Змей-искуситель и приличный мальчик

Буерак — Твоя фигура

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      — Можно тебя поцеловать? — Гас с нежностью перебирает рыжие, густые волосы, отросшие уже ниже плеч, до лопаток.       Берн перестал стричься после их знакомства — это его подарок Гасу.       Он хмурится. Ноги его затекли. Сидеть на Гасе, пока тот лениво раскинулся в кресле и курит, — задача не из лёгких. Но Берн уже привык. Ему нравится.       — Нахрена ты спрашиваешь? — бурчит он.       Гас затягивается и выдыхает в сторону. Берн всё равно кашляет — дым горько щиплет нос.       Он встаёт, чтобы размять ноги, и подходит к окну — открыть на проветривание. Как раз гроза прошла.       Гас много курит, и Берн злится, что он может заработать себе рак лёгких. На это Гас виновато улыбается и обещает бросить. Вот уже второй год обещает.       — Ты же меня не целуешь, — Гас надувает губы, и тон у него наигранно обиженный.       — А ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Берн возвращается и снова седлает Гаса. Они часто проводят время так.       — Всегда хочу.       — А я чё, должен твои мысли читать?       Гас кладёт ладонь на его скулу, неторопливо проводит по щеке, касаясь рыжих волос.       Всегда касается. Они — его драгоценность.       — Было бы неплохо, — загадочно улыбается он из-под капюшона зелёной толстовки.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      — Всё это формы принуждения, коллеги. Даже если раб сам попросил надеть на него кляп, его тело перестанет подчиняться добровольно. Он просто не будет иметь выбора: говорить или молчать.       Берн стоял почти у выхода, прислонившись к колонне и скрестив руки на груди. Слушал, как с маленькой сцены закрытого клуба «по интересам» проповедовали о «чистой» власти.       Гас Кельнер был широко известен в узких кругах как доминант-мастер. Он читал лекции по психологическому доминированию, давал мастер-классы, имел статус, огромный опыт и уважение в свои тридцать с хвостиком.       Берн Хаген же был никому неизвестен. И ему ничего не было известно. Кроме теории, которую предоставил ему чат джпт, иногда отказывающийся отвечать на его вопросы, потому что те нарушали политику контента. Берн ругался — зря деньги за подписку заплатил, что ли? Ведь вопросов у Берна было дохрена. А практики ноль.       Он видел картинки в интернете: мужики в кожаных трусах и флогелём в руках, а перед ними такие же мужики в таких же кожаных трусах, связанные в стрёмных позах, с руками, пережатыми до синевы. Представляя себя рядом с такой пошлятиной, Берн хотел блевать. Поэтому быть таким рабом и у такого хозяина он не хотел.       А вот у этой почти двухметровой туши в чёрной рубашке с закатанными рукавами, под которой виднелись мышцы, — хотел. Во вкусе Берна был не только Гас Кельнер, но и всё, о чём он трещал со сцены уже почти час.       Именно поэтому он уже во второй раз пришёл на лекции Гаса. И с каждым словом Берн всё чаще думал: только Гас Кельнер достоин его. А если кто-то достоин Берна Хагена, значит, Берн Хаген хочет его себе. Без вариантов.       — Всё это слишком примитивно. — Гас прошёлся рукой по светлым, аккуратно зализанным гелем волосам. Уголки губ дрогнули в извиняющейся усмешке: — Не в обиду вам, коллеги. Просто у нас разные представления о власти.       Берн не только хотел его себе. И перед ним, и на себе, и под ним хотел быть. Вчера он втихаря, пока охрана отвлеклась, пробрался в закрытые комнаты, чтобы послушать, как Гас Кельнер проводит сессии. Но услышал только, как Гас Кельнер трахает. В принципе, Берну этого было достаточно, чтобы кончить в душе за тридцать секунд.       — По вашей логике, получается, — из зала поднялась рука, — секс-игрушки — это тоже принуждение?       — Нет, — спокойно парировал Гас. — Их задача — не заменить власть, а придать ей новую форму. Та же пробка — она ничего не запрещает, только подготавливает тело раба. Вибратор даёт новые ощущения, позволяя хозяину влиять на раба, даже не прикасаясь. Одна из моих любимых практик, например, дать рабу пульт и приказать продержаться как можно дольше. Это всё равно что дать голодному ключ от кладовой с едой и приказать не есть, — с ухмылкой добавил он.       Берн сглотнул. Он переменил позу, поправил ремень, который уже начал давить. Просто Берн Хаген и правда был очень голодным. Но даже ключа у него не было.       — А к чему готовит верёвка или кляп? — Гас развёл руками. — Их задача — сделать с телом раба то, чего хозяин не может или не хочет добиваться своей властью. А вибрация... К сожалению, наши с вами тела её не воспроизводят.       В зале прокатились смешки.       — Или слюна, которая не способна заменить смазку. Кстати, коллеги, никогда не используйте слюну, — вставил Гас быстро. — То же самое с пробкой — это прежде всего комфорт раба. А комфорт раба — инвестиции в его глубокое подчинение. Запомните это. А вот кляп затыкает рот, чтобы раб молчал. Верёвки и наручники фиксируют тело, чтобы он не двигался. Флогер и плётки заменяют живое прикосновение. — Он показал раскрытую ладонь. — Они создают дистанцию между телами. И всё это — только компенсация власти.       Позиция Гаса Кельнера строилась на простой, непреложной истине: подчинение раба — это добровольный дар. А дар нельзя сковывать цепями и унижать пошлостью. Настоящая власть должна быть «чистой», поэтому Гасу достаточно только самого себя: своего тела, своего взгляда и своего голоса.       Лекция играла финальными аккордами. С лица Гаса сошла улыбка. Голос стал серьёзнее, тише и даже, как показалось Берну, засквозил тоской.       И тут он сказал то, что окончательно убедило Берна Хагена: Гас Кельнер должен быть только его, и никому другому принадлежать он не должен.       — Глупость думать, что только раб без хозяина никто. Хозяин, у которого нет раба, тоже никто. Ваша власть, коллеги, — взгляд его скользил по вдумчивым лицам в зале, — без раба — абстракция. Её не существует. Имейте смелость это признать. Благодарю за внимание.       Зал сорвался на аплодисменты. Гас скупо поклонился кивком головы, приложив ладонь к груди, и скрылся за тяжёлыми, бархатными шторами. В клубе тут же приглушили свет, заиграл тихий музыкальный фон, зрители постепенно расходились, активно обсуждая лекцию.       Берн простоял ещё минуты три, ожидая, когда выйдет Гас. Но никого не было.       Он понятия не имел, как вообще приватизируют хозяина навсегда. Чутьё подсказывало: хера с два к Гасу можно подойти. Вдруг у него целая охрана от идиотов, которые решили, что запросто могут предложить себя такому мастеру? В этот список идиотов Берн себя, конечно же, не включал. У него-то причины серьёзные.       Берн решил пойти по самому логичному варианту — и направился к стойке администратора. И, пока подходил, думал: как, блять, такое спрашивают? Ладно. Разберётся, не тупой. Вообще-то, Берн считал себя почти гением.       — Здрасте, э-э… — Он пригляделся к бейджику девушки. — Хора?       — Кора, — поправила она его, уже натянув фальшивую улыбку, которая есть только у работников в сфере обслуживания. — Добрый вечер.       — Добрейший. Как попасть к Кельнеру?       — Имя?       — Гас... — растерялся Берн.       Кора выдержала паузу — она явно насладилась тормознутым гостем клуба — и снова улыбнулась.       — Ваше.       — А... — Берн почесал щёку. — Берн Хаген.       Кора заправила за ухо прядку тёмных волос, быстро посмотрела в компьютер и защёлкала мышкой. Через пару секунд она одобрительно кивнула и подняла взгляд.       — К господину Кельнеру по какому вопросу?       — А-а... как... — замялся Берн, не зная, как сказать правильно. Все нужные слова он-то знал, только вслух их как произнести?       Кора сразу поняла, что перед ней — «неопытныш». Так она называла новичков в своей голове. От скуки.       — Вы на сессию? — помогла Кора. — Как сабмиссив?       — Ну типа… — Берн отвёл взгляд. Потом хмыкнул и выдал: — Но если подкачаюсь, то доминант в чистом виде.       Кора проигнорировала шутку, кивнула и внезапно для Берна скрылась за стойкой. Он заглянул, увидел, как она копошится на нижних полках. В башке промелькнули смутные подозрения. Кора встала, грузно выдохнув, и положила перед ним кипу листков.       — Заполняете анкету. — Она начала водить пальцем по строчкам для наглядности. — Оставляете контактные данные и ждёте примерно два-три месяца. Затем личная встреча. И если вы подойдёте по требованиям, нужно будет повторно пройти все необходимые медицинские обследования.       — Угу… — промычал Берн, просматривая список вопросов.       Нихера себе. Мемуары меньше времени займут, чем эта анкета. В это заведение попасть-то было непросто, а когда попал — одни правила, правила, правила. Это нельзя, то нельзя. Третье, четвёртое, пятое — нельзя. Справки эти каждые три месяца обновлять.       И вот ещё нарисовались.       Даже смешно. Тип, который затирал про свободу каждую пятницу, построил систему, состоящую из одних ограничений.       И тут до Берна дошёл смысл её слов.       — Скока-скока ждать?!       — Два-три месяца, — повторила Кора, совершенно спокойно глядя в его ошалевшие глаза. — Стандартная процедура.       — Стандартная процедура чего? Прочтения вот этих писулек? — Берн резко кивнул на анкету.       — Не переживайте, это до личной встречи. А уже после — неделя или две.       — Спасибо. Вы облегчили мне существование.       Увидев его потерянное лицо, Кора поспешила успокоить — ведь это входило в её обязанности:       — К господину Кельнеру же хотят попасть не только сабмиссивы. Но и опытные доминанты, новички. — Она начала загибать пальцы. — Плюс лекции, практические, семинары. Знаете, сколько у него желающих?       — Судя по вашему листу ожидания — население Индии, — фыркнул Берн. — А если я сдохну через ваши два-три месяца?       — Надеюсь, вы доживёте.       — А если нет? — продолжил провоцировать он. — А если сдохну прям накануне?       — Ну, значит, не придёте, — Кора вежливо послала его в жопу, разводя руками.       Берн принял этот ответ с достоинством. Кора оказалась равным по остроумию соперником. Берн Хаген сразу же её зауважал.       — А в электронном варианте нет? Ворд, эксель, гугл-доки…       — Нет. Только письменный.       Берн зажмурился и устало потёр переносицу.       — Господи, боже мой...       — В интернете можно списать, поэтому...       — Да понял я.       Берн выдохнул — так выдыхают только тогда, когда сталкиваются с бездушной бюрократической машиной лицом к... листку с десятками, если не сотней, вопросов. Он цыкнул. Послушно взял лист и ручку на дурацкой пружинке, которая уже погнулась посередине.       Но после графы «дата рождения» не выдержал. Берн Хаген был нетерпелив и ненавидел ждать. Он просто не умел это делать.       — Нет, Кора, подождите... — Берн замотал головой, почти уверенный, что тут творится полный кавардак и он единственный адекватный. — Не пизд... не врёте? Два-три месяца? Чё он делает стока времени? Прям каждую анкету с лупой осматривает?       — Господину Кельнеру надо знать, с кем он имеет дело.       Берн посмотрел на анкету. На Кору. На анкету. На Кору.       — Может, у вас льготы есть? — спросил он с надеждой, которая умирает последней.       Кора вскинула брови, оглядела Берна с ног до головы:       — А вы что, пенсионер? — с иронией уточнила она.       — Нет. Инвалид, — тут же оживился Берн, будто реально нашёл лазейку. — У меня рак десятой стадии, я не доживу до завтра!       Профессиональная маска с Коры мгновенно слетела — и она рассмеялась. Обаятельно хрюкнула и сразу же затихла. Но охранник, стоявший неподалёку и слышавший весь разговор, неодобрительно хмыкнул.       — Не доживёшь, значит? — Она потёрла кончик носа от смущения. Вздохнула, сдаваясь. — Ладно, инвалид. Если хочешь, можешь сам к нему подойти. Он на втором этаже, в зале отдыха. Он там обычно после лекций.       Берн замер — и вспыхнул:       — А нахрена тогда это заполнять, Кора?! — Он яростно ткнул в бумажки. — Если к нему можно подойти?!       — Подойти ты можешь, — вмешался охранник, скрещивая руки. — Но шанс, что он согласится, в разы меньше, чем если бы ты заполнил анкету. Так что… ты либо получишь всё, либо ничего и никогда, парень.       Берн демонстративно закатил глаза, всем видом показывая, что сказанное — херня собачья. Тот просто не знает Берна Хагена. Проигнорировав охранника, он повернулся к Коре и, будто они уже были в сговоре, поинтересовался:       — Насколько меньше?       — Примерно население Индии, — заговорчески прошептала она, улыбаясь.       — Чё, он настолько лютый тип? — прошептал Берн в ответ.       — Нет. Вообще-то, господин Кельнер — хороший человек, — назидательно сказала Кора. — Но очень, очень избирательный.       Берн театрально поклонился.       — Спасибо, Кора. Инвалиды вас не забудут.       И, даже не посмотрев на охранника, развернулся, засунул руки в карманы и пошёл искать лестницу. И своего будущего хозяина.       — Эй, хочешь совет? — внезапно окликнула Кора. — От чистого сердца?       — А?       — Лучше заполни анкету и подожди. — Кора указала на листки. — Если что-то пойдёт не так — попадёшь в чёрный список. И мы будем вынуждены разослать его всем нашим партнёрским клубам. И тогда даже твоя десятая стадия не поможет тебе попасть к Гасу.       — А какая разница, если завтра я всё равно сдохну?       Берн подмигнул ей и скрылся в коридоре. Кора поджала губы, провожая взглядом обаятельного неопытныша.       — Ставлю десятку, что через минуту он вылетит отсюда. — Охранник подошёл и протянул ей руку для спора.       — Ставлю двадцатку... ай, нет. Через две. — Кора пожала руку в ответ. — Жаль. Хороший мальчик.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Берн внимательно смотрит на Гаса, подозрительно прищурившись, и тянется для поцелуя. Вдруг замирает у самых губ. Он смотрит ещё секунду и отводит взгляд, а когда возвращает, в голубых глазах уже искры — лукавые, почти демонические.       Гас прекрасно знает этот взгляд.       Его любимый.       У него вмиг пересыхают губы. Гас чувствует, как начинается спектакль, предназначенный только для него. Ещё бы — он его очень ждал и специально спровоцировал. Поэтому как благодарный зритель снимает капюшон толстовки, чтобы актёр видел его лицо.       А Берн, ёрзая, устраивается на коленях у Гаса удобнее и отбирает сигарету. Делает затяжку, не переставая смотреть на него.       Дым выходит медленно.       Наконец, открывается занавес:       — Я не пидор, — с презрением фыркает Берн. — И мужиков я не целую. — Он отклоняется от Гаса и морщится. — Мне это противно. Аж блевать тянет.       И вдруг Берн чуть опускает голову, сутулится, и лицо становится кротким, как у юной монашки. Берёт в пальцы верёвочку зелёной толстовки Гаса и начинает неловко её теребить, вглядываясь в кончик.       — Я чувствую своим нутром, вы — настоящий змей-искуситель, господин Кельнер, — робким голоском лепечет он, заправляет прядь за ухо и закусывает губу. — Но я приличный мальчик. Так что...       