвался с губ Наен раньше, чем она успела себя остановить. В тишине зала он прозвучал неестественно громко.
Чонен не открыла глаза, только медленно, тяжело выдохнула через нос.
— Поселок маленький, Наен. Мы все тут друг у друга на виду, — уклончиво ответила она, не меняя позы.
— Не отвечай загадками, Чонен, прошу тебя. Ты была рядом с ней в последнее время? Бабушка…она много болела перед тем, как…перед концом?
Наен сжала коробочку из-под молока так сильно, что картон смялся. Она боялась услышать ответ, но незнание разъедало ее изнутри, как кислота. Чонен наконец открыла глаза и повернула голову в ее сторону. Ее взгляд был спокойным, но в нем больше не было той колкой враждебности, которая так пугала Наен в начале вечера. Только безграничная, всеобъемлющая усталость.
— Она не болела долго, если ты об этом, — тихо начала Чонен, глядя на то, как Наен комкает картонку в руках. — У нее всегда было слабое сердце, ты же знаешь. Годы погружений в холодную воду без кислородных баллонов не проходят бесследно ни для кого из хэнё. Она просто начала быстрее уставать. Перестала выходить в море в прошлом году. Сидела дома, вязала сети на продажу, общалась с соседками. Я…да, я заходила к ней. Почти каждый день после смены в рыбном кооперативе. Помогала по хозяйству, приносила свежий улов.
Каждое слово било наотмашь. Наен закрыла глаза ладонью, чувствуя, как под веками снова начинает щипать от подступающих слез.
— Она стала той, о ком я должна была заботиться, — прошептала Наен сквозь подступающие рыдания. — А заботилась ты. Ты заняла мое место. Ты стала ей внучкой вместо меня, пока я играла в важную городскую птицу.
— Не говори глупостей, Наен, — голос Чонен стал чуть тверже, в нем прорезались властные нотки, которые всегда появлялись, когда она пыталась привести подругу в чувство. — Никто не занимал твое место. Для нее ты всегда была самым светлым, что у нее есть. Вся ее комната увешана твоими фотографиями с выпускного, с твоей первой работы. Она вырезала статьи из газет, если там хотя бы мельком упоминалось твое агентство, даже если не понимала и половины слов. Она любила тебя, и она знала, что ты любишь ее. Просто…она скучала. И я помогала ей, потому что это было правильно. Потому что она вырастила и меня тоже, пока мои родители пропадали на сейнерах. Мы обе обязаны ей всем.
Чонен замолчала, отвернувшись обратно к алтарю. Ее профиль в полумраке казался высеченным из мрамора. Наен смотрела на нее, и чувство вины внутри смешивалось с такой пронзительной нежностью, что становилось трудно дышать. Чонен всегда была такой. Надежной, непоколебимой, прямой. Она не искала оправданий, она просто делала то, что нужно было делать. И она заслуживала намного большего, чем трусливое бегство Наен, которая не смогла разобраться в собственной голове.
Остаток ночи они провели в тишине. Наен так и сидела, укутавшись в старый плед, слушая равномерное дыхание Чонен и шум непрекращающегося дождя. Спустя пару часов Чонен, видимо, не выдержав усталости, все-таки задремала, склонив голову набок. Наен позволила себе долго, неотрывно смотреть на нее. На расслабленные черты лица, на чуть приоткрытые губы, на прядь волос, упавшую на глаза. В груди тянуло глухо и безнадежно. Если бы только она могла отмотать время назад. Если бы только она нашла в себе смелость три года назад сказать: «Я не хочу уезжать. Я хочу остаться здесь с тобой». Но жизнь не знает сослагательного наклонения, и теперь между ними лежали километры недосказанности, обид и лжи во спасение.
Рассвет подкрался незаметно. Чернота за окном сменилась густым, холодным серым цветом. Дождь перешел в мелкую изморось, а со стороны порта послышался приглушенный расстоянием гул первых лодочных моторов — поселок просыпался, чтобы начать свой тяжелый трудовой день, не делая скидок ни на скорбь, ни на смерть.
В глубине коридора скрипнула дверь, раздалось шарканье шагов и приглушенные голоса. Тетушки, помогающие на кухне, встали, чтобы начать готовить завтрак и новую порцию поминальной еды для гостей, которые скоро начнут заполнять зал.
Чонен проснулась мгновенно, словно по щелчку невидимого тумблера. Она открыла глаза, несколько секунд растерянно моргала, адаптируясь к бледному утреннему свету, проникающему сквозь окна, а затем резко выпрямилась, потирая затекшую шею.
— Уже утро, — хрипло констатировала она, бросив взгляд на настенные часы. — Ты вообще не спала?
Наен отрицательно покачала головой. Ее тело ломило так, словно по нему проехался грузовик, глаза воспалились от слез и бессонницы, а во рту был неприятный привкус горечи.
— Я же говорила тебе, — Чонен вздохнула, поднимаясь на ноги. Она потянулась, расправляя плечи, и посмотрела на Наен сверху вниз. В утреннем свете ее взгляд казался более мягким, лишенным ночных теней. — Иди в уборную. Там в шкафчике есть чистые полотенца, запасные зубные щетки и какое-то средство для умывания. Приведи себя в порядок. Твое лицо выглядит так, будто ты сама готова лечь в гроб. Я пока принесу тебе кофе. Настоящий кофе, а не растворимую дрянь из автомата. Специально купила вчера банку в городе, знала, что ты не сможешь пить местный.
Эта внезапная, обыденная забота, это мимолетное знание ее привычек ударило Наен под дых сильнее любых упреков. Чонен злилась на нее, Чонен не понимала ее, но Чонен по-прежнему знала ее лучше, чем кто-либо другой в этом мире.
— Ты…ты купила для меня кофе? — растерянно переспросила Наен, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.
— Умываться, Наен, — строго сказала Чонен, игнорируя ее вопрос и указывая рукой в сторону коридора. — Гости начнут приходить через полчаса. Тебе нужно переодеться в траурный ханбок. Бабушка Пак принесла его вчера, он висит в раздевалке.
Наен послушно сбросила с себя плед, аккуратно сложила его на подушке и на негнущихся, затекших ногах побрела в сторону уборной. Обернувшись у самой двери, она увидела, как Чонен, стоя на коленях, заботливо поправляет покосившиеся за ночь цветы вокруг портрета бабушки и аккуратно стирает пепел от благовоний с лакированного дерева алтаря. В этом простом движении было столько искреннего уважения и любви, что Наен поспешно отвернулась, чтобы не разрыдаться в голос. Ей предстоял еще один долгий день прощания. День, когда нужно было улыбаться сквозь слезы, кланяться до боли в спине и пытаться найти способ разрушить стену, которую она сама же так старательно возводила долгие три года.
Второй день похорон был похож на затянувшийся дурной сон, из которого невозможно было вырваться. Поминальный зал наполнился людьми еще до того, как серый утренний свет успел полностью вытеснить ночные тени. Дождь за окном не прекращался, монотонно барабаня по крыше и превращая дороги поселка в грязное месиво. Воздух внутри стал тяжелым, влажным от мокрой одежды приходящих с улицы людей и густым от непрерывно курящихся благовоний.
Наен стояла у алтаря в традиционном черном ханбоке, который казался слишком жестким и неудобным после ее привычной одежды. Белая траурная лента в волосах постоянно сползала, но поправлять ее не было ни сил, ни времени. Люди шли сплошным потоком. Дальние родственники, которых она едва помнила, бывшие одноклассники, оставшиеся работать в порту, представители местного рыбного кооператива, и, конечно же, хэнё — женщины моря, пришедшие проводить свою названую сестру в последний путь.
Каждый подходил, кланялся портрету, а затем подходил к Наен. Они жали ей руки, похлопывали по плечам, говорили слова утешения, которые сливались в один неразборчивый гул. Наен кивала, благодарила, кланялась в ответ, чувствуя, как с каждым поклоном ее тело наливается свинцовой усталостью, а в голове пульсирует тупая боль от недосыпа.
— Держись, девочка, — сказал высокий грузный мужчина, председатель кооператива, крепко пожимая ее холодные пальцы. От него пахло дешевым табаком и машинным маслом. — Твоя бабушка была уважаемым человеком. Поселок ее не забудет. И мы гордимся тобой, Наен. Гордимся тем, что ты не забыла свои корни и приехала.
Наен выдавила из себя слабую улыбку, проглотив горький комок, подступивший к горлу. «Не забыла корни», — эти слова эхом отдавались в ее сознании, заставляя чувствовать себя еще большей лицемеркой.
Сквозь толпу она то и дело ловила взглядом Чонен. Та словно задалась целью быть везде одновременно. Она встречала гостей у входа, помогала рассаживать их за столики, разносила еду, убирала пустые тарелки, следила за тем, чтобы на столах всегда было достаточно соджу и макколи. Ее движения были быстрыми, четкими, но в них сквозило напряжение, которое было заметно только Наен. Чонен тоже почти не спала всю ночь, и тени под ее глазами стали еще глубже, а черты лица заострились.
В какой-то момент, когда поток людей немного схлынул, Чонен подошла к алтарю, неся в руках небольшую тарелку с нарезанными фруктами и стакан воды. Она молча поставила их на маленький столик рядом с Наен.
— Съешь хотя бы яблоко, — тихо сказала она, не глядя на девушку. — Ты бледная как полотно.
— Я не хочу, Чонен, — шепотом ответила Наен, чувствуя, как от одного вида еды ее начинает мутить. Желудок сводило спазмами от стресса и выпитого утром кофе, который Чонен, как и обещала, принесла ей в бумажном стаканчике.
