Нон-стоп.

      стыдно (не было) признавать, но Натаниэлю нужно было пиздецки мало для того, чтобы завестись.       хватало, блять, существования. простого.       серьёзно. это было почти уморительно для любого, кто посмотрит со стороны, но точно не для самого Ната, который смотрел на Жана и понимал, что он просто умирает. плавится на месте. его мозги буквально вытекают из черепной коробки и застревают между черепом и кожей, внешней оболочкой.       он смотрел на Жана и... и думал. думал очень неправильно, очень много и очень глупо. у него было много времени для того, чтобы рассмотреть Моро со всех ракурсов и со всех углов.       потому что Натаниэль был тем, с кем он делил комнату, Натаниэль был тем, с кем он мылся в одной душевой, — это ведь воронье гнездо, тут общие душевые, — чьи раны перетягивал трясущимися не только от дикого волнения за него руками. хуже всего всегда было, когда приходилось перевязывать ноги.       Жан всегда любезно (он крыл его матом) отказывался, говорил, что справится сам, но Натаниэль был упрямым. он потерпит, он всё сможет, точно-точно выдержит, думал он, ровно до тех пор, пока всё не доходило до дела.       Натаниэль Веснински славился хладнокровием, острым умом и резким языком. Натаниэль Веснински славился жестокостью, перенятной от Рико, славился излишней любовью к этой жестокости, дикой преданностью к своему делу.       Натаниэль Веснински был не способен прикоснуться к Жану и не ощутить, как кровь медленно начинает кипеть и растекаться по венам и приливать туда, куда совсем не надо. он всегда выдерживал это испытание стоически, — по крайней мере был уверен.       Жан всегда молчал. ему, кажется, вообще было плевать. он сидел, тупил в стену, старался не шипеть — Натаниэль видел, как напрягаются мышцы на шее, и на секунду зависал, думая что-то вроде: «блять, блять, блять».       на самом деле, Нат был в какой-то мере благодарен за то, что Жану было, откровенно говоря, поебать. он сидел и просто ждал, пока Веснински закончит, он его не дразнил, он существовал. временами, правда, от этого бывало только хуже, потому что, пока Жан даже не осознавал того, в какой позиции они находятся, Натаниэлю, видимо, было уготовано чувствовать за двоих. он честно, искренне, с чистыми намерениями пытался смотреть куда-нибудь, ну, не туда.       безопаснее было смотреть на кровавое месиво, в которое Рико превращал бёдра Моро — безопаснее, но не приятнее — или куда-нибудь на его колени, или вообще сосредоточиться на собственных движениях. всё что угодно, лишь бы, бляха-муха, не на пах. самым хуёвым было то, что Натаниэль прекрасно знал вообще всё.       как член Жана выглядит, какого он размера, как ощущается в ладони, во рту, в- не важно, не важно где, упорно повторял себе Веснински.       это нихера не помогало, когда он смотрел на истерзанную кожу, он даже не мог обратить внимание на то, в каком они состоянии, в его голове одна тупая мысль о том, что это бедра Жана, и что Натаниэль их трогает. вот этими своими слегка дрожащими руками, смотрит вот этими своими заплывшими от жара глазами, ощущает, что они тёплые.       Жан холодный везде, но внутренняя сторона бёдер у него всегда тёплая. хочется наклонится, прижаться лицом и- нет. нет, Натаниэль, мы об этом не думаем, да, Натаниэль?       ох, как бы ему хотелось. то ли перестать думать, то ли исполнить каждую из фантазий. каждую из тех, что остались у него в голове, въелись в кожу, были выжженны клеймом в самом его существовании.       относиться к Жану таким образом было мерзко, Натаниэль просто не понимал, как он может думать о человеке, который был искалечен самым ужасным образом, такие вещи. но он думал. а Жану всё ещё было плевать.       каждый раз, когда Веснински наконец справлялся с задачей, Жан бегло осматривал работу, кивал. молчаливая благодарность. это было лучше, чем когда он делал это вслух. потому что Натаниэлю крышу сносило, когда он слышал это негромко звучащее, с лёгкой хрипотцой и акцентом «спасибо». потому что тогда он понимал, что придётся идти в ванную — у них, как у членов свиты, в комнате был выход в отдельную, — и дрочить там. и кончит он, ну, за позорные секунд тридцать, не больше.       боже, как же сильно он хотел сдохнуть. после каждого раза, когда он кончал, ему хотелось биться головой о кафельную стену до тех пор, пока не пойдёт кровь. иногда он так и делал. иногда Жан уже спал, иногда приходил и с каким-то безразличием смотрел на почти разбитую голову и лужицу спермы на полу. по большей части он вслушивался в звук текущей воды, которую Нат включал, чтобы не было слышно, как он скулит.       «едва ли это помогает», — каждый раз думал Жан, но молчал. один раз он уже говорил Натаниэлю, что если он хочет, то не обязательно сбегать каждый божий раз, но это же Натаниэль. он не может не сбегать. и поделом ему.       всё, что делал Жан, это прибирал за ним. он не вслушивался в сбитые извинения, во всхлипы, в попытки объясниться, оправдаться. его не то чтобы сильно ебало то, что Веснински дрочит по три раза на дню и, как минимум, два из них (на самом деле он знал, что все) — его вина. он думал о том, что бинты, которыми Нат перевязывал его, были мягкими. и что нужно оттереть кровь с виска тройки.       Жан Моро был полностью бесполезен в делах, которые касались эмоциональных и чувственных терзаний — ну, ноет Нат и ноет, а хули он ноет? как будто он может хоть как-то повлиять на то, что так сильно хочет. слишком много пиздостраданий ни о чём, по его мнению.       иногда Натаниэль думал, что ему обидно. хотелось чтобы Жан посмотрел на него... со злобой. с презрением, может быть. как-нибудь глубоко осуждающе и ненавистно, так, как Натаниэль заслуживал, а он просто приходил, приводил его в порядок и заваливался спать, если время позволяло. с другой стороны, Нат бы, наверное, не пережил ничего из выше перечисленного.       он бы больше никогда в жизни не коснулся себя и умирал, потому что, блять, хочет трахнуть Жана. вот тебе и комедия.       так что, пожалуй, да. жаново безразличие расстраивало, но в большей мере оно было полезным, чем наоборот.