Берн гордо выпрямляется, делает паузу, и у Гаса перехватывает дыхание.       — Попробуй заставить меня, змей.       Он свысока осматривает Гаса, протягивает сигарету и бросает последний плевок:       — Если сможешь, конечно.       Спектакль окончен.       Занавес.       Брови Гаса взлетают от чистого, искреннего восхищения. Он еле сдерживает движение бёдрами, которое уже рвётся вперёд, и принимает сигарету как знак согласия.       Затяжка.       Выдох.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Перед тем, как подняться, Берн заметил зеркало и решил быстро привести себя в порядок: расстегнул две верхние пуговицы белоснежной рубашки, проверил, не вспотел ли, и поправил непослушные вьющиеся волосы. Подмигнул сам себе — на удачу.       Быстрым шагом Берн вскочил на второй этаж и замер, пытаясь выцепить в приглушённом свете самую желанную тушу на свете. Но на глаза попадались какие-то старпёры в костюмах и женщины бальзаковского возраста — будто здесь был читательский клуб, а не «особенная» тусовочка.       Он прошёл вперёд, у барной стойки увидел пару сосущихся мужиков — от чего облегчённо выдохнул — и массу людей в платьях, в пиджаках, футболках. Была ещё комната со стеклянными стенами, в углу которой одиноко развалился в кресле тип в толстовке и трениках.       Берн ещё раз внимательно осмотрелся. Неужели Кора напиздела ему? Если так — то это топ-один аниме предательств и он будет жаловаться. Или плакать.       Вдруг этот тип в кресле поправил капюшон. И Берн Хаген узнал в нём своего единственного и неповторимого. Своего будущего хозяина.       Гас Кельнер — этот мастер-доминант, к которому очередь состояла из населения Индии, этот харизматичный лектор в рубашке, сейчас сидел в чёрной толстовке с накинутым капюшоном, в таких же чёрных спортивных штанах и в старых найках. Размер сорок пятый, наверное. Сидел, уткнувшись в телефон.       И всё. Больше он ничего не делал.       — Не понял... — в недоумении пробормотал Берн, часто моргая.       Он ожидал божество, купающееся в лучах славы и поклонников. А увидел типа, похожего на тридцатилетнего актёра, который играет подростка в американских сериалах — и все, конечно же, «верят». Берн заозирался по сторонам, пытаясь убедиться, что не сошёл с ума. Но нет. С умом у него всё было в порядке.       С другой стороны, это даже хорошо, что Гас в жизни выглядит именно так. Как живой хотя бы, а не человек с плаката. К такому подойти — расплюнуть. И охраны рядом с ним нет, только привычно в углах клуба.       Берн поправил волосы в последний раз и, стараясь унять колотящееся сердце, уверенным шагом подошёл к Гасу. Тот заметил движение, мельком посмотрев на незнакомца, и снова уткнулся в телефон, скроля ленту.       — Я был на твоих лекциях.       Гас только устало кивнул, даже не подняв головы. С виду ему было плевать. И, видимо, не только с виду.       — Они интересные, — с нажимом сказал Берн.       — Спасибо большое, — вежливо пробормотал Гас почти на автомате и продолжил листать рилсы. Попался весёлый, и он хмыкнул. — Я рад.       Берн сжал кулаки от закипающей злости — больше на себя, чем на него. Хорошо. Значит, будем мыслить нестандартно.       Он, не церемонясь и не спрашивая разрешения, подошёл вплотную и оседлал Гаса, поставив колени по обе стороны от его бёдер.       Гас всё ещё смотрел в телефон, экран которого крутил долгий, разговорный рилс. И когда он закончился и начался вновь, Гас провёл языком по зубам, заблокировал экран и отложил телефон на столик рядом — туда, где уже стояла стеклянная пепельница, набитая окурками, сигареты и стакан с чем-то неопознанным Берном.       И только потом медленно поднял голову. Капюшон добавил мрачного антуража на лице Гаса, с которого испарилась усталость — будто и не было её никогда. И от этого потемневшего, пристального взгляда сердце у Берна сделало тройной кульбит. Но давать заднюю уже было нельзя.       Гас вскинул брови, молча требуя объяснения: в клубе нельзя прикасаться без спроса. И тем более без согласия.       Берн тоже это знал.       Все знали.       — Я хочу тебя. Себе, — упрямо, почти как капризный ребёнок, процедил Берн. — Как хозяина.       — Много кто хочет, — равнодушно ответил Гас, но желваки на его скулах дёрнулись. — Дождись своей очереди.       Он выждал ещё пару мгновений, давая симпатичному, если быть честным, незнакомцу шанс. Но Берн молчал — на Гаса Кельнера не подействовал даже этот выкидон. И Берн Хаген — тот самый, который считал себя гениальным, потрясающим и просто идеальным рабом в истории человечества, — оцепенел. Голова стала ватная, пустая.       Мысли исчезли. Время исчезло. Пространство сузилось до Гаса: его взгляда, его губ, его линии челюсти. Интересно, это вот это называется сабспейсом? Неприкольно как-то.       Не дождавшись ничего, Гас цокнул языком и вынес приговор:       — Хотя это уже вряд ли.       Гас посмотрел в сторону и вскинул руку, подзывая охрану. Он провёл ладонью по лицу, смахивая раздражение, потянулся к пачке сигарет на столике, достал одну и зажал губами. Гас не предпринял ни одной попытки сбросить незнакомца со своих бёдер — зачем? Если охрана и так сейчас это сделает. А Гас Кельнер не любил лишних телодвижений.       Берн понял, что это его последний шанс: либо его сейчас выкинут за шкирку и добавят в чёрный список всех клубов, либо он получит себе лучшего хозяина.       И голова его заработала.       Он прикрыл глаза, будто переключал тумблер. Когда открыл — взгляд был уже лукавый, почти демонический. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел на Гаса сверху вниз. Почти как… на мусор.       Зажигалка, которой Гас собирался вот-вот чиркнуть, тотчас застыла в пальцах.       — Мой прошлый хозяин не выдержал меня, — с ленцой заявил Берн. — И однажды я встал с колен, подошёл к нему, пока он сидел в таком же кресле, как и ты, — он насмешливо кивнул на Гаса, — и сказал ему, что он жалкое позорище, а не хозяин.       — Молодой человек, — раздался сзади голос охраны, — слезьте с господина Кельнера. Немедленно.       И как только чья-то крепкая рука легла Берну на плечо, Гас тут же вскинул указательной палец, останавливая её.       Они молчали и смотрели друг на друга. Веки Гаса дрогнули. Он прищурился, оценивая незнакомца.       — Я свалил от него, — продолжил Берн нарочито-беззаботным тоном. — Со смехом и средним пальцем. Он перестал быть хозяином, прикинь? Видимо, так сильно я его расстроил. Но знаешь, чё? Мне не жаль. — Он махнул рукой. — Он же позорище.       Гас сохранял молчание, поэтому охранник потянул Берна за плечо.       — Слезьте немедленно.       Берн принял свой провал, не теряя достоинства. Он скривился, смотря на Гаса, будто тот стал главным разочарованием не только вечера, а всей его жизни.       — Да встаю я, встаю… — Берн брезгливо дёрнул плечом. — Руки убери свои грязные. У меня рак десятой стадии.       Но внезапно Гас надавил пальцами ему на бедро. Берн замер, скосив взгляд на свою ногу.       — Чё надо? — Он непонимающе вскинул бровь, еле сдерживая дрожь в голосе от ликования.       — Две секунды, извините, ребят, — бросил Гас охране, которая уже переглядывалась.       Сигарета во рту Гаса качнулась.       Он поманил Берна пальцем. Тот выждал паузу для приличия, но всё же начал наклоняться. Гас тоже приподнялся навстречу. И когда губы Гаса оказались около его уха, Берн услышал насмешливое:       — Переигрываешь.       