— Это не обсуждается, — тон Чонен стал жестче. Она взяла с тарелки дольку яблока и протянула ее Наен. — Открой рот и ешь. Или мне позвать тетушку Пак, чтобы она накормила тебя с ложечки, как в детстве?
Наен устало вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и послушно взяла предложенный кусок. Прохладный, сладковатый сок немного освежил пересохшее горло.
— Спасибо, — пробормотала она, прожевывая.
Чонен только кивнула и, бросив быстрый взгляд на входную дверь, снова растворилась в толпе. Наен проводила ее взглядом, чувствуя странную смесь благодарности и щемящей тоски. Эта забота, скрытая за показной суровостью, ранила сильнее, чем открытая неприязнь.
Ближе к вечеру атмосфера в зале стала менее формальной. Многие пожилые люди разошлись по домам, оставив молодежь и тех, кто планировал остаться на ночные поминки. За столиками начали звучать не только скорбные вздохи, но и тихий смех — люди вспоминали забавные случаи из жизни бабушки, ее острый язык и непреклонный характер. Считалось, что хорошие проводы должны быть шумными, чтобы душа покойного ушла в другой мир с легким сердцем.
Наен сидела за столиком в углу, чувствуя себя чужой на этом празднике воспоминаний. Она слушала истории, в которых не принимала участия, смеялась над шутками, которые не понимала до конца, и пила соджу, чтобы хоть немного заглушить сосущую пустоту внутри.
К ней за столик подсел Кан Минхо — ее бывший одноклассник, который теперь работал капитаном на одном из рыболовецких судов. Он заметно раздался в плечах, лицо его обветрилось, а голос стал громким и хриплым от постоянного перекрикивания шума мотора.
— Ну что, сеульская штучка, — он налил себе полный стакан пива и с размаху чокнулся со стопкой Наен, расплескав половину. — Не ожидала, что мы так гуляем на поминках? У вас там в столице, небось, все чинно-благородно, с постными лицами сидят, да?
— Везде по-разному, Минхо, — уклончиво ответила Наен, стараясь отодвинуться от него подальше. От Минхо сильно разило перегаром и сырой рыбой.
— Да брось ты, — он махнул рукой, едва не задев соседний столик. — Мы же свои люди. Помнишь, как мы в школе сбегали с уроков на маяк? А как ты мне контрольную по математике дала списать? Хорошее было время. А потом ты уехала и нос задрала.
— Я не задирала нос, — возразила Наен, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. — Я просто уехала учиться.
— Учиться, да, — Минхо усмехнулся, обнажив неровные зубы. — А потом работать. И забыла про нас всех. Про бабушку свою забыла. Про Чонен забыла. А она ведь, дуреха, ждала тебя. Все уши нам прожужжала, какая ты там умная и успешная. А ты даже на ее день рождения ни разу не приехала.
Слова Минхо ударили по Наен, как обухом по голове. Она резко выдохнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Это не твое дело, Минхо, — процедила она сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И не смей говорить о Чонен в таком тоне.
— Ого, какие мы грозные, — пьяно хохотнул он, подаваясь вперед. — А что я такого сказал? Правду сказал. Чонен ради твоей бабки из кожи вон лезла, пока ты там по сеульским клубам задницей крутила.
Наен вскочила из-за стола, опрокинув свою пустую стопку. Ее трясло от ярости и бессилия. Она хотела закричать на него, сказать, что он ничего не знает, что ее жизнь в Сеуле не была похожа на праздник, но слова застряли в горле. В зале мгновенно повисла тишина. Все взгляды устремились на них.
Минхо тоже тяжело поднялся, ухмыляясь и глядя на Наен с пьяным превосходством.
— Что, правда глаза колет? — издевательски протянул он.
В следующую секунду между ними выросла фигура Чонен. Она появилась словно из ниоткуда, оттеснив Наен себе за спину. Лицо ее было бледным, а глаза метали молнии.
— Закрой свой рот, Минхо, — голос Чонен прозвучал негромко, но в нем было столько угрозы, что даже пьяный Минхо невольно отшатнулся. — И убирайся отсюда. Немедленно.
— Да ладно тебе, Чонен, — попытался отшутиться он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я же просто правду сказал. Чего ты ее защищаешь? Она же тебя кинула.
— Я сказала, пошел вон! — рявкнула Чонен так, что задребезжали стекла в окнах. Она схватила Минхо за грудки его куртки и с силой толкнула в сторону выхода. Тот, не ожидавший такого напора, споткнулся о ножку стула и едва не упал, взмахнув руками.
В зале поднялся шум. Несколько мужчин вскочили со своих мест, чтобы утихомирить Минхо, который, разгоряченный алкоголем и публичным унижением, начал сыпать проклятиями.
— Да пошли вы все! — кричал он, вырываясь из рук держащих его соседей. — Возитесь с этой городской сукой! Она вас всех в гробу видала!
Когда его наконец вытолкали за дверь, в зале снова повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном. Люди переглядывались, не зная, как реагировать на произошедшее. Наен стояла ни жива ни мертва, прижимая руки к груди. Ее сердце билось как сумасшедшее, а в висках пульсировала кровь.
Чонен тяжело дышала, глядя на закрытую дверь. Ее грудь часто вздымалась, а руки, опущенные вдоль тела, были сжаты в кулаки. Она медленно обернулась к Наен. В ее глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодная, отстраненная пустота, которая пугала Наен больше, чем любые слова Минхо.
— Пойдем, — коротко бросила Чонен, не дожидаясь ответа, и направилась в сторону небольшой подсобной комнаты, которая служила им местом для отдыха.
Наен на негнущихся ногах пошла следом, чувствуя на себе сочувствующие и осуждающие взгляды соседей. Как только они оказались в тесной комнатушке, заставленной ящиками с овощами и запасными стульями, Чонен плотно закрыла за ними дверь, отсекая шум из зала.
В комнате было прохладно и пахло сыростью. Тусклая лампочка под потолком освещала только центр помещения, оставляя углы в глубоких тенях. Чонен прислонилась спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди, и тяжело дышала, словно только что пробежала марафон. Ее грудь судорожно вздымалась под черной рубашкой, а на скулах ходили желваки. Наен замерла в паре шагов от нее, чувствуя себя маленькой и беззащитной под этим тяжелым, нечитаемым взглядом.
— Зачем ты вмешалась? — голос Наен дрогнул, когда она наконец нарушила гнетущую тишину. — Я бы сама ему ответила.
— Ответила бы? Как? — Чонен усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только горькая ирония. — Заплакала бы? Убежала? Или начала бы оправдываться перед пьяным идиотом, который и слова-то длиннее трех слогов связать не может?
— Я не собиралась плакать! — возмутилась Наен, чувствуя, как внутри снова поднимается волна обиды. — И оправдываться тоже. Он не имеет права так говорить! Он ничего не знает о моей жизни!
— Зато он знает о жизни здесь, Наен, — отрезала Чонен, резко подавшись вперед. Расстояние между ними сократилось до минимума. — Он знает, что такое неделями не видеть берега, что такое хоронить товарищей, которых забрало море. Он знает, каково это — когда твой единственный близкий человек угасает у тебя на глазах, а ты ничем не можешь помочь!
Слова ударили наотмашь. Наен отшатнулась, словно от физической боли, и прижала ладони к лицу, не в силах больше сдерживать слезы. Они хлынули из глаз горячими ручьями, обжигая щеки и размазывая остатки самообладания.
— Ты думаешь, мне там было легко? — прошептала она сквозь рыдания, не отнимая рук от лица. — Думаешь, я уехала туда, чтобы…чтобы развлекаться? Чтобы забыть вас всех?
— Я не знаю, зачем ты уехала, Наен! — голос Чонен сорвался на крик, эхом отразившись от голых стен подсобки. Она схватила Наен за запястья и с силой отдернула ее руки от лица, заставляя смотреть себе в глаза. В темных омутах Чонен плескалась такая неприкрытая боль, что Наен задохнулась от осознания того, сколько страданий она причинила этой девушке. — Ты просто исчезла! Ты вычеркнула нас из своей жизни, словно нас никогда и не было! Ты даже не попыталась объяснить, почему!
— Потому что я боялась! — выкрикнула Наен в ответ, пытаясь вырвать руки из стальной хватки, но Чонен держала крепко. — Я боялась того, что со мной происходило! Боялась того, что я чувствовала к тебе!
В подсобке повисла звенящая тишина, прерываемая лишь судорожным дыханием Наен и шумом дождя за тонкой стеной. Глаза Чонен расширились от удивления, хватка на запястьях Наен ослабла, но она их не отпустила.
— Что…что ты сказала? — голос Чонен упал до хриплого шепота. Она смотрела на Наен так, словно видела ее впервые в жизни.
Наен судорожно сглотнула, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, мешая сделать полноценный вдох. Пути назад больше не было. Слова, которые она прятала глубоко внутри себя долгие три года, которые душили ее по ночам в пустой сеульской квартире, наконец-то вырвались наружу, разрушив все преграды.
— Я боялась своих чувств к тебе, Чонен, — повторила Наен, голос ее дрожал, но она заставила себя смотреть прямо в глаза напротив. — Ты была моей лучшей подругой, моей опорой, моим всем. А я…я смотрела на тебя и думала не о том, как бы нам вместе пойти собирать ракушки. Я думала о том, каково это — коснуться твоих губ. Каково это — провести рукой по твоим волосам и почувствовать, как ты отвечаешь на мой поцелуй.
Чонен отшатнулась, словно ее ударило током, и выпустила запястья Наен. Она сделала шаг назад, натолкнувшись спиной на штабель пустых пластиковых ящиков. В полумраке ее лицо казалось мертвенно-бледным, а в глазах плескался коктейль из шока, неверия и…чего-то еще, что Наен не смогла сразу разобрать.