***

«я сойду с ума. я уже сошёл с ума. я не могу. я хочу зажать его и целовать, пока он не почувствует хоть что-то. пока он... пока не посмотрит на меня. обычно он смотрит куда-то сквозь. я так сильно хочу, чтобы он смотрел на меня, а не сквозь. хочу- нет, я не буду это писать. я же не ебанутый, наверное

сегодня мы... сегодня, почему-то, было особенно херово. не мог отлепиться от него. совсем не мог. он, кажется, был не против. глупо. он не любит меня, я ему точно не нравлюсь, он даже не смотрит на меня, но- но, но я так хочу, чтобы он- блять

я сегодня смотрел на то, как его кадык дёргается, когда он глотает. я просто закинул всю еду в себя, сидел, жевал и смотрел, как мелкая судорога проходит по бугорку на глотке каждый ебучий раз, когда он глотает. и на волосы смотрел. он сегодня не заплёл их, он сегодня... это был хвостик? пучок? который раз я- я хочу стать его частью.

это ведь суть партнёрства в гнезде. сростись, быть единым целым. а он не хочет быть со мной единым целым. он даже смотреть на меня не хочет. наверняка ненавидит»

      запись на этом месте обрывается слишком резко, а дальше страницы и текст размазаны, запачканные влагой: солоноватыми слезами и пятнами от чего-то вязкого.