Пальцы Гаса едва коснулись внутренней стороны бедра Берна, и тот, не ожидавший прикосновения, судорожно выдохнул, чем вызвал у Гаса новую усмешку.       Он снял капюшон, обнажая небрежно растрёпанные волосы соломенного цвета. От идеальной укладки не осталось ничего — только гель, засохший на концах. Гас вернулся в прежнее положение.       — Простите, ребят, — вежливо обратился он к охране. — Со всеми бывает. Можете Джека позвать, пожалуйста? А то я встать не могу, — хмыкнул он, посмотрел на Берна и спросил: — Ты что-то пить будешь?       — Колу, — ляпнул тот, не думая, и тут же проклял себя. Ещё бы, блять, молочный коктейль в баре заказал. — Вишнёвую.       Губы у Гаса задрожали, но он сдержался.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      У Берна богатая фантазия. Он вообще творческая личность. Почти гений.       И сейчас Гас в восторге от правил новой дурацкой игры в «приличного мальчика», который сидит на коленях у «змея-искусителя».       Потому что ночью этот приличный мальчик признаётся, что на самом деле он — личная шлюха змея, и гордится этим. Стонет пересохшим горлом под неумолимым, равнодушным ритмом и сильнее подаётся назад, раскрываясь шире. Так он подтверждает свой статус. Не змею — себе.       А ещё ему просто мало.       Приличному мальчику всегда мало. А вечно голодной шлюхе — тем более.       Змей очень любит своего мальчика и хочет дать ему всё и даже больше. Поэтому кладёт руку ему на затылок, вжимая лицо в матрас так сильно, что тот едва может дышать, и безразличным тоном шепчет, не останавливаясь ни на секунду:       — Ещё раз.       — Да, хозяин... — хрипит приличный мальчик и кончает во второй раз, чем делает змея самым счастливым в мире.       Приличный мальчик любит всё: руки змея, губы змея, его голос, его член. Но больше всего мальчик любит язык змея. Просто — как и подобает настоящему змею — он владеет им виртуозно и всегда доводит им мальчика до исступления, пока тот уже не хнычет, умоляя наконец трахнуть. Змей любит отказывать ему в этом. И запрещать кончать — тоже.       — Да, хозяин. Спасибо... — рассыпается в благодарности мальчик, которому точно сегодня ничего не достанется, кроме мучительных ласк. — Молю, продолжай.       Змей затягивается в последний раз и, не глядя, кладёт тлеющую сигарету в пепельницу — чтобы не мешала.       — Попробовать, говоришь?.. — задумчиво произносит он, оценивая взглядом приличного мальчика ровно так, как тому нравится. — Посмотрим, что можно сделать.       Ладонь оказывается в рыжих волосах. Пальцы скользят, цепляются за волнистую прядь, накручивают её и слегка оттягивают назад.       Змей безнадёжно влюблён в эти волосы: огненные, шёлковые, спадающие на плечи волной. Он научился кудрявому методу, чтобы правильно ухаживать за ними. Ночью он наматывает эти идеальные волосы на кулак и использует как поводок — держит столько, сколько захочет, и направляет, куда захочет.       А перед сном приличный мальчик позволяет ему зарываться в них носом и вдыхать аромат, убаюкивающий змея.       Рука перемещается на лицо. Большой палец скользит по скуле, обводит губы и слегка надавливает на ямку на подбородке, заставляя рот чуть приоткрыться.       Змей безнадёжно влюблён в это лицо: голубые глаза, море веснушек, мягкие, чуть искусанные розовые губы. Ночью эти глаза дрожат — от слёз и спермы на ресницах, губы опухают, а весь подбородок блестит от слюны.       А перед сном приличный мальчик позволяет змею целовать и мокрые глаза, и опухшие губы, и дрожащий подбородок. Он целует медленно, едва касаясь, будто не имеет на это право, и шепчет приличному мальчику на ухо: «Люблю тебя». Мальчик улыбается и признаётся в любви в ответ.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Гас поёрзал в кресле, чтобы сесть поудобней. Одну руку оставил на бедре Берна, второй поджёг сигарету.       — Ещё раз выкинешь такое, вылетишь отсюда. И я тебя спасать не собираюсь. — Гас глубоко затянулся и выдохнул в сторону. Потом с ленивым безразличием спросил: — Ну? Что ещё расскажешь интересного? Только не про хозяина, — сразу отрезал он. — Давай не будем унижать бедолагу ещё больше.       Берн скосил взгляд на своё бедро, где по-хозяйски лежали пальцы Гаса, и прикусил губу.       Плана у него не было. Точнее, был: подойти и уверенно предложить себя. Но он не сработал. Поэтому дальше пришлось импровизировать. Хорошо, что проблем с фантазией у него никогда не было.       Но не рассказывать же Кельнеру свою унылую биографию после такой фееричной победы? Не оценит. И театр больше не сработает. По крайней мере, в такой концентрации. Раскусит за секунду.       Уже раскусил.       Пока он думал, подошёл тот самый Джек и дал ему ещё немного времени.       — Две колы. Вишнёвой. — Гас облизнул снова дрогнувшие губы. — Из холодильника только. Организуешь, пожалуйста?       — Всё, что угодно. — Джек осмотрел спину Берна и вопросительно глянул на Гаса — будто Кельнер сам не понимал, что творится у него на коленях. Гас едва заметно пожал плечами. — Хоть сок берёзовый для тебя достану.       — Не, у нас сегодня сладкие газировки в программе, — отозвался тот, и Берн скрипнул зубами.       Джек хмыкнул и скрылся из комнаты. И, не теряя времени, Берн сразу пошёл с места в карьер:       — Я вчера слышал, как ты трахаешь. Случайно.       — Подслушивать нехорошо, — только и ответил Гас, не дав самолюбивому незнакомцу насладиться новым хвастовством. — Тебе в детстве не объяснили?       — А я чё, виноват, что у вас здесь звукоизоляция херовая?       Гас проигнорировал вспышку — и вдруг зевнул. Берн чуть не взорвался. Еле-еле сдержался.       — Извини, устал после лекции. — Гас виновато улыбнулся и выдержал паузу, которая длилась для Берна целую вечность. — И как же ты понял, что я именно трахаю, а не веду увлекательную беседу?       В гениальную голову Берна снова приходили одни банальности: стоны, шлепки, дыхание. А Гасу Кельнеру проигрывать не хотелось. Особенно после его зевков, подъёбов с колой, равнодушного тона, анкетой на миллион вопросов — в общем, после всего, что выбивало его из равновесия.       Точнее...       Гасу Кельнеру хотелось проиграть, конечно. Очень хотелось. Иначе зачем он вообще пришёл? Но не так, не здесь и не сейчас.       А по-другому.       Поэтому он собрался.       — А разве не ясно? — Берн выгнул бровь так, будто Гас задал самый глупый вопрос в мире. — Я же чуть не кончил, представляя себя там. А я даже себя не касался.       Гас одобрительно промычал, оценивая ответ.       Джек принёс две банки колы, поставил рядом с пепельницей и подмигнул Гасу.       — Я потом оплачу! — крикнул он ему вдогонку, но Джек лишь махнул рукой.       Передышка дала Берну сил растормошить Гаса, и он решился на ещё одну наглость: специально поёрзал на Гасе, будто хотел сместить вес. И вдруг совершенно точно почувствовал под своими бёдрами твёрдый член. Треники у Гаса были мягкими и свободными, поэтому это не составило труда.       — У тебя ноги затекли? — оживился Гас. — Давай помогу.       Гас оставил сигарету во рту, затягиваясь прямо без рук. Аккуратно подхватил Берна под бёдра, приподнял и двинул их чуть вперёд. Надавил, усаживая удобнее. Теперь стояк Гаса упирался ему точно в промежность.       — Так нормально?       — Ага... — чуть не застонал Берн.       