— Ты…ты сошла с ума, — прошептала Чонен, качая головой. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Мы же…мы же девушки. Мы выросли в этом поселке, где каждый знает каждого с пеленок! Здесь такое…такое не принято!
— Я знаю! — отчаянно воскликнула Наен, делая шаг навстречу. — Я знаю это лучше, чем кто-либо! Поэтому я и сбежала! Я думала, что если уеду, если окунусь в новую жизнь, в учебу, в работу, то это пройдет! Что это просто какая-то ненормальная фаза, пубертатный период в конце концов! Я думала, что спасаю нас обеих от позора и от того, чтобы разрушить нашу дружбу!
— И как? — голос Чонен внезапно стал ледяным, а в глазах появился недобрый блеск. — Спасла? Спасла нашу дружбу, Наен? Тем, что просто выкинула меня из своей жизни на три года? Тем, что оставила меня одну разбираться с тем, почему моя лучшая подруга вдруг перестала отвечать на звонки и начала присылать отписки на праздники?
Наен опустила голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Каждое слово Чонен било точно в цель, не оставляя камня на камне от ее жалких оправданий.
— Нет, — прошептала она, слезы снова покатились по щекам, оставляя влажные дорожки. — Не спасла. Я все разрушила. И я ненавижу себя за это каждый день. Я ненавидела себя, когда сидела в своей пустой квартире и смотрела на твою фотографию в телефоне. Я ненавидела себя, когда врала бабушке, что у меня все хорошо, а сама выла от одиночества в подушку. Я трусиха, Чонен. Я просто жалкая трусиха, которая испугалась собственных чувств и сломала жизнь себе и…и тебе.
Чонен молчала. Она смотрела на сломленную, плачущую Наен, и в ее глазах лед постепенно начал таять, уступая место той самой безграничной усталости, которую Наен видела прошлой ночью. Она медленно подошла к ней, остановившись на расстоянии вытянутой руки.
— Ты права, — тихо сказала Чонен, и ее голос прозвучал так надломленно, что у Наен сжалось сердце. — Ты трусиха, Наен. Но знаешь, что самое смешное? Самое смешное то, что я была точно такой же.
Наен резко вскинула голову, не веря своим ушам. Чонен смотрела на нее с кривой, горькой улыбкой, а в глазах блестели непрошеные слезы.
— Что…что ты имеешь в виду? — выдохнула Наен, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент.
— То, что я тоже боялась, — Чонен судорожно вздохнула и провела рукой по волосам, привычным жестом смахивая со лба невидимую прядь. — Я смотрела на тебя, на то, какая ты яркая, красивая, умная. Как все в поселке пророчат тебе великое будущее. И я понимала, что я — всего лишь девчонка из рыбацкой семьи, которая никогда не выберется дальше этого порта. И я…я тоже любила тебя, Наен. Не как подругу. И я тоже боялась, что если ты узнаешь, то отвернешься от меня с отвращением.
Мир вокруг Наен покачнулся и замер. Шум дождя, приглушенные голоса из зала — все это исчезло, растворилось в нереальности происходящего. Осталась только Чонен, ее признание, повисшее в сыром воздухе подсобки, и глаза, полные застарелой боли и отчаяния.
— Ты…ты любила меня? — эхом повторила Наен, не в силах осмыслить услышанное. Три года. Три долгих года они мучили друг друга, мучили себя, выстраивая стены из страха и лжи, в то время как могли бы быть счастливы.
— Любила, — просто ответила Чонен, и это короткое слово прозвучало как приговор. — И когда ты уехала…когда ты начала отдаляться…я решила, что ты все поняла. Что ты догадалась о моих чувствах и тебе стало противно. Поэтому ты и сбежала. Поэтому ты и перестала звонить.
— Боже мой… — Наен закрыла лицо руками, и из ее груди вырвался стон, полный невыносимой боли и сожаления. — Боже мой, Чонен…какие же мы идиотки.
Чонен не ответила. Она стояла неподвижно, глядя на то, как Наен содрогается от рыданий, и ее собственные плечи тоже начали мелко подрагивать. Три года копившегося напряжения, обид, невысказанных слов и похороненных надежд прорвались наружу, смывая все на своем пути.
Наен сделала шаг вперед, потом еще один, и, не в силах больше сопротивляться притяжению, рухнула в объятия Чонен. Она уткнулась лицом в ее плечо, вдыхая знакомый запах мыла, моря и того самого запаха, который снился ей по ночам в Сеуле.
Чонен вздрогнула от неожиданности, но инстинкты взяли верх над разумом. Ее руки, такие сильные и грубые от тяжелой работы, неуверенно легли на спину Наен, а потом крепко прижали ее к себе, словно боясь, что она снова исчезнет, растворится, как мираж.
Они стояли в полумраке подсобки, обнявшись, как два выживших после кораблекрушения человека, цепляющихся друг за друга посреди бушующего океана. Наен плакала навзрыд, не стесняясь своих слез, и чувствовала, как по ее щеке скатываются горячие капли — Чонен тоже плакала, уткнувшись носом в ее макушку.
— Прости меня, — шептала Наен сквозь слезы, сжимая в кулаках ткань черной рубашки Чонен. — Прости меня, пожалуйста… Я так виновата…
— Ш-ш-ш, — Чонен гладила ее по спине, и в этом жесте было столько нежности, что у Наен перехватило дыхание. — Хватит, Наен. Мы обе наделали глупостей. Обе испугались.
Они простояли так, казалось, целую вечность. Время потеряло свой смысл, оставив только тепло чужого тела, стук двух сердец, бьющихся в унисон, и осознание того, что самая страшная тайна, отравлявшая им жизнь все эти годы, наконец-то раскрыта.
Когда слезы иссякли, оставив после себя лишь приятную пустоту и легкую слабость, Наен медленно отстранилась. Она посмотрела на Чонен, и впервые за долгое время увидела в ее глазах не ледяную стену, а ту самую девушку, которую она знала и любила всю свою жизнь. Девушку с красными от слез глазами, растрепанными волосами и робкой, неуверенной улыбкой на губах.
— Что теперь? — тихо спросила Наен, шмыгнув носом.
Чонен тяжело вздохнула и провела большим пальцем по щеке Наен, стирая влажную дорожку от слез. Ее прикосновение было невесомым, обжигающим, и Наен невольно подалась ему навстречу.
— Сейчас — ничего, — ответила Чонен, и ее голос прозвучал на удивление спокойно и твердо. — Сейчас мы умоемся, приведем себя в порядок и вернемся в зал. Мы проводим твою бабушку так, как она того заслуживает. Достойно и без скандалов.
— А потом? — не унималась Наен, чувствуя, как внутри зарождается крошечная, хрупкая надежда.
— А потом… — Чонен на мгновение замялась, а затем ее губы тронула легкая, уже более уверенная улыбка. — А потом мы поговорим, Наен-а. По-настоящему. И решим, что нам делать дальше.
Остаток вечера и долгая, тягучая ночь прошли как в тумане, хотя он и был мягким, почти спасительным, скрывающим острые углы реальности. Наен вернулась в поминальный зал, умывшись ледяной водой и кое-как поправив макияж. Глаза все равно оставались красными и припухшими, но теперь, когда кто-то из гостей участливо спрашивал о ее самочувствии, она могла кивать с чуть большей искренностью. Ей по-прежнему было невыносимо больно от потери бабушки, но ледяной ком, сковывавший грудь последние дни, начал таять.
Чонен держалась на расстоянии. Она снова погрузилась в водоворот обязанностей: приносила свежую еду, убирала пустые бутылки, провожала захмелевших стариков до дверей. Но теперь между ними словно натянулась невидимая, звенящая нить. Стоило Наен поднять глаза, как она неизменно встречалась взглядом с Чонен. В этих коротких, мимолетных контактах не было ни слов, ни улыбок — только безмолвный диалог. Обещанное «потом» тяжелым, но желанным грузом лежало на плечах обеих.
Утро третьего дня выдалось бледным и холодным. Дождь продолжал мелко накрапывать из низко сидящих облаков под аккомпанемент пронизывающего ветра, который гнал по лужам серую рябь. Вынос тела был назначен на восемь часов.
Наен стояла во главе процессии, сжимая в руках деревянную табличку с именем бабушки. За ней несли портрет, обвитый черной лентой, а следом — тяжелый гроб из темного дерева. Путь до местного кладбища, расположенного на высоком холме над морем, казался бесконечным. Ветер трепал полы ее ханбока, норовил сорвать траурную повязку с головы, но Наен почти не чувствовала холода. Она шла механически, переставляя затекшие ноги, глядя прямо перед собой.
Чонен шла в толпе соседей, чуть позади, поддерживая под локоть старенькую тетушку Пак, которая то и дело спотыкалась на размытой дождем тропинке. Наен спиной чувствовала ее присутствие. Это странным образом придавало сил, не давая окончательно сорваться в истерику, когда гроб начали опускать в сырую землю.
Звук комьев земли, падающих на деревянную крышку, гулким эхом отдавался в ушах. Наен бросила свою горсть, низко поклонилась в последний раз и зажмурилась, позволяя слезам свободно течь по щекам. Все было кончено. Последняя нить, связывавшая ее с прошлым, с детством, с этим суровым, пахнущим солью и рыбой миром, была безжалостно оборвана. И одновременно с этим Наен никогда не чувствовала себя настолько привязанной к этому месту, как сейчас, стоя на пронизывающем ветру над свежей могилой.
Люди начали медленно расходиться. Традиции были соблюдены, слова утешения сказаны, долг памяти отдан. Соседи, кутаясь в теплые куртки, осторожно спускались по скользкой тропинке обратно в поселок, чтобы вернуться к своим лодкам, сетям и повседневным заботам. Смерть в таких местах не останавливала жизнь надолго.