***

      Натаниэль считал, что Жан был красивым. очень. и ещё большим. массивным. тоже «очень», особенно по сравнению с ним самим.       по большей части Натаниэль просто восхищался разницей, временами совсем немного завидовал. он не был слабым, мог внушать страх и всё такое, но он был низкорослым, и иногда это очень бесило, особенно, когда ты в команде, где даже девчонки выше тебя, что уж про остальных говорить.       в остальное время Веснински просто обожал тот факт, что Жан был больше. Жан, кажется, тоже обожал.       потому что Моро, весь из себя такой спокойный и холодный, вдруг почему-то поджимал губы, если Натаниэль обращал внимание на то, какой он массивный, потому что Моро всегда раздражённо говорил ему заткнуться и не тяфкать (не тяфкать, боже, как собаке), потому что Моро отводил взгляд и краснел.       Нату каждый раз казалось, что у него уже чердак течёт и, кажется, всё, но ему никогда не казалось. однажды, когда Веснински сосал ему, он решил тоже сказать. просто потому что в голове было блаженно пусто, и единственной мыслью было «такой большой».       а потом его мозг вообще отрубило, точно голову от тела отсекли, и вся кровь перестала приливать в мозг, скопившись где-то в паху, потому что он ощутил, как Жан дёрнулся. Жан. Жан, который обычно трахает его с таким лицом, как будто кубик рубика собирать было бы интереснее, выдержка которого была сравнима с- с... Натаниэль даже не знает с чем! Жан Моро, мать его, блять, в рот, любил, когда ему в лицо тыкали тем фактом, что он массивный.       это... это было крышесносно. и Натаниэлю очень сильно хотелось сказать что-то ещё, но Жан, видимо, не тупой — пальцами тогда в волосы зарылся, прошипел «заткнись», толкнувшись поглубже ему в глотку.       сейчас Натаниэль упёрся спиной в изголовье кровати, пытаясь вжаться в него, исчезнуть, стереть себя с лица земли, из кода самой вселенной, потому что он дрочил и думал о том, что Жан был больше. пиздецки больше. на четверть точно. или на треть. на треть, да, на треть, наверное?       Натаниэлю очень сильно хотелось, чтобы Жан оказался где-нибудь... ну, рядом. его либидо было значительно ниже, чем того хотелось бы Веснински, но он никогда не отказывал ему в том, чтобы просто побыть рядом. чтобы подрочить ему, позволить потереться.       как ебучей собаке. если быть собакой значит вжиматься Жану в бедро, быть рядом с ним, то Нат не против быть собакой. особенно, если его будут гладить по голове. он любит, когда Моро его гладит.       судорожно вдохнув, Нат скользнул пальцами по влажной от предэякулята длине и смущённо прикусил губу. Жан иногда говорил о том, как «сильно он течёт». как будто это что-то удивительное, как будто Веснински мог быть другим, когда всё своё ебучее время он находился возле Жана, смотрел на него, любовался, впитывал весь его образ в себя, и, если честно, очень сильно хотел, чтобы Моро разочек глянул на него так же.       ну, так, что от Натаниэля даже мокрого места не осталось бы, потому что он растворился бы на атомы, если бы случилось.       ему жарко, у него в голове образ Жана, голос его — не что-то специфичное, он просто представляет, как зарывается в его волосы носом и вдыхает, как пальцы Жана скользят по пояснице, как грубыми подушечками пальцев он обводит позвонки, считает их ему на ухо, пока Натаниэля трясёт. его и вправду трясёт.       хлюп-хлюп. хлюп.       «противный влажный звук», — думается Натаниэлю, но Жан, вроде, никогда не был против. даже больше, с усмешкой, слишком доброй, отличной от той, что бывает обычно, смотрел на то, как естественная смазка капелькой стекает по члену. если честно, он выглядел почти умилённо в такие моменты. от этого колбасило.       потому что Жан считал милыми вещи, которые, сука, нельзя считать милыми.       резко перевернувшись на живот, Нат отнял от себя руку и заскулил как побитое животное. или как человек, которому не дали (он сам себе не дал) кончить, хотя он очень-очень-очень сильно хотел. так иногда делал Моро, доводил, доводил до того, что слёзы на глаза наворачивались, — а это было легко, рыжий был той ещё плаксой, — а потом просто останавливался, сидел и смотрел, как Натаниэль корчится, как плавится, как сильно ему хочется, как слёзы по щекам текут, а он, глупый, вцепившись ему в штанину шорт, шепчет: «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».       было жарко, было душно, было в собственной коже тесно, влажно под бёдрами, с него натекло ебучее пятно.       он сложил руки, упёрся лбом в те, пытаясь унять дрожь. боже, как же сильно ему хотелось.       но почему-то от мысли, что он делает так же, как сделал бы Жан, становится так тепло в груди, что сжирающая его потребность меркнет. совсем чуть-чуть. он улыбается. глупо, счастливо, потому что, ну, хотя бы в его фантазиях Жан посмотрел на него так, как Нату хочется.       он кончает со сдавленным стоном, гнётся, всхлипывает и чувствует себя таким счастливым, потому что смог немного продержаться сам. приятное осознание, что он не настолько безмозглое животное, не просто тупая собака, что у него есть хотя бы какая-то выдержка.