Но хуже другое — Гас специально, едва ощутимо, сделал движение вперёд и на мгновение прижался сильнее. И ещё раз. И ещё раз. Берн, поддаваясь этому ритму, смотрел на него почти заворожённо. Перед таким он был слаб — почти немощен.       А Гас отвечал ему хладнокровным спокойствием. И пока мозг Берна взрывался от того, что Гас его хочет и не скрывает этого, тот положил руки на внутренние стороны бёдер Берна и раздвинул чуть шире, исследуя взглядом выпирающий бугорок на штанах чертёнка.       Берн был не против — пусть смотрит. Если это необходимо, чтобы пропустить три месяца ожидания, личную встречу и медицинские справки, — окей. Небольшая плата. Бесплатно, считай.       — Большой? — деловито спросил Гас.       — Чё?..       — Член большой у тебя?       — Я не измерял... — Берн сглотнул. — А это обязательно знать?       — Обязательно. Ты же хочешь, чтобы я трахнул тебя, как того парня вчера, — невозмутимо сказал Гас, уже чертя узоры на его ремне.       Он резко остановился, задумчиво сведя брови.       — Дай расслаблю, — с мнимой заботой предложил Гас. — Тебе же больно так сидеть.       И, увидев, как чертёнок открыл рот, чтобы возразить, напомнил:       — Ты сам выбрал такой способ разговора. Не делай вид, что удивлён.       Он ловко расстегнул ремень, а затем одной рукой щёлкнул пуговицей джинсов. Берн выдохнул с облегчением: и правда, стояку стало свободней. Мозг уже не взрывался — плавился. Берн не хотел, но бёдра подались вперёд, навстречу пальцам. Заметив это движение, Гас разочарованно хмыкнул.       Сигарета всё ещё болталась у него во рту. Дым лениво тянулся вверх. Руки у Гаса были свободны, поэтому они нагло переместились на задницу Берна и сжали её.       Секунда — и пошёл ядерный взрыв:       — Дай угадаю. Ты хочешь, чтобы сначала я трахнул твой рот, заставляя тебя смотреть мне в глаза, пока слюна на твоём подбородке пузырится и течёт ручьём. — Он перехватил сигарету, прикоснулся к щеке Берна и большим пальцем провёл по скуле, от чего тот вздрогнул. — Потом раком. Грубо, долго трахал. Вжимал твою голову в подушку или тянул тебя за волосы. Может, сминал тебе задницу до синяков. Потом снова поставил на колени и кончил тебе на лицо. Хочешь, могу прямо на твои бездонные глаза. Они у тебя потрясающие, — с придыханием пробормотал Гас. — Я бы с удовольствием кончил.       Он чуть наклонился вперёд, понизив голос до хриплого шёпота:              — И знаешь что?       Берн, естественно, не знал. Дым попал в нос, и он поморщился. Гас заметил, поэтому отложил сигарету в пепельницу.       — Я бы кончил ещё раз только от этого вида. Снова и снова. На твои губы, твои веснушки, твои волосы. Потом размазал бы. Ты очень красивый, — цыкнул он, признаваясь. — Но в моей сперме ты был бы идеальным. Чистое совершенство.       Гас Кельнер за пять минут последовательно разбил всё, с чем пришёл к нему Берн.       Равнодушие и зевок — удар по самолюбию.       Вопросы о сексе и члене — по контролю над речью.       Телесный захват — по самообладанию.       И наконец, последняя атака — по воображению.       Гас разобрал его на атомы. От Берна не осталось ничего — ни дерзости, ни плана, ни защиты. А после Гас с невинной улыбкой достал пистолет, приставил его к виску Берна и выстрелил контрольным:       — Хочешь, пойдём прямо сейчас? — Он кивнул куда-то в сторону. — Здесь так можно. За закрытыми дверями.       Берн завис, пытаясь осмыслить... всё. Вообще всё: прошлое, настоящее, будущее. В голове была каша. Нет. Это точно не сабспейс.       — Мне так нравится, да… — наконец просипел он. Гас уже поджал губы, мысленно завершая этот бессмысленный цирк, но Берн вдруг сделал невозможное и увернулся от пули: — Но ты… ты чё, вообще меня не понял?..

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Рука уже на шее — мягкая, почти ленивая. Зелёные глаза смотрят ласково, с благоговением на это рыжее чудо, доставшееся ему неизвестно за какие заслуги.       Пальцы второй руки ловко, без спешки, расстёгивают пуговицы белоснежной рубашки, открывая красивое, желанное тело, которое давно и навсегда принадлежит только ему.       Тело, которое изображает пёсика, выполняет команды и ест с руки, просто потому, что собаки — любимое животное хозяина.       Тело, которое по одному щелчку послушно ложится возле кресла, позволяя хозяину поставить ноги на свои бёдра, на спину и даже на лицо, пока тот смотрит фильм.       Тело, которое может час стоять неподвижно в самых унизительных позах, смотреть в зеркало и раз за разом повторять, что оно — ничтожество.       Тело, которое тянется ближе, открывая рот, чтобы хозяин мог сплюнуть туда, куда обычно не плюют. Не только в рот — на лицо, грудь, волосы.       Тело, которое дрожит и плачет, когда хозяин укладывает его на кровать и долго, нежно целует. Каждый палец, каждую выпирающую косточку, каждую складку кожи.       Тело, у которого замирает дыхание, когда хозяин ложится ему на грудь, слушает, как бьётся сердце, и вычерчивает узоры на его животе.       Тело, у которого горят голубые глаза, когда хозяин шепчет ему, что никогда и никому не отдаст самое дорогое, что есть у него в жизни.       Тело, перед которым хозяин стоит на коленях, пока оно в кресле, и повторяет, что он, его хозяин, ничтожество.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      В отличие от Гаса, разочарование Берна было почти детским в своей наивности — он был на грани обиды, что его приняли только за желание потрахаться, хоть и от одной этой фантазии он хотел кончить прямо сейчас и, возможно — нет, не возможно, а точно подрочит на неё в душе. И ещё один раз. До конца жизни дрочить будет.       Гас осторожно рассматривал эту голую уязвимость с округлившимися глазами, которая внезапно вышла наружу. Взял почти стлевшую сигарету, затянулся в последний раз и затушил.       — Я представил себя рядом с вами. Как ты приказал мне смотреть, потому что ничего другого я недостоин. Смотреть, пока ты трахаешь другого, — уточнил шёпотом Берн, будто открывал тайну.       Гас в удивлении вскинул брови, не ожидая услышать именно это.       — И я бы смотрел. Не отрывая взгляда смотрел бы. — Берн для убедительности закивал головой. — Мне, конечно, было бы грустно, что это не я... Но я был бы счастлив, что ты позволил хотя бы увидеть, как тебе хорошо. И в следующий раз я бы сделал всё, чтобы порадовать тебя так же. Чтобы ты мог с гордостью показать меня другому рабу. — Он самодовольно ухмыльнулся. — И чтобы уже он смотрел на нас, не отрывая взгляда.       Берн сделал паузу и выдохнул, чувствуя, как пересохло в горле.       — Я представил всё это — и чуть не кончил. В коридоре. Еле дотерпел... — он замялся и вдруг поиграл бровями. — До дома. И... если быть совсем честным, сегодня уже вряд ли дотерплю. Так что... не удивляйся, если вдруг увидишь мокрое, вонючее пятно на моих штанах.       Гас не выдержал — и впервые искренне прыснул. Взял банку колы, открыл и протянул её Берну. Тот сделал такой жадный глоток, что горло свело. Берн поморщился, потёр шею и отставил банку.       — Ничего страшного. — Гас застегнул пуговицу на штанах Берна и поправил ремень. — Я не брезгливый.       Лицо у него изменилось. Стало мягким, нежным. И от этого Берн растаял, как мороженое в сорок градусов. Он улыбнулся уголками губ.       Не прошло и минуты, как Гас закурил вновь. Затем, едва касаясь, он провёл по рёбрам Берна верх, будто пересчитывал. Пальцы потянулись к выбившейся короткой прядке и заправили её за ухо.       — И что же ты предлагаешь мне, мой хороший? — спросил Гас, всё ещё держась за прядку.       