Наен осталась стоять у холмика земли, усыпанного белыми хризантемами. Она сняла траурную повязку с головы, сжав ее в озябших пальцах. Ветер тут же растрепал ее тщательно уложенные волосы, бросая пряди в лицо. Она не пыталась их убрать. Внутри было так пусто, что эта пустота звенела, отражаясь от ребер.
Шаги за спиной были тихими, почти неслышными из-за шума прибоя внизу, но Наен знала, кто это. Она не обернулась, только чуть опустила голову, глядя на мокрую землю под ногами.
Чонен остановилась в шаге от нее. На ней была та же черная рубашка, поверх которой она накинула старую, выцветшую штормовку, не по размеру большую, скорее всего, отцовскую. Руки она прятала в карманы.
— Замерзнешь, — негромко сказала Чонен, глядя на тонкий шелк ханбока Наен, который совершенно не защищал от морского ветра.
— Пусть, — так же тихо ответила Наен, не отрывая взгляда от могилы. — Я ничего не чувствую.
Чонен не стала спорить. Она подошла ближе, встала рядом, плечом к плечу, и тоже уставилась на белые цветы, трепещущие на ветру. Они стояли в молчании несколько долгих минут, разделяя это последнее, тяжелое прощание. Между ними больше не было той удушливой стены непонимания, но и легкости, которую Наен наивно ожидала после вчерашнего ночного разговора, тоже не было. Признание, вырвавшееся в подсобке, повисло над ними невидимым грузом. Слишком много лет было потрачено впустую, слишком много обид было проглочено, чтобы вот так просто взять и стереть их одним разговором.
— Знаешь, — нарушила тишину Чонен, и ее голос звучал непривычно задумчиво. — Когда ты уехала, бабушка каждый вечер выходила на веранду и смотрела на дорогу. Она говорила, что ждет, когда ты появишься из-за поворота вся такая нарядная с чемоданом на колесиках.
У Наен перехватило дыхание, и новая порция слез обожгла глаза.
— Зачем ты мне это говоришь? Чтобы я снова почувствовала себя чудовищем?
— Нет, — Чонен покачала головой, не сводя глаз с могилы. — Я говорю это, чтобы ты поняла одну вещь. Она не злилась на тебя, Наен. Она не осуждала твой выбор. Она просто скучала. И я…я тоже.
Слово «скучала» в устах Чонен прозвучало так просто, так обыденно, но от этого оно ударило Наен еще сильнее. Она резко повернулась к девушке, желая заглянуть ей в глаза, но Чонен упрямо смотрела прямо перед собой. Ее профиль на фоне серого, грозового неба казался высеченным из камня, но напряженная линия челюсти выдавала ее с головой.
— Чонен… — начала Наен, голос ее дрогнул, срываясь на жалкий шепот. — Что нам теперь делать?
Вопрос повис в воздухе, смешавшись с криком чаек над скалами. Чонен наконец повернула голову. Ее темные глаза, обычно такие ясные и прямые, сейчас были полны смятения и той самой боли, которую Наен видела вчера в подсобке.
— Я не знаю, Наен, — честно ответила Чонен, и в ее голосе прозвучала такая отчаянная усталость, что Наен захотелось шагнуть вперед и обнять ее, прижаться к ней так же крепко, как вчера. — Я правда не знаю.
Она вынула руки из карманов штормовки и провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость последних бессонных дней.
— Мы наговорили друг другу много всего, — продолжила Чонен, глядя на Наен с какой-то щемящей нежностью. — Мы признались в том, в чем боялись признаться даже самим себе долгие три года. И что теперь? Ты вернешься в Сеул. К своей работе, к своей квартире, к своей жизни, в которой мне нет места. А я останусь здесь. Буду дальше сортировать рыбу в кооперативе и латать старые сети. Наше признание…оно ничего не меняет, Наен. Оно просто…просто есть. Как факт.
— Не говори так! — воскликнула Наен, делая шаг навстречу. Ветер подхватил ее слова, но Чонен услышала. В глазах Наен вспыхнул тот самый упрямый огонек, который когда-то заставлял ее добиваться лучших оценок в классе и который помог ей выжить в жестком мире сеульских пиар-агентств. — Это меняет все! Мы больше не должны прятаться! Мы больше не должны врать друг другу!
— И что ты предлагаешь? — Чонен горько усмехнулась, скрестив руки на груди. — Что мы будем делать? Встречаться по выходным раз в полгода, когда ты сможешь выкроить время в своем плотном графике? Или ты бросишь свою блестящую карьеру и вернешься в поселок, чтобы собирать устриц? Мы из разных миров, Наен. Мы всегда были из разных миров, просто раньше этого не замечали.
Слова Чонен били без промаха. Наен отшатнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Рациональная часть ее мозга, та самая, что составляла безупречные пресс-релизы и планировала рекламные кампании, понимала, что Чонен права. У них не было будущего. У них не было даже настоящего — только болезненное, запутанное прошлое, которое они только-только начали разгребать. Но сердце, которое столько лет было заперто в ледяной клетке страха и отрицания, отказывалось принимать эту логику.
— Я не хочу тебя снова терять, — прошептала Наен, глядя на Чонен снизу вверх своими огромными, полными слез глазами. — Я не смогу. Я просто…я не выживу там без тебя, зная, что ты здесь, что ты…что ты тоже что-то испытывала ко мне.
Эти громкие слова сорвались с ее губ легко и естественно, словно они всегда там были, ожидая своего часа. Чонен вздрогнула, как от удара, ее глаза расширились, и на мгновение вся ее показная суровость рассыпалась прахом.
Она сделала быстрый, порывистый шаг вперед и схватила Наен за плечи. Ее пальцы, жесткие и холодные, сжались так сильно, что Наен тихонько охнула, но не попыталась вырваться.
— Не смей, — голос Чонен сорвался на хриплый полушепот, в котором смешались отчаяние и ярость. — Не смей говорить мне такие вещи, Наен. Не смей давать мне надежду, если не собираешься ее оправдать. Это жестоко. Это…это просто бесчеловечно.
— Я не даю пустых надежд, — Наен подняла руки и накрыла ладони Чонен своими. Ее пальцы были намного мягче, но хватка — не менее крепкой. — Я говорю правду. Я люблю тебя, Чонен. Я любила тебя с тех самых пор, как мы сидели на пирсе и ты подарила мне тот кулон из ракушки. И я сбежала не потому, что ты мне была противна. Я сбежала, потому что испугалась того, как сильно я тебя люблю. Испугалась, что ты не поймешь, что ты отвергнешь меня, что я разрушу нашу дружбу.
Наен говорила быстро, сбивчиво, боясь, что Чонен не дослушает, оттолкнет ее, снова закроется в своей раковине из обиды и недоверия. Но Чонен слушала. Она смотрела на Наен так, словно видела ее впервые в жизни, и в ее глазах, темных и глубоких, как океан перед штормом, плескалась такая буря эмоций, что Наен стало страшно.
— Три года, — прошептала Чонен, качая головой. Ее руки на плечах Наен дрогнули и медленно опустились вниз. — Три года мы мучили друг друга из-за дурацкого страха. Мы потеряли столько времени…
— Но мы можем все исправить, — Наен сделала еще один шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Ветер трепал их одежду, бросал им в лица соленые брызги с моря, но они ничего не замечали. — У нас есть сейчас. У нас есть…мы.
Чонен закрыла глаза и глубоко, судорожно вздохнула. Наен видела, как напряжены мышцы на ее шее, как дрожат ресницы. Борьба внутри Чонен была почти осязаемой. Она всегда была прагматиком, реалисткой, привыкшей твердо стоять на ногах и не витать в облаках. И то, что предлагала ей Наен, а предлагала она броситься в омут с головой, довериться чувствам, забыть о здравом смысле и разнице в их жизнях, противоречило всей ее сущности.
Но когда она открыла глаза, в них больше не было ни сомнений, ни страха. Только спокойная, непоколебимая решимость, которая всегда так восхищала Наен.
— Хорошо, — тихо, но твердо сказала Чонен. — Мы попробуем. Но Наен… — она подняла руку и осторожно, кончиками пальцев коснулась щеки девушки, убирая прилипшую прядь волос. От этого мимолетного, нежного жеста по телу Наен пробежала стайка мурашек. — Если ты снова пропадешь…если ты снова испугаешься и решишь, что твоя сеульская жизнь важнее, и просто перестанешь выходить на контакт…я этого не переживу. Я просто…я сломаюсь.
В ее голосе не было угрозы, только обнаженная, уязвимая честность. Наен почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она накрыла руку Чонен своей ладонью и прижалась губами к ее жесткой, мозолистой ладони.
— Я не пропаду, — прошептала она, глядя прямо в глаза Чонен. — Обещаю.
Они стояли на продуваемом всеми ветрами кладбище, над свежей могилой, окруженные криками чаек и шумом прибоя, и смотрели друг на друга. И в этот момент, впервые за долгие три года, Наен почувствовала, что она наконец-то дома. Не в своей шикарной сеульской квартире, не в шумном офисе, а здесь, рядом с этой суровой, прямолинейной девушкой, которая пахла морем и которая любила ее так же сильно, как и она сама.
Вместе они медленно пошли вниз по скользкой тропинке, возвращаясь в поселок. Ветер дул им в спины, словно подталкивая вперед, а серое небо над головой начало понемногу светлеть, обещая, что шторм скоро закончится.