***

«он, блять, невероятен. я не достоин даже того, чтобы быть грязью под его ногами, я просто не достоин. я не знаю ни одного человека, который выглядел бы так же божественно, как выглядит он, когда просто существует. или когда двигается. никто из этих мразей не достоин дышать с ним одним воздухом, но они дышат, и он тоже, это бесит, так сильно бесит. хочу чтобы они все передохли. чтобы никто больше никогда не делал нам больно. хочу снять с рико кожу. он заслужил. он делал нам больно. тоже мне, король. и королева, трусиха, ему подстать.

жан не такой.

он... он другой. он мой. он жестокий, но в меру, он не трусит, он просто смотрит на них на всех, как на бабочек, прибитых к пробковой доске. наверное, этому он научился у рико. у него такой же взгляд, но жану он идёт больше. ему- ему всё идёт.

боже, как я хочу, чтобы он проломил мне позвоночник. это должно быть мерзко. я привык. в том рико виноват. рико во всём виноват, рико мудак. из-за рико я не могу любить жана, а жан меня. это жестоко. хочу ощущать, как позвонки медленно трескаются под давлением. я знаю, как он давит. мне нравится. ему бы, наверное, не понравилось. жан, почему-то, не любит, когда мне больно. я люблю, он не любит»

      одна из страниц в этом дневнике, — может быть, даже две, — полностью исписаны именем Жана. на одной из них есть каракули. два колобочка — кругляшка, означающих лица. один с кудрявыми волосами, кривыми загогулинами, второй с каким-то беспорядком на башке и раскрашенными синими глазками. это его фантазии, мечты, почти вторая жизнь, где у них с Жаном есть собственный дом и крысы, потому что Натаниэлю нравятся крысы. они скребут под полом и бесят Жана, потому что заразу разносят, но Натаниэль даже дал им имена и каким-то хреном различает, поэтому Моро не пытается их травить.       ещё какой-то неприлично огромный гардероб, куча сладостей, потому что Жан любит их, и кислые мармеладки, потому что Нат готов умереть за кислый мармелад. и за Жана тоже. но там никому не надо умирать, и они будут лежать на диване и рубиться в приставку.       а потом Жан, чтобы победить, отвлечёт его поцелуем.