Услышав первую настоящую ласку от своего будущего хозяина, Берн смутился, отвёл взгляд и слегка покраснел. Гас отметил, как же трогательно он выглядит, когда не строит из себя дерзкого, крутого парня. Хотя уже по вишнёвой коле было понятно, что никакой настоящей дерзости там нет.       Берн перехватил руку Гаса в своих волосах, завёл назад, себе на шею. Ссутулился, посмотрел снизу вверх — робко, почти благоговейно.       — Я могу быть идеальным для тебя: раб, тело, вещь...       Он нахмурился.       — Какая у вас тут вообще градация послушания? — Берн выпрямился и заявил: — Если честно, мне насрать. И на все термины, понятия, предметы — тоже.       Он взял руку Гаса и скинул её с себя с пренебрежением. Издевательски выгнул бровь. Потянулся за тлеющей сигаретой Гаса и, не спрашивая, взял её, затянулся. Сделал вид, что выдохнет дым прямо ему в лицо, но в последнюю секунду выдохнул в сторону.       — В общем. Такой, как я, будет стоять перед тобой на коленях. Одно условие... — Берн протянул Гасу сигарету. — Приручи меня.       — Легко, — хрипло сказал Гас. Он соврал — с таким, как этот, придётся повозиться. — Но если я приручу тебя… Ты будешь моим.       — Я и так этого хочу.       — Ты не понял. — Гас принял сигарету и затянулся, делая паузу. — Ты сам сказал: приручи. Но приручают только диких зверей, чтобы они стали домашними питомцами. — Его мягкие зелёные глаза вмиг стали серьёзными. — А домашние питомцы больше не выживают без своего хозяина в дикой среде.       Берн подозрительно прищурился.       — Даже так? А как же «дар нельзя сковывать цепями»?       Гас закусил губу, сдерживая улыбку. Чертёнок не соврал — действительно слушал. Ему было приятно. Далеко не все его коллеги были с ним согласны. Это расстраивало Гаса, но близко к сердцу он это не принимал. Гораздо больше его расстраивали слишком простые и слишком послушные сабы.       — Ты напоминаешь мне котёнка, который шипит, но уже трётся об ноги. — Гас погладил Берна костяшками ладони по скуле. Тот еле устоял, чтобы не закрыть глаза и двинуться навстречу этому жесту. — Я же не отлавливал тебя, чтобы посадить на цепь. Ты прибился ко мне сам, зверёныш, и просишь дома. Видимо, в дикой природе тебе не нравится, котёночек. И вряд ли ты добровольно туда вернёшься.       И, уже не спрашивая разрешения, он вернул руку на шею Берна. Помял, помассировал — будто примерял под размер своей ладони. Оставил сигарету в пепельнице — чтобы не мешала важному моменту. Пальцы свободной руки коснулись нижних пуговиц рубашки.       И на этот раз он спросил:       — Можно? Только две. Не больше.       Берн задержал дыхание. Он не знал, почему позволяет парню, которого знает десять минут, спрашивать про размер члена, расстёгивать и застёгивать его одежду, расписывать в красках, как тот кончит ему на глаза. Но Берну было плевать. Пусть делает, что хочет. Берн ведь и сам этого хочет.       Он кивнул.       Тогда Гас медленно, смакуя момент, начал расстёгивать пуговицы, открывая его тело для своего взгляда. Как скульптор, который осматривает материал.       — Какое у тебя красивое тело... — задумчиво сказал Гас и коснулся его торса. — Много тренируешься?       — Да… — рвано выдохнул Берн от прохладных пальцев и напряг пресс.       — Расслабься, мой хороший, ты не на экзамене. — Гас чуть надавил на рельефные мышцы. — Я просто смотрю.       Берн Хаген впервые подчинился приказу Гаса Кельнера — а Гас только этого и ждал. Он тут же сжал загривок так сильно, что его костяшки побелели.       Берн распахнул глаза от вспышки боли. Гас притянул его к себе вплотную. Мгновенно считал реакцию цепким, профессиональным взглядом. Замедлился, оценил вблизи голубые глаза, губы, нос, веснушки. И вернулся к глазам, которые наверняка на солнечном свете прекраснее, чем небо.       — Ты мыслишь слишком мелко, котёночек, — сказал Гас так тихо, что у Берна пошли мурашки. — Если захочу — ты будешь валяться у моих ног, как коврик. Спать стоя в углу. Есть с пола, как свинья. Мочиться под себя или я на тебя, если захочу. Твой язык будет моей мочалкой в душе. Я сведу твоё существование до отверстий для моего члена. На твоё удовольствие мне будет плевать. И за всё это... — он наклонился ещё ближе и прошептал Берну прямо в губы, почти касаясь их: — Ты будешь в исступлении повторять своими самыми красивыми губами, которые я когда-либо видел: «Спасибо, хозяин. Молю тебя — повтори».       И, увидев потрясённое лицо чертёнка, Гас не мешкая припал к его шее и начал покрывать её мягкими, влажными поцелуями. Хватка исчезла. Берн прикрыл глаза и прерывисто задышал, остро чувствуя запах табака.       Интересно, а все вокруг видят, как Гас Кельнер жадно целует какого-то левого парня? А тут вообще так можно? Плевать. Раз Гас делает, значит, можно.       — А что... что ещё ты можешь? — вслед своим мыслям прохрипел Берн, не сдерживая стона, и открыл шею, подставляясь больше.       Гас усмехнулся, и вибрация прошлась по коже Берна. Он чуть сжал пальцы на шее, мягко поддерживая, чтобы та совсем не завалилась набок.       — Захочу, буду целовать тебя всю ночь. Гладить, ласкать тебя, доводить до оргазмов только тебя, зверёныш, потому что на своё удовольствие мне будет плевать, — мурлыкал Гас и, будто сам был зверем, прошёлся щекой по шее Берна, притираясь. — Глотать твою сперму и облизывать губы, прося ещё. Лежать с тобой в обнимку. Класть голову тебе на грудь и часами слушать, как бьётся твоё сердце. Могу даже посадить тебя в кресло и приказать, чтобы ты был моим хозяином, а я — твоим рабом, мой хороший. И тогда уже я буду валяться в твоих ногах, как коврик, и есть с пола, как свинья. Потому что я приказал тебе сделать это со мной.       Берн почувствовал, как руки Гаса сжимают сильнее, как он всё сильнее зарывается в его волосы. И как его член сам толкается вперёд, а бёдра сами подаются навстречу.       — Потому что я — хозяин, — прошептал Гас ему в ухо. — И могу всё.       — Правда?.. — только и смог выдавить из себя Берн, глотая воздух.       — Правда, мой хороший.       Гас поцеловал его в шею последний раз, оторвался, и Берн попытался поймать его губы своими. Но Гас уже рухнул в кресло и прикрыл глаза, тяжело дыша. Снова потянулся за сигаретой, затянулся и выдохнул дым. Ничто не возбуждало Гаса Кельнера так сильно, как монологи о собственной власти и то, как на них реагируют. Особенно с таким трепетом и такой отдачей.       Берн дрожал. У него было чувство, что Гас только что трахнул его словами. И блять... это было лучше любого секса, который когда-либо у него был. А Берн за всю свою жизнь много трахался.       Они молчали. Переводили дух.       — И ты всё это... уже делал? — наконец заговорил Берн.       — Не скажу. — Сдержанно покачал головой Гас. — Государственная тайна. Но если хочешь... можешь сам поломать голову на досуге.       На Берна нахлынуло чувство, будто он почти выиграл лотерею, но проебался на последней цифре. Он сжал губы и с упрёком процедил:       — Тогда зачем ты мне всё это расписал, если не можешь доказать?       — Ты будешь в восторге, когда я буду трепаться с незнакомцами о том, что мы с тобой делаем за закрытой дверью?       — Но...       — Повторяю: я не треплюсь, — жёстко обрубил Гас, туша сигарету в пепельнице. — Ты либо веришь, либо нет.       