***
Тишина, опустившаяся на поселок к вечеру, казалась оглушающей. После трех дней непрерывного гула голосов, плача, звона посуды и суеты общинный центр наконец-то опустел. Тетушки унесли последние кастрюли, столы были протерты и сложены в подсобке, а полы вымыты с хлоркой, чтобы уничтожить въевшийся запах алкоголя и еды. Традиция была соблюдена до конца. Наен стояла на крыльце центра, вдыхая влажный, соленый воздух. Дождь окончательно прекратился, оставив после себя лишь густые серые тучи, медленно уползающие за горизонт, туда, где небо сливалось с темнеющим морем. Впервые за эти дни она могла просто дышать, не чувствуя на себе десятков оценивающих и сочувствующих взглядов. Позади скрипнула дверь. Чонен вышла на крыльцо, на ходу застегивая свою старую штормовку. Она выглядела донельзя измотанной: тени под глазами казались почти черными в сумерках, а плечи тяжело поникли. Но когда она посмотрела на Наен, в ее взгляде больше не было той колючей, ледяной брони. Там было спокойствие. Хрупкое, только-только зарождающееся, но настоящее. — Все закончено, — тихо сказала Чонен, останавливаясь рядом. Она не стала брать Наен за руку, но встала так близко, что их рукава соприкасались. От нее привычно пахло морем и чистящими средствами. — Ключи от зала я отдала старосте. — Спасибо тебе, — Наен повернула голову, вглядываясь в ее профиль. — За все. Я бы не справилась одна. Я бы просто сломалась еще в первый вечер. — Для этого и нужны… — Чонен запнулась, подбирая слово. «Подруги» теперь звучало неправильно, недостаточно, а для чего-то большего у них еще не было названия. — Для этого мы и есть друг у друга. Пойдем. Тебе нужно отдохнуть. Они не стали обсуждать, куда именно идти. Ноги сами понесли их по знакомой, вымощенной неровным камнем улочке вверх, прочь от порта. К дому бабушки. Наен знала, что откладывать этот момент больше нельзя. Ей нужно было войти в пустой дом, собрать вещи, перебрать документы. Ей нужно было столкнуться с этой звенящей пустотой лицом к лицу, и мысль о том, что Чонен идет рядом, шаг в шаг, не давала ей провалиться в панику. Калитка поддалась со знакомым, протяжным скрипом. Внутренний двор встретил их сиротливым запустением. Пустые пластиковые тазы для стирки были аккуратно составлены в углу, на натянутых веревках болтались несколько забытых прищепок, а небольшая грядка с зеленым луком примялась под тяжестью прошедшего ливня. Дом выглядел спящим. Темные окна смотрели на них, и Наен внезапно почувствовала, как ноги отказываются идти дальше. Переступить этот порог означало окончательно признать, что хозяйка сюда больше никогда не вернется. Что больше не будет пахнуть жареной камбалой и кунжутным маслом, что никто не выйдет на деревянную веранду, вытирая руки о передник, чтобы отругать Наен за слишком легкую куртку. — Если ты пока не готова, мы можем пойти ко мне, — Чонен мягко коснулась ее локтя, заметив нерешительность. — Мой отец в море до конца недели, дом пустой. Наен отрицательно покачала головой, сглотнув тугой ком в горле. — Нет. Мне нужно. Рано или поздно придется привести все в порядок. Лучше не откладывать. Чонен кивнула, принимая ее ответ, и первой поднялась на настил веранды. Она достала из кармана связку ключей — деталь, которая снова кольнула Наен осознанием того, насколько Чонен была вхожа в этот дом в ее отсутствие. Замок сухо щелкнул, и они вошли в темную неотопленную прихожую. Воздух внутри был спертым, пропитанным холодом и тем специфическим запахом старости и сушеных трав, который всегда ассоциировался у Наен с бабушкой. Она разулась, механически поставив туфли на полку, и прошла в главную комнату. Чонен щелкнула выключателем, и пространство залил тусклый желтоватый свет. Здесь все оставалось точно таким же, каким она помнила это место три года назад. Низкий полированный столик в центре, старый пузатый телевизор в углу, выцветшие подушки для сидения на полу. Но когда Наен перевела взгляд на стену над деревянным комодом, у нее перехватило дыхание. Стена была превращена в настоящий алтарь ее, Наен, жизни. Фотографии с выпускного из старшей школы, где они с Чонен стоят в обнимку, смеясь в камеру. Снимки с церемонии поступления в университет. И десятки, если не сотни, вырезок из газет и журналов. Бабушка аккуратно, хотя местами и кривовато, наклеила на скотч крошечные заметки, в которых упоминалось пиар-агентство Наен. Там не было ни слова о самой внучке, только название компании, но пожилая женщина, видимо, собирала их с маниакальной тщательностью, гордясь даже такой призрачной связью с успехами Наен. Слезы, которые, казалось, иссякли еще на кладбище, снова застилали глаза. Наен подошла ближе, дрожащими пальцами касаясь пожелтевшей газетной бумаги. — Я говорила тебе, — голос Чонен прозвучал мягко, почти невесомо. Она осталась стоять в дверях, давая Наен пространство. — Она гордилась тобой. Каждым твоим шагом. — Я не заслужила этого, — прошептала Наен, опуская голову на сложенные на комоде руки. Плечи ее мелко затряслись. — Я была такой эгоисткой. Боже, Чонен, как же я ненавижу себя за это упущенное время. За каждый раз, когда я сбрасывала ее звонок. Она услышала тихие шаги по линолеуму, и в следующую секунду сильные руки обхватили ее со спины. Чонен прижалась к ней всем телом, уткнувшись носом в макушку Наен. — Прекрати, — строго, но с бесконечной нежностью произнесла Чонен. — Мы не можем изменить прошлое. Единственное, что мы можем сделать, это перестать разрушать себя сожалениями. Она бы точно не хотела, чтобы ты стояла здесь и поливала себя грязью. Наен развернулась в кольце ее рук и уткнулась лицом в грудь Чонен, вдыхая ее запах, цепляясь за ткань ее куртки как утопающий за спасательный круг. Чонен обнимала ее крепко, гладя по спине успокаивающими, ритмичными движениями. Они стояли так посреди холодной, осиротевшей комнаты, и постепенно истерика Наен сменилась глухой, но уже выносимой печалью. Рядом с Чонен боль не исчезала, но она становилась не такой острой. — Иди переоденься, — наконец сказала Чонен, слегка отстраняясь и заправляя выбившуюся прядь за ухо Наен. — Твой костюм совсем не греет. Я пока включу бойлер и заварю нам чай. У нее в шкафчике должен был остаться сушеный цитрус с медом. Наен кивнула и послушно побрела в свою старую детскую комнату. Там было еще холоднее. Она быстро стянула с себя жесткую траурную одежду, аккуратно повесив ее на спинку стула, и достала из дорожной сумки мягкие спортивные штаны и объемный шерстяной свитер. Когда она вернулась в главную комнату, там уже стало теплее. Бойлер тихо гудел, согревая полы, а на низком столике стояли две дымящиеся керамические кружки, от которых исходил густой, сладкий аромат юдзу. Чонен сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела в темное окно. Она уже сняла свою куртку, оставшись в одной черной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Наен опустилась на подушку напротив нее и обхватила горячую кружку обеими руками, впитывая тепло озябшими пальцами. — Спасибо, — тихо сказала она, делая маленький глоток. Сладкий, чуть терпкий напиток согрел горло. Чонен перевела взгляд на нее. В слабом свете единственной лампы черты ее лица казались мягче. — Тебе лучше? — Да. Немного. Они снова замолчали. Но теперь, когда первые эмоции улеглись, а признания были сделаны, в воздухе повис тот самый вопрос, который Чонен задала еще днем на продуваемом ветрами холме. Что теперь? Реальность никуда не делась. За стенами этого дома находился мир, в котором у каждой из них была своя, четко выстроенная жизнь. — Сколько у тебя осталось дней? — Чонен задала этот вопрос прямо, без предисловий. Ее пальцы на поверхности кружки чуть напряглись. — У меня отпуск по семейным обстоятельствам до конца недели, — Наен опустила глаза на темную жидкость в своей чашке. — В понедельник утром я должна быть в офисе. У нас запуск новой рекламной кампании. Она произнесла это и тут же прикусила губу, чувствуя, как нелепо звучат эти слова в старом рыбацком доме. «Проекты», «кампании» — все это казалось таким искусственным сейчас, но это была та реальность, от которой она не могла просто отмахнуться. Чонен медленно кивнула. — Значит, у нас есть три дня, — констатировала она. В ее голосе не было упрека, только сухая, привычная для нее прагматичность. — Три дня, прежде чем ты вернешься в Сеул. — Чонен… — Наен потянулась через стол и накрыла руку девушки своей. — Я вернусь туда, да. Но я не собираюсь снова исчезать. Я же обещала тебе. — Я знаю, что ты обещала, — Чонен тяжело вздохнула и перевернула руку, сплетая свои жесткие, мозолистые пальцы с тонкими пальцами Наен. — Но давай будем честными. Сеул в четырех часах езды на скоростном поезде отсюда. Ты работаешь с утра до ночи. Я ухожу в порт в пять утра и возвращаюсь, когда ты еще на совещаниях. Как ты себе это представляешь? Отношения на расстоянии? Звонки по выходным, если у тебя не будет аврала? Я не хочу быть просто голосом в трубке. — Ты никогда не будешь просто голосом! — горячо возразила Наен. — Я знаю, что это будет сложно. Но мы даже не попытались. Мы три года потратили на то, чтобы убегать друг от друга из-за дурацкого страха. Давай хотя бы попробуем найти выход. — Какой выход? — Чонен горько усмехнулась. — Ты переедешь сюда и будешь вести пиар-кампании для нашего рыбного кооператива? Или я поеду с тобой в Сеул и устроюсь чистить рыбу на рынке Норянчжин, потому что больше ничего не умею? — Не преуменьшай свои способности, — Наен нахмурилась. — Но дело не в этом. Нам не нужно принимать решения о переездах прямо сейчас. Нам нужно просто…перестать убегать. Наен поднялась со своего места, обошла низкий столик и села рядом с Чонен, вплотную к ней. Она прислонилась плечом к ее плечу, чувствуя, как напряжение в теле девушки немного спадает от этого простого контакта. — Давай не будем решать проблемы, которых еще нет, — прошептала Наен, кладя голову на плечо Чонен. — Давай просто побудем вместе. У нас есть эти три дня. Пожалуйста, Чонен. Не отталкивай меня снова из-за того, что может случиться в будущем. Чонен долго молчала. Слышно было только гудение бойлера. Наен чувствовала, как ровно и глубоко бьется сердце Чонен под тонкой тканью рубашки. Наконец, Чонен подняла руку и неуверенно, словно боясь обжечься, обняла Наен за плечи, притягивая ее ближе к себе. — Я не отталкиваю, — тихо ответила Чонен, зарываясь носом в волосы Наен. — Я просто боюсь, что когда ты уедешь в понедельник, я снова останусь стоять на той веранде, ожидая звонка, который не раздастся. — Раздастся, — твердо пообещала Наен, поднимая голову и глядя прямо в глаза Чонен. — Я буду звонить тебе каждое утро. И каждый вечер. И в обеденный перерыв, даже если у меня будет всего пять минут. Я заставлю тебя устать от моего голоса. Чонен издала тихий смешок, первый искренний, расслабленный звук за все эти тяжелые дни. — Вряд ли я когда-нибудь устану от твоего голоса, Наен-а, — прошептала она, и ее взгляд медленно опустился на губы Наен. Воздух между ними внезапно стал густым и тяжелым. Теперь не осталось ничего, кроме этого магнитного, невыносимого притяжения, которое они обе отрицали слишком долго. Наен почувствовала, как по спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Она чуть подалась вперед, почти касаясь носом щеки Чонен, чувствуя ее сбивчивое горячее дыхание. Чонен замерла, ее глаза потемнели, зрачки расширились. Она смотрела на Наен так, словно спрашивала разрешения, словно все еще не верила, что это происходит на самом деле, что им больше не нужно прятаться. Наен ответила ей тем, что подняла руку и зарылась пальцами в короткие, жесткие волосы на затылке Чонен, мягко, но настойчиво притягивая ее к себе. Их губы встретились. Это было медленное, осторожное, почти благоговейное прикосновение. Губы Чонен были сухими и чуть обветренными от постоянного морского ветра, но Наен казалось, что ничего прекраснее она в жизни не чувствовала. Она прикрыла глаза, отдаваясь этому моменту, позволяя Чонен вести. Рука Чонен скользнула с плеча Наен на ее талию, крепко прижимая девушку к себе, а вторая легла на шею, большой палец невесомо поглаживал линию челюсти. Поцелуй становился глубже, увереннее. Вся невысказанная тоска, вся накопившаяся за три года боль, ревность к расстоянию и безграничная нежность вылились в этом долгом, отчаянном касании. Наен тихо выдохнула в губы Чонен, чувствуя, как внутри распускается жаркое, пульсирующее тепло, выжигая остатки ледяной скорби. Она прижалась к Чонен всем телом, отвечая с такой жадностью, словно пыталась компенсировать каждую секунду, проведенную в разлуке. Они разорвали поцелуй только тогда, когда в легких стало не хватать воздуха. Чонен отстранилась первой, медленно, словно нехотя, оставляя руку на талии Наен. Ее грудь часто вздымалась, а глаза блестели в полумраке так ярко, что Наен не могла отвести от них взгляд. В этом взгляде было столько неприкрытого, пульсирующего желания и одновременно такой хрупкой, почти болезненной нежности, что у Наен снова защемило сердце. Чонен провела большим пальцем по влажным губам Наен, стирая невидимую пылинку, и тяжело, прерывисто выдохнула, прислоняясь своим лбом к ее лбу. — Ты сведешь меня с ума, Им Наен, — прошептала она, и в ее хриплом голосе слышалась искренняя, отчаянная обреченность. — Ты просто…сведешь меня с ума. — Я не против, — Наен улыбнулась, и эта улыбка, первая по-настоящему светлая улыбка за все эти дни, отозвалась теплой волной в груди Чонен. Они сидели так еще какое-то время, просто наслаждаясь близостью друг друга, слушая, как гудит бойлер и как снаружи, за тонкими стенами старого дома, начинает завывать ночной ветер. Впервые за долгое время этот звук не казался Наен зловещим или одиноким. Он просто был частью того мира, к которому принадлежала Чонен, и теперь Наен была готова принять этот мир целиком. Но суровая реальность, которую они обе пытались отодвинуть на задний план, все же дала о себе знать. Желудок Наен предательски и громко заурчал, нарушив хрупкую романтику момента. Чонен тихо рассмеялась, и низкий, бархатистый, вибрирующий где-то в груди звук ее смеха заставил Наен покраснеть до кончиков ушей. — Романтика романтикой, а городские барышни, видимо, хотят есть, — констатировала Чонен, неохотно выпуская Наен из объятий и поднимаясь на ноги. — Ты ведь так ничего толком и не съела за весь день. Только тот яблочный огрызок, что я в тебя впихнула вчера утром. — Я не виновата, что у меня аппетит пропадает от стресса, — Наен смущенно потерла живот, глядя на Чонен снизу вверх. — А теперь организм вспомнил, что ему нужна еда. — Сиди здесь, — скомандовала Чонен, потягиваясь и расправляя затекшую спину. — Я посмотрю, что есть в холодильнике. Если я правильно помню, тетушка Пак приносила вчера контейнеры с остатками поминальной еды, но я не уверена, что ты захочешь это есть. Я могу сварить рамён, если найду яйца. — Рамён звучит прекрасно, — искренне ответила Наен, подтягивая колени к груди и с наслаждением наблюдая за тем, как Чонен хозяйничает на крошечной кухне. В том, как Чонен уверенно открывала шкафчики, как безошибочно находила нужные кастрюли и зажигала старую газовую плиту, было что-то невероятно успокаивающее. Она двигалась плавно, экономично, без лишней суеты — как человек, который привык к физическому труду и ценит каждое свое движение. Наен смотрела на ее широкую спину, обтянутую черной тканью рубашки, на сильные руки, ловко орудующие кухонными щипцами, и чувствовала, как внутри разливается горячее, щемящее чувство абсолютной правильности происходящего. Через пятнадцать минут Чонен поставила на низкий столик перед Наен дымящуюся кастрюльку, распространяющую одуряющий аромат специй, ламинарии и зеленого лука. Рядом опустились две небольшие пиалы и палочки. — Приятного аппетита, — сказала Чонен, садясь напротив и ловко подхватывая порцию длинной, упругой лапши. — Осторожно, горячо. Наен не заставила себя долго ждать. Она набросилась на еду с такой жадностью, словно не ела неделю. Острый бульон обжигал язык, но это было именно то, что ей сейчас было нужно — сильный, яркий вкус, который окончательно возвращал ее к жизни. — Вкусно, — промычала она с набитым ртом, прикрывая глаза от удовольствия. — Боже, Чонен, это лучший рамён в моей жизни. — Не преувеличивай, — фыркнула Чонен, хотя уголки ее губ дрогнули в довольной улыбке. — Это обычный рамён из пачки за тысячу вон. Ты просто проголодалась. — Нет, правда, — Наен проглотила еду и серьезно посмотрела на Чонен. — В Сеуле рамён совсем другой. Там он какой-то…пластмассовый что ли. А здесь настоящий. Чонен покачала головой, не переставая улыбаться, и продолжила есть. Ужин прошел в уютном, комфортном молчании, прерываемом лишь хлюпаньем лапши и стуком палочек о края посуды. Когда кастрюлька опустела, а бульон был выпит до последней капли, Наен откинулась на спину, раскинув руки в стороны, и удовлетворенно вздохнула. — Все. Теперь я могу умереть счастливой. — Только попробуй, — беззлобно пригрозила Чонен, собирая пустую посуду. — Я тебя из-под земли достану и заставлю отрабатывать. — Угрозы, угрозы… — Наен лениво повернула голову, наблюдая за тем, как Чонен моет посуду в раковине. Шум воды заглушал завывания ветра за окном. — Слушай, Чонен… — М? — отозвалась девушка, не оборачиваясь. — А что ты собиралась делать, если бы я не приехала? — вопрос сорвался с губ Наен раньше, чем она успела его обдумать, но отступать было поздно. Чонен замерла. Шум воды на мгновение стал единственным звуком в комнате, а затем она резко закрутила кран. Она медленно вытерла руки кухонным полотенцем, повесила его на крючок и только после этого повернулась к Наен. Лицо ее снова стало непроницаемым, но в глазах плескалась затаенная горечь. — Ничего, — коротко ответила она, подходя к столику и опускаясь на свое прежнее место. — Я бы просто…жила дальше. Как жила до этого. — Но ты ведь любишь меня, — тихо сказала Наен, садясь и глядя прямо в глаза Чонен. — Как ты могла просто…жить дальше? — А какой у меня был выбор, Наен? — Чонен горько усмехнулась, отводя взгляд. — Ты уехала. Ты построила свою жизнь там, где мне нет места. Ты была счастлива, успешна, ты добилась того, о чем мечтала. Я не имела права разрушать это все своими…неуместными чувствами. Я думала, что со временем это пройдет. Что я забуду тебя, найду кого-нибудь другого, выйду замуж за какого-нибудь рыбака, как все девушки здесь, и буду рожать ему детей. Слова Чонен резанули Наен по живому. Она представила себе эту картину, где Чонен заперта в клетке обыденности и вышла замуж за человека, которого она не любит, смирившись со своей участью, и ей стало физически дурно. — Но ты не вышла, — прошептала Наен, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Не вышла, — согласилась Чонен, и ее взгляд снова встретился с взглядом Наен, на этот раз — пронзительный, полный боли и отчаянной нежности. — Потому что я не могла забыть тебя, Наен. Ни на один день. Каждый раз, когда я выходила в море, я думала о том, смотришь ли ты сейчас на небо. Каждый раз, когда я видела по телевизору рекламу, я искала в титрах название твоего агентства. Я любила тебя тогда, я люблю тебя сейчас. И я знала, что никогда не смогу полюбить никого другого так, как тебя. Наен задохнулась от этих слов. Она подалась вперед, переплетая свои пальцы с пальцами Чонен, сжимая их до боли. — Прости меня, — прошептала она, и слезы снова покатились по ее щекам, но на этот раз Чонен не стала ее останавливать. — Прости меня за то, что я была такой трусихой. За то, что я оставила тебя одну. — Я уже простила, — тихо ответила Чонен, стирая большим пальцем слезу со щеки Наен. — Иначе меня бы здесь не было. Они долго сидели в обнимку, наслаждаясь теплом друг друга и тишиной, которая больше не пугала, а успокаивала. Но время было неумолимо, и стрелки часов на стене медленно, но верно приближались к полуночи. — Тебе нужно спать, — наконец сказала Чонен, мягко отстраняясь от Наен. — Завтра будет тяжелый день. Нам нужно разобрать вещи бабушки, отсортировать документы, решить, что делать с домом… — Мы можем сделать это вместе? — с надеждой спросила Наен, хватаясь за руку Чонен, как за спасательный круг. — Конечно, вместе, — Чонен слабо улыбнулась, и эта улыбка согрела Наен лучше любого бойлера. — Я никуда не уйду. Я обещаю. Они расстелили на полу два футона, которые Чонен достала из шкафа в спальне бабушки. Футоны пахли нафталином и старым хлопком, но Наен было все равно. Она легла, укрывшись тяжелым одеялом, и смотрела, как Чонен выключает свет и ложится рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Спокойной ночи, Чонен, — прошептала Наен в темноту. — Спокойной ночи, Наен-а, — донесся тихий ответ, и в этом ответе было столько нежности и обещания будущего, что Наен наконец-то смогла закрыть глаза и уснуть спокойным, глубоким сном, не тревожимым ни кошмарами, ни сожалениями.***
Два года спустя. Воздух в Сеуле, особенно в центре Каннама, всегда казался Наен слишком сухим и искусственным. Он пах выхлопными газами, дорогим парфюмом, свежесваренным кофе из сотен кофеен на каждом углу и раскаленным асфальтом. В нем не было той плотной, йодистой влажности, от которой волосы всегда становились непослушными, а на губах оседала соль. Наен стояла у панорамного окна переговорной комнаты на пятнадцатом этаже высотного бизнес-центра. Кондиционер работал бесшумно, поддерживая идеальную температуру, пока за толстым стеклом июльское солнце плавило город. До начала презентации для нового крупного клиента оставалось десять минут. Наен поправила идеально сидящий темно-синий жакет, проверила, не смазалась ли помада, и бросила быстрый взгляд на экран своего смартфона, лежащего на полированном столе красного дерева. Никаких новых сообщений. Она привычным жестом коснулась тонкой серебряной цепочки на шее. Кулон из перламутровой ракушки, отшлифованный морем и временем, прятался под шелком блузки, нагреваясь от тепла ее кожи. Ее персональный маяк в бушующем море дедлайнов, KPI и бесконечных встреч. Два года. Прошло ровно два года с тех пор, как она стояла на продуваемом всеми ветрами холме над свежей могилой и давала обещание, которое изменило всю ее жизнь. Обещание, которое оказалось самым трудным и одновременно самым прекрасным из всех, что она когда-либо давала. Дверь переговорной бесшумно открылась, впуская ее ассистентку — молоденькую девушку с планшетом в руках. — Директор Им, представители «Хэсон Групп» поднимаются. Все готово. — Спасибо, Минджи. Включи проектор и принеси им воду со льдом, — ровным, профессиональным тоном ответила Наен, отворачиваясь от окна и принимая тот самый уверенный вид, за который ее ценили в агентстве. Презентация прошла безупречно. Наен говорила четко, убедительно, жонглируя цифрами и графиками с такой легкостью, словно это была не многомиллионная сделка, а обычная беседа за чашкой чая. Клиенты ушли довольные, оставив предварительное согласие на подписание контракта. Когда за последним из них закрылась дверь, Наен позволила себе устало выдохнуть и опуститься в кожаное кресло. Она снова потянулась к телефону. Экран ожил, высветив фотографию на заставке: Чонен, щурящаяся от яркого солнца, с растрепанными ветром волосами, стоит на палубе небольшого катера на фоне синего-синего моря. Фотография была сделана в прошлые выходные. Наен разблокировала экран и быстро набрала сообщение: «Сделка почти в кармане. Ты где?» Ответ пришел почти мгновенно, словно Чонен только и ждала ее сообщения: «На пирсе номер три. Принимаем улов с «Синхэ». Горжусь тобой, детка. Устала?» Наен улыбнулась, чувствуя, как от этой короткой переписки привычное напряжение в плечах начинает отпускать. «Смертельно. Хочу к тебе. Хочу твой рамён.» «Рамён будет, и я буду. Билет на КТХ на 19:30 в силе?» «Как всегда. До встречи на вокзале. Люблю тебя.» «И я тебя. До вечера.» Наен заблокировала телефон и прикрыла глаза. Отношения на расстоянии, как и предупреждала Чонен тогда, в старом доме бабушки, оказались адским испытанием на прочность. Первые полгода они жили от выходных до выходных, проводя в поездах столько же времени, сколько вместе. Были ссоры из-за пропущенных звонков, была глухая, разъедающая ревность к чужой, непонятной жизни, были моменты отчаяния, когда казалось, что эта пропасть между Сеулом и маленьким рыбацким поселком непреодолима. Но они ни разу не сдались. Наен звонила каждый вечер, даже если возвращалась с работы заполночь, просто чтобы услышать хрипловатый, заспанный голос Чонен. Та, в свою очередь, научилась разбираться в тонкостях пиар-кампаний, выслушивая длинные тирады Наен о некомпетентных подрядчиках, и присылала ей свежие морепродукты в термоящиках со знакомым проводником поезда. А год назад они нашли компромисс. Наен не могла бросить свою карьеру — это было то, ради чего она столько работала, то, в чем она была действительно хороша. Но она смогла договориться с начальством о частичной удаленке. Теперь она проводила три дня в неделю в Сеуле, мотаясь по встречам и офисам, а на оставшиеся четыре дня уезжала в поселок. Это был сумасшедший ритм. Ее жизнь превратилась в бесконечную череду вокзалов, стука колес и смены декораций. Из безупречного директора в строгом костюме она за четыре часа превращалась в девушку в растянутом свитере, которая сидит на деревянной веранде с ноутбуком, пока ее девушка чинит рыболовные сети во дворе. Но Наен не променяла бы эту жизнь ни на что другое. К вечеру жара в Сеуле немного спала, сменившись душными, неоновыми сумерками. Наен шла по перрону вокзала, лавируя в толпе вечно спешащих людей. В одной руке она держала небольшой кожаный саквояж, с которым не расставалась, а в другой — стаканчик с ледяным американо. Знакомый гладкий нос скоростного поезда КТХ уже стоял у платформы, готовый проглотить очередную порцию пассажиров и умчать их на юг. Четыре часа в пути Наен потратила на то, чтобы доделать отчеты и ответить на последние рабочие письма. Как только поезд миновал Пусан и свернул на ветку, ведущую к побережью, она закрыла крышку ноутбука. Все. Сеул остался позади, запертый в папках и таблицах. Впереди было море. На небольшой, продуваемой всеми ветрами станции ее родного поселка было пусто и тихо. Запах соли и водорослей ударил в нос сразу же, как только открылись двери вагона. Наен глубоко вдохнула, чувствуя, как легкие наполняются этим густым, родным воздухом. Она спустилась на перрон, и ее взгляд тут же выхватил из полумрака знакомую фигуру. Чонен стояла, прислонившись спиной к фонарному столбу, засунув руки в карманы потертых джинсов. На ней была простая белая футболка и легкая ветровка, а короткие волосы, которые она так и продолжала стричь, были в привычном творческом беспорядке. Увидев Наен, Чонен выпрямилась, и на ее лице появилась та самая улыбка, от которой у Наен до сих пор, спустя два года, перехватывало дыхание. Улыбка, предназначенная только для нее. Наен ускорила шаг, почти переходя на бег. Ей было плевать на дорогие туфли и на то, как нелепо она, должно быть, выглядит со своим дизайнерским саквояжем в этом захолустье. Она бросила сумку на асфальт и с разбегу прыгнула в объятия Чонен. Чонен поймала ее легко, привычно, обхватывая за талию и отрывая от земли, зарываясь носом в ее волосы, пахнущие дорогим сеульским шампунем. — Привет, — выдохнула Наен прямо в губы Чонен, прежде чем жадно поцеловать ее. Вкус соли, ветра и мятной жвачки — самый лучший вкус на свете. — Привет, детка, — пробормотала Чонен в ответ, не разрывая поцелуя. Ее руки крепко, до синяков сжимали талию Наен, словно она все еще боялась, что та растворится в воздухе. — С возвращением домой. Они шли по темным улочкам поселка, держась за руки. Чонен несла саквояж Наен, а та прижималась плечом к ее плечу, рассказывая о прошедшей презентации, о дурацком галстуке клиента и о том, как сильно она устала от сеульских пробок. Чонен слушала внимательно, изредка вставляя едкие комментарии, от которых Наен тихо смеялась, пугая редких бродячих котов. Дом бабушки, который они так и не продали, встретил их теплым светом из окон. За эти два года он сильно изменился. Чонен, чьи руки могли починить что угодно, перекрыла крышу, починила покосившийся забор и даже соорудила на веранде небольшой деревянный навес, под которым Наен могла работать в дождливые дни. Дом больше не был мертвым памятником прошлому. Он дышал, он жил их настоящим. Как только они переступили порог, Наен скинула туфли и с наслаждением прошлась босиком по теплому деревянному полу. — Рамён или сначала душ? — спросила Чонен, ставя сумку в коридоре. — И то, и другое. Желательно одновременно, — Наен подошла к ней вплотную, обвивая руками за шею. — Но сначала… Она притянула Чонен к себе для еще одного, более глубокого и медленного поцелуя. Они прошли через отрицание, страх, расстояние и ревность. Они научились совмещать свои несовместимые миры, балансируя на грани, находя компромиссы там, где их, казалось бы, не могло быть. — Я скучала, — прошептала Наен, прижимаясь лбом ко лбу Чонен. — Ты не была здесь всего три дня, — усмехнулась Чонен, хотя в ее глазах читалось точно такое же чувство. — Для меня это как три года, — Наен серьезно посмотрела в темные глаза своей девушки. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на нее с ледяным отчуждением, а теперь были полны абсолютного, безоговорочного доверия. Чонен мягко поцеловала ее в кончик носа. — Иди в душ. Я пока поставлю воду. Позже, сидя на полу в гостиной в растянутой футболке Чонен, Наен с наслаждением уплетала горячую лапшу. Чонен сидела напротив, подперев подбородок рукой, и смотрела на нее с легкой, расслабленной полуулыбкой. За окном шумело море — вечное и неспокойное. — Знаешь, — вдруг сказала Наен, прерывая уютное молчание. Она аккуратно положила палочки на край пустой пиалы и потянулась за стаканом с водой. — В среду я ужинала с ребятами из моего отдела. И там еще были пара человек из креативного агентства, с которыми мы часто пересекаемся по крупным проектам. Чонен чуть приподняла бровь, внимательно слушая. Разговоры о сеульской работе всегда напоминали ей о том, как далеко они находятся друг от друга эти три дня в неделю, но она давно научилась не прятаться от этого. Это была жизнь Наен, и Чонен принимала ее целиком. — И как прошел ужин? Опять жаловались на бюджеты клиентов? — усмехнулась Чонен, перебирая пальцами бахрому на декоративной подушке. — И это тоже, — Наен улыбнулась, пододвигаясь ближе к столику и опираясь на него локтями. Ее взгляд стал серьезным, тем самым взглядом, который появлялся у нее, когда она планировала что-то масштабное. — Но мы говорили не только об этом. Чонен…я потихоньку прощупываю почву. — Почву для чего? — Для того, чтобы уйти, — просто ответила Наен. Пальцы Чонен замерли на подушке. Она выпрямилась, чувствуя, как внутри мгновенно натягивается струна тревоги. — Уйти? Куда? Наен, ты же только-только получила должность ведущего директора направления. Ты шла к этому столько лет, ты ночами не спала… — Эй, эй, притормози, — Наен мягко перехватила руку Чонен, переплетая их пальцы на полированной поверхности стола. Шершавая кожа Чонен контрастировала с ее собственной, но именно этот контраст успокаивал лучше всего. — Я не собираюсь бросать карьеру и становиться домохозяйкой, не пугайся. Я хочу открыть свое дело. Свое собственное небольшое агентство. Только я, пара проверенных ребят на фрилансе и клиенты, которых я выберу сама. Чонен смотрела на нее, пытаясь осмыслить масштаб задуманного. — И…зачем? То есть, я понимаю, работать на себя — это здорово, но это же колоссальный риск. И еще больше стресса. — Затем, Чонен, что клиентам такого агентства плевать, откуда я веду их проекты, — Наен подалась вперед, и в ее глазах зажегся тот самый упрямый огонь, который Чонен так любила. — Им нужен мой мозг, мои связи и мои стратегии. А сижу ли я при этом в стеклянном офисе в Каннаме или на деревянной веранде рыбацкого дома под шум прибоя — никого не волнует. Если я уйду в полностью удаленный консалтинг…мне больше не придется ездить в Сеул три раза в неделю. Воздух в комнате словно застыл. Чонен смотрела на Наен расширенными глазами, боясь поверить в то, что только что услышала. Эти еженедельные расставания на вокзале были их личным, привычным адом. Они смирились с ним, научились в нем жить, но мысль о том, что этому может прийти конец, казалась чем-то из области фантастики. — Ты хочешь…переехать сюда насовсем? — голос Чонен дрогнул, выдавая ту бурю эмоций, которую она пыталась скрыть за своим обычным невозмутимым видом. — Да, — твердо ответила Наен, сжимая ее руку обеими ладонями. — Конечно, это не произойдет завтра. Мне нужно время. Год, может быть, два. Нужно накопить подушку безопасности, подготовить юридическую базу, тихо переманить часть лояльных клиентов. Это будет сложный переходный период. Но это моя цель, Чонен. Я хочу засыпать и просыпаться рядом с тобой каждый день. А не жить по расписанию скоростных поездов. Чонен судорожно выдохнула, опуская голову. Ее свободная рука потерла переносицу, словно она пыталась справиться с внезапной головной болью, но Наен видела, как блестят ее глаза в тусклом свете лампы. Чонен, которая всегда считала, что не имеет права просить Наен пожертвовать Сеулом ради нее, сейчас получала самое большое доказательство любви, которое только можно было представить. Наен не жертвовала собой. Наен перестраивала свой мир так, чтобы в нем нашлось постоянное место для них обеих. — Год или два, значит, — пробормотала Чонен, наконец поднимая взгляд. На ее губах играла та самая теплая, искренняя улыбка, которую Наен была готова целовать вечно. — Я могу подождать. Я ждала три года, пока ты просто со мной заговоришь. Год подготовки к твоему господству над корейским пиаром из моей спальни я как-нибудь переживу. Наен тихо рассмеялась, обходя столик и усаживаясь прямо на колени Чонен, обняв ее за шею. Чонен тут же притянула ее ближе, привычно зарываясь носом в пахнущие дорогим шампунем волосы. — Но знаешь что, — Наен лукаво прищурилась, мягко перебирая волосы на затылке. — Когда я открою свое агентство, и мы станем сказочно богатыми…я все равно куплю огромную, до неприличия дорогую квартиру где-нибудь в центре Сеула. С панорамными окнами на реку Хан. — Это еще зачем? — фыркнула Чонен, поудобнее перехватывая Наен за талию. — Тебе мало будет моря за окном? — Затем, чтобы вытаскивать тебя туда на выходные, — Наен ткнула ее пальцем в ребра, заставляя Чонен тихо ойкнуть. — Буду заставлять тебя спать на шелковых простынях, пить переоцененный американо со льдом по десять тысяч вон за стакан и ходить со мной по модным галереям. Ты должна страдать вместе со мной, Чонен. Это называется партнерство. — В твоих мечтах, Им Наен, — Чонен усмехнулась, наклоняясь и оставляя легкий поцелуй в шею девушки. — Если ты затащишь меня в такую квартиру, я назло тебе развешу сушиться кальмаров прямо на твоем панорамном балконе. Весь твой Каннам будет пахнуть так, будто они переехали в наш порт. — Договорились, — Наен счастливо зажмурилась, укладывая голову на плечо Чонен. За окном продолжало шуметь море, накатывая волнами на каменистый берег. Ветер бился в старые оконные рамы, но внутри дома было тепло, пахло специями от съеденного рамёна. Два года назад Наен думала, что ее жизнь разлетелась на куски вместе со смертью бабушки. Она думала, что между ней и Чонен лежит непреодолимая пропасть из обид, страхов и амбиций. Но оказалось, что все, что им было нужно — это просто перестать бежать. Перестать прятаться за выдуманными преградами и позволить себе быть честными. Впереди их ждало еще много трудностей. Долгие вечера в поездах пока никуда не делись, как и усталость от разлуки, как и сложные решения по запуску нового бизнеса. Но теперь это не пугало Наен. Потому что каждый раз, садясь в поезд, увозящий ее на север, она знала, ради чего работает. Она строила их будущее. Чонен крепче прижала ее к себе, переплетая свои мозолистые пальцы с тонкими, изящными пальцами Наен, на одном из которых тускло поблескивало простое серебряное кольцо — парное тому, что носила сама Чонен на тонкой цепочке под рубашкой во время работы в порту. — Спасибо, что приехала, — тихо прошептала Чонен в макушку Наен. И это «приехала» означало гораздо больше, чем просто сегодняшний вечер на вокзале. Оно означало возвращение домой. Навсегда. Наен лишь крепче сжала ее руку, прикрывая глаза под мерный, убаюкивающий шум прибоя и ровное биение сердца.
Примечания:
оказывается мне очень нравится травмировать саму себя в начале работы, а потом медленно лечить в процессе. только вот почему-то травмировать получается гораздо быстрее, чем лечить. первая половина этой работы была написана за одну ночь и две банки энергетика, а вот вторая часть заняла почти 7 месяцев. рада, что получилось завершить, работа для меня немного личная (как и все мои последние работы, по ощущениям). спасибо за чтение.