***

      — чем ты там занимаешься, а? — Жан прижимается сзади, почти придавив его своей грузной фигурой к столу. он без зазрения совести вытаскивает из-под Ната, который отчаянно пытается спрятать кусочек бумаги под себя, тетрадку и вскидывает брови. — а, ты всё маешься?       — а-аа... — он пытается сказать что-то в ответ, а получается какой-то нечленораздельный звук, застрявающий в глотке. Жан должен был вернуться немного позже, Натаниэль знал.       он вообще всё о нём знал.       только всё это знание резко покинуло его, оставив оболочку, которая казалась ему такой ничтожной. ему под Жаном было душно, ему упираться грудиной в край стола почти больно, ему понимать, что Моро может просто взять и прочитать всё то, что там таится в душе‌ его, страшно.       Жан никогда не ругался. он смотрел, иногда усмехался, мелко, почти незаметно, но Натаниэль, само собой, замечал, впивался ногтями в собственные ладони, а хотел вцепиться в лицо француза и умолять его снова сделать то же самое выражение.       — ты серьёзно? — с преувеличенным удивлением спрашивает Жан. Нат чувствует, как член, и без этого всего потворства и преувеличения полутвёрдый, оттягивает ткань шорт. дёргается. он не знает, что прочитал Жан, Жан давно не трогал этот позорный секрет. а начинает читать он всегда с той даты, на которой остановился в прошлый раз, и Веснински не помнит, что там было. если бы он помнил всё, то сдох бы со стыда.       — ты представлял, как я слизываю твою сперму со своих пальцев?       Натаниэль пискнул, долбанувшись головой об стол. почему это, почему это, почему именно это. это было давно. недели три назад. уже давно. это было, когда он очень сильно соскучился по Жану, потому что Морияма решил, что ему нужно в конец замотать его, и всё время, когда они с Натом проводили «вместе», было на тренировках, потому что всё остальное время Жан либо спал, либо шарахался.       — относительно невинно, — незаинтересованно прокомментировал Жан и навалился ещё сильнее, запирая Натаниэля меж столом и жаром своего тела. — учитывая, что это писал ты.       — что это... значит?       — то, что ты извращенец, — он хмыкнул и взял карандаш из пластикового стакана для всякой канцелярии.       у Жана почерк, в отличии от натаниэлева, кривоватый. Веснински всегда был уверен, что должно быть наоборот, потому что Жан был красивым, а Нат красивым не был. ну, то есть, не таким красивым. но, нет, получалось не так. Жан писал криво, косо, и его почерк всё ещё выглядел хуже, чем Ната, а ведь он, мать его, писал это, едва не трясясь. может, потому что это английский. Нат не видел, как Жан пишет на французском. хотел.       «мы могли бы попробовать, но у тебя же язык отсохнет попросить»       Натаниэль вдавил пальцы в бумагу, потянул, грозясь порвать. он не специально, нет, он бы никогда не сделал такого специально, это ведь Жан оставил, но он думал, что сейчас ещё немного и умрёт.       он был мокрым. чувствовал, как не особо плотная ткань нижнего белья намокает. насколько тупо было бы кончить от того, что тебя давят? наверное, очень. очень по-натаниэлевски.       Жан не тупой, Жан видит, чувствует почти. прикидывается дураком, невинно хлопает глазками, Нат не видит, кожей чувствует, и его прошибает, когда Жан наклоняется. он шепчет ему что-то, может, важное, может, нет, Веснински обработать не способен, ему чудится, что у него кожа расплавится сейчас, он одной рукой по столу скребёт, ногтями почти царапает дерево, кожу с подушечек сдирает, второй вниз скользит, на пах давит, нет, нет, только не-       — ... кончай, — Натаниэль выгибается, хрипит, стонет, издаёт какой-то звук, который больше похож на рыдание.       Натаниэль повинуется, разваливается на части, ему даже не нужно обхватывать себя. он беспомощен, он жалок, он бесполезен, он-       — какой ты забавный. — забавный, говорит Жан после того, как Натаниэль кончил практически просто так. забавный, говорит Жан и гладит его, гладит, прямо как мечтал Натаниэль.       забавный, говорит Жан и отходит от него наконец, не давит, стаскивает со стула, стягивает испачканную одежду: шорты, трусы, с усмешкой смотрит на поблёскивающую головку и содрогающиеся бёдра. он Натаниэля придерживает заботливо почти, — если бы только Жан знал, что это вообще такое, — пальцами ведёт по бедру, по которому стекает последняя белёсая струйка, и слизывает.       — я сейчас в обморок упаду, — сдуру говорит Нат, впрочем, ноги у него и вправду подгибаются.       — по тебе заметно, — четвёрка его на руки подхватывает как пушинку, на край кровати усаживается, а Натаниэля себе на коленки. — не умер?       Нат вопрос не сразу осознаёт, ему ещё пару минут нужно, чтобы в себя прийти, потом секунд десять, чтобы понять, что он сидит на коленях Жана, и ровно четыре, чтобы разрыдаться, уткнувшись Моро в плечо.       Жан вздыхает, Жан принимает, Жан ненавидит Рико так сильно.       что вообще надо делать с человеком, чтобы он был вот таким? годы насилия точно не пошли Натаниэлю на пользу, а его эмоциональной составляющей — тем более.       — чего ты рыдаешь опять, а? — Жан звучит спокойно, и это почти успокаивает и самого Натаниэля. он, привыкший перенимать чужое настроение, пытается стереть слёзы с глаз, да только размазывает всё по лицу. Моро вздыхает. Моро понимает, что этот человек безнадёжен. — я не запрещаю тебе рыдать, — ему приходится приложить силу, чтобы этот мелкий придурок всё-таки отнял ладони от лица. — рыдай сколько влезет.       — я- это наверное... мешает... — он как-то неопределённо указывает ниже, на себя, на дрожащую натуру и нутро, если бы мог.       — мне похуй, Нат, — звучит убедительно. очень даже. Жан уверен. Жан видит по лицу Натаниэля и остаётся доволен.       он его обнимает, позволяет рыдать в плечо как девчонке, и, в целом, всё его в жизни устраивает. ну, разве что Рико всё ещё хочется пришпилить гвоздями к стене, но это уже попозже.