С Берна мигом слетела спесь, и он замолчал. Гас заметил, как распушились вьющиеся волосы, и снова заправил прядь волос ему за ухо. Он помедлил и спокойно вернулся к тому, с чего они начали:       — То, что ты мне предлагаешь, не ограничивается стоянием на коленях и трахом. Это вскроет в тебе такие потаённые желания, о которых ты даже не догадывался. Не обязательно то, о чём я рассказал. И даже не обязательно секс. Хотя секс тоже становится другим, — мечтательно протянул Гас. — Ты будешь рассказывать мне то, о чём самому думать стыдно. А я буду слушать. Не отворачиваться. Не смеяться. Не делать вид, что ты грязный или испорченный. И в твоей душе наступит долгожданный покой. А, как я вижу, ты именно его и хочешь?       Берн застыл.       Конечно. Конечно, он всего этого хотел.       Всю жизнь его заживо ел собственный хаос. Он терзал, уничтожал, взрывал голову. В этом хаосе не было ни правил, ни структуры, а у Берна не было плана, что и как ему надо делать, чтобы жизнь была проще.       Всё, что он умел делать, — шутить, огрызаться, фыркать и показывать, как ему плевать.       А Берну Хагену не было плевать. Он и правда чувствовал себя котёнком, который мечтал, чтобы кто-то взял его к себе. Но никто не брал.       — Хочу, — уверенно начал Берн, пытаясь скрыть дрожащий голос и подступающие слёзы. — Но если я буду твоим домашним питомцем, значит, и ты станешь моим хозяином. Только моим. Даже если ты уйдёшь от меня. Потому что другие тебе будут уже неинтересны. А простой трах станет таким пресным, что тебя от него будет тошнить.       Теперь наклонился Берн, разглядывая лицо Гаса и запоминая. Мягкие полные губы, прямой большой нос, зелёные глаза, светлые брови в тон волосам. Гас позволял ему это сделать.       — А я перестану служить, потому что, если ты уйдёшь, мне больше будет некому. Каждую ночь я буду думать о тебе. Засыпать и просыпаться с мыслью, что ты только мой и я должен ждать тебя. — Берн робко провёл губами от щеки к уху и прошептал: — Без цепей, без поводков. Сам. И когда ты вернёшься ко мне, я в ту же секунду упаду перед тобой — неважно, где и неважно, когда, — на колени и буду радостно скулить, как пёс. Ну, или мяукать, как котёнок, — хмыкнул напоследок он и отстранился.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Приличный мальчик подаётся ближе.       Змей-искуситель спокойно разглядывает его тело. Облизывает губы. Медлит. И откидывается на спинку кресла, закрывая глаза, будто собирается уснуть.       Но змей хитрый. Его сильные руки перемещаются на талию приличного мальчика и крепко сжимают.       Змей не двигается. Только улыбается.       И вдруг — чуть приподнимает бёдра. Один раз. Второй. Третий.       Приличный мальчик выдыхает, выгибает спину, как по рефлексу, запрокидывает голову и прикрывает глаза. Рыжие волосы касаются поясницы.       Змей всё ещё улыбается. И продолжает двигаться в неспешном, гипнотизирующем ритме, отдаваясь этому моменту целиком и полностью — и поглощает этим ритмом приличного мальчика.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Берн увидел изумлённое лицо Гаса Кельнера — человека, которого, казалось, уже ничем нельзя было удивить.       — Мой хороший, ты говоришь со мной — сколько? Минут пятнадцать? — Зрачки зелёных глаз расширились в восхищении. — Не маловато ли для таких речей?       — Я выбрал тебя, потому что ты меня достоин, — решительно сказал Берн. — А я достоин тебя. Какая разница, сколько прошло времени?       Гас, поражённый, отклонился в кресло. Поднёс пальцы к губам и провёл ими по нижней. Разглядывал этот дикий алмаз, который ещё никто не успел огранить под себя, который не нужно было ждать или добывать силой. Этот алмаз сам пришёл и лёг к его ногам — точнее, сел на них, ожидая, когда мастер оценит его по достоинству.       Мастер оценил и расхохотался — громко и искренне.       Берн наблюдал, как Гас смеётся. Отмечал морщинки в уголках глаз, неровный ряд зубов, розовые щёки. И не мог оторвать взгляда.       Он выждал, когда смех затихнет, и задал главный вопрос:       — Ты согласен?       — Давай так... — начал Гас после небольшой паузы, и у Берна замерло сердце. — Мы попробуем одну ночь и...       — Если подчинение — «добровольный дар», то его нельзя обставить условиями, — перебил его Берн. — Дар либо принимают целиком, либо не принимают.       У Гаса почти не осталось предлогов отступить. Каждая проверка, которой он пытался поставить зверёныша на место, делала того только соблазнительней.       — Какой ты интересный! — воскликнул он.       Берн снова покраснел и смутился. Гас вдруг опустил взгляд, скулы его дёрнулись, и он отрешённо протянул:       — Мне такого очень не хватало в жизни... — Он снова посмотрел на Берна и кивнул. — Хорошо. Давай рискнём. Кстати... как тебя зовут, зверёныш?       — Берн, — ответил тот, осознав, что даже не успел назвать своё имя. — Берн Хаген.       — Бе-е-ерн... — протянул Гас, пробуя имя на своём языке. — Меня Гас. Гас Кельнер.       Голубые глаза вспыхнули счастьем. Берн взял колу и выпил почти всю банку разом. Пока пил, думал о том, что, когда спустится, покажет средний палец тому охраннику. И ещё раз подмигнёт Коре.       Берн громко выдохнул, поставил пустую банку на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.       — Значит, прямо сейчас начнёшь приказы отдавать? — спросил он с горделивой усмешкой победителя.       — А ты хочешь прямо сейчас?       — Да.       — Ты уверен? — уточнил ещё раз Гас.       — А на кой хер я тогда к тебе попёрся? — почти обиделся Берн.       Гас помедлил с ответом. Его рука погладила рыжие волосы, обвела скулу, задержалась на губах, приоткрывая их.       — Говоришь, прошлый хозяин не выдержал тебя?..       Берн не успел ответить, как вдруг раздалась звонкая, выверенная до точности, пощёчина. Охрана у стены тут же напряглась, но Гас коротко поднял большой палец — жест, что всё под контролем и по взаимному согласию.       И сразу, без церемоний, грубо повернул лицо Берна к себе.       — Закон номер один. Не пожелание, не правило, а закон, — быстро, чётко проговорил он. — Я — хозяин. Ты — раб. Это называется иерархия, мой хороший. Даже если это только игра, это не наши роли — суть. Как только ты забываешь об этом — усмешкой, словом, взглядом или попыткой торга, — я напоминаю.       Гас отпустил лицо Берна, и тот сразу схватился за горящую щёку, глядя на него исподлобья. Но Гас оставался невозмутимым.       — Это обязательная часть твоего приручения — её нельзя пропустить. Я за неё никогда не извиняюсь. А ты не принимаешь её за личную обиду.       — Почему? — буркнул Берн.       — Ты же не обижаешься на красный сигнал светофора за то, что не можешь перейти дорогу, — ответил Гас так, будто говорил с трёхлеткой. — Светофор просто выполняет свою работу. Ничего личного к тебе у него нет. Так и пощёчины — ничего личного. Когда я бью — я не злюсь, не расстраиваюсь, не обижаюсь, не мщу тебе. Просто корректирую твоё поведение в нашей игре.       Гас выпил колы и лениво отставил её в сторону.       — И, как ты уже понял, получаешь ты их без предупреждения. В отличие от светофора, жёлтого сигнала у нас нет. Но после — я всегда готов тебе объяснить, если ты вдруг не понял. Как сейчас.       — А если... а если ты перегнёшь? — осторожно поинтересовался Берн, уже с ужасом рисуя картинки, как хозяин может его избить.       — Я никогда не избиваю — ни кулаками, ни ногами, ни чем бы то ни было ещё. — Гас словно прочитал его мысли. — Только пощёчины. Так что перегибаю я редко. Но если перегну — извинюсь. Мне не сложно.       — А у светофора нет каких-то других сигналов?       Нет. Не было.       Раздалась вторая пощёчина — такая же звонкая, как и первая. Гас не смягчал удар, хоть нанёс его по той же, уже пылающей щеке. А рука у него была тяжёлая.       — Это за торг и за то, что ты забыл, с кем ты торгуешься. Светофор не торгуется. Он работает. Ты либо принимаешь его, либо не переходишь дорогу, если он тебе не подходит.       Гас склонился и заглянул в лицо Берна.       — Понял?       — Да, — покорно пробормотал тот.       — Хозяин, — напомнил Гас, уголки его губ дрогнули.       — Чего?       — «Да, хозяин», «нет, хозяин», «спасибо, хозяин». — Гас качал головой в такт слов. — Это закон номер два: любая твоя фраза либо начинается с «хозяин», либо заканчивается им. Каждый раз, когда ты открываешь рот, мой хороший, ты напоминаешь себе — не мне, мне это не нужно, — кто ты и кому принадлежишь.       Берн облизнул губы. Щека жгла, боль растекалась по вискам, подбородку, шее и даже отдавала в затылок. Но он терпел — из-за врождённой гордости и невыносимого упрямства.       — Если светофор работает всегда, почему он не сработал, когда я не назвал тебя «хозяином»?       И под взглядом Гаса у него вырвалось само собой:       — Хозяин...       — Светофор сработал в первый раз, когда ты решил, что мы с тобой равны. Осознанно и с усмешкой, — ровно пояснил Гас. — Сработал во второй, когда ты решил, что можешь торговаться со мной. Тоже осознанно и с надеждой. За такое наказывают. Но мы только начали. А «хозяина» ты просто забыл.       Он усмехнулся и провёл по своим волосам, растрепав их.       — Твой прошлый хозяин и правда был позорищем, раз не смог вбить тебе в голову такие базовые вещи. Но ничего страшного, мой хороший. — Гас заботливо погладил его бедро. — Это сделаю я. Мне не сложно объяснять. И напоминать тоже не сложно.       Он прищурился, рассматривая лицо Берна. Тот смутился и отвернулся, чтобы скрыть позорную щёку. Но Гас снова, не спрашивая, взял его за подбородок и повернул к себе.       — Болит?       — Нет, — соврал Берн.       Раздалась третья пощёчина. И снова Гас грубо развернул к себе Берна, не давая дёрнуться. На этот раз глаза его были не просто тяжёлые — стальные.       — За что?       — Не назвал тебя «хозяином», хозяин! — выпалил Берн.       — И это тоже. Закон номер три. Ты больше не врёшь мне. Никогда, понял? — Пальцы крепче сжали подбородок. — Светофор работает всегда. Но, к сожалению, он не знает, завязаны у пешехода глаза или нет. И если завязаны — то пользы от светофора никакой. Он думает, что выполняет свою работу честно, сохраняет жизнь, а на деле — рискует самоубийцей, который решил поиграться из-за придури или гордости.       Гас сделал паузу, давая Берну время понять смысл сказанных слов.       — Если я перегибаю, ты говоришь. Если тебе больно, ты говоришь. Если тебе страшно, ты говоришь. Если тебе плохо, ты говоришь. Если ты больше не можешь, ты говоришь. Если ты больше не хочешь, ты говоришь.       Голос звучал как ритм метронома, который вколачивался в мозг Берна.       — Не бубнишь. Не бормочешь. Не мямлишь. Не пускаешь сопли — смотришь прямо на светофор и говоришь чётко, громко и уверенно. Тогда светофор моментально останавливается. Не строй из себя героя там, где от тебя этого не требуют, — фыркнул Гас и отпустил наконец подбородок.       — Болит, хозяин, — тихо признался Берн, смотря прямо ему в глаза. — Но я в порядке.       Гас взял со столика холодную колу и приложил к его щеке.       — Значит, выберем стоп-слово и закончим на сегодня. Как хозяин и раб. Поболтаем как просто Гас и просто Берн. Я бы хотел немного узнать о тебе перед... перед нашей с тобой вечностью, — с иронией выдохнул он, сам не веря, что произносит это вслух. — Если ты никуда не спешишь, конечно.       Берн не думал ни секунды:       — Мой хороший.       Гас, удерживающий банку колы на его щеке, застыл в удивлении.       — Это моё стоп-слово, — добавил вдогонку он.       — И как же мне теперь тебя называть? — горько ухмыльнулся Гас.       — Продолжай называть. Это же моё слово.       — Моё теперь тоже. — Гас громко выдохнул носом. — Или ты думаешь, что у хозяина бесконечный ресурс?       Берн непонимающе хмыкнул, но Гас смотрел прямо и спокойно, без капли иронии. Берн почувствовал себя полным идиотом, но решился спросить:       — Ресурс не бесконечный, хозяин. Но... — Он начал теребить пальцы от волнения и почувствовал, как капли с холодной банки размазались по его щеке. — Командовать же... не сложно? Ты командуешь, а я всё делаю.       Гас приподнял бровь в скепсисе.       — Прям всё делаешь?       — Ну не всё...       — Берёшь за меня ответственность? Отвечаешь за нас обоих? Принимаешь все решения? — перечислял Гас, загибая пальцы. — Контролируешь каждую секунду моего существования, не имея возможности отвлечься? Не имеешь права поддаваться любым эмоциям и переносить реальность в игру, чтобы не навредить мне?       Увидев перед своим лицом кулак, Берн виновато потупил взгляд. Но, чтобы совсем не омрачать разговор, Гас с усмешкой протянул:       — Именно поэтому я ужасный лентяй в жизни. — Развёл он руками. — Много сплю, много сижу, много курю и ненавижу заниматься спортом. Я ненавижу даже саму идею, что мне обязательно надо заниматься спортом. И я искренне не понимаю людей, которые встают в шесть утра в выходной, чтобы побегать. Мне кажется, — Гас заговорчески понизил голос и вернул банку Берну на щёку, — они не знают, что существует кровать, тёплое одеяло и мягкая подушка.       Он легко пожал плечами и улыбнулся. Берн, следуя примеру, тоже улыбнулся. Он отклонился от банки, и Гас сразу отставил её на столик.       — Ты же умный... Придумай что-нибудь, хозяин.       — Чтобы не было путаницы. Если громко произносится «мой хороший» и сжимается кулак, — Гас на примере сжал руку, — игра заканчивается. Если нет… просто моё любимое прозвище.       Он вновь запустил пальцы в рыжие волосы, словно они тянули его магнитом, и накрутил короткую прядку.       — Понял, мой хороший?       Берн скосил взгляд на руку Гаса в своих волосах. Ему тоже хотелось сделать что-то такое. Что-то такое, чтобы...       — Я могу отрастить, если… — он запнулся. — Если тебе нравятся мои волосы, хозяин.       Пальцы Гаса замерли.       — Дар нельзя сковывать цепями. Но волосы... это не цепи. Это продолжение тела, верно? Они быстро отрастут, — начал убеждать его Берн, не видя ответной реакции: — И… их можно наматывать на кулак. Держать. Направлять. Притягивать. Как поводок.       Гас выдержал всего секунду.       — Иди сюда, зверёныш, — хрипло сказал он, положил руку на затылок Берна и притянул его к себе.       Гас поцеловал. Грубо, требовательно, прижимая Берна к себе так сильно, что тот не мог даже дёрнуться. Берн утонул в этом напоре, открывая губы шире и позволяя языку Гаса проникнуть внутрь. Гас воспользовался этим сразу, исследуя рот чертёнка с особым удовольствием.       Он играл, дразнил, выписывал круги, отступал, чтобы Берн сам потянулся за ним. И Берн тянулся — не мог не тянуться. От одной мысли, что может вытворять этот язык на других частях его тела, ему хотелось и валяться как коврик, и есть с пола как свинья.       Боже, блять, нельзя это представлять. Иначе он точно уйдёт отсюда с мокрым и вонючим пятном, которое ни за что не будет отстирывать. Это станет его трофеем. Доказательством, что этот язык действительно был в его рту: на зубах, на языке, нёбе, дёснах.       Поцелуй стал мягким, почти нежным. Напор пропал, и вдруг Гас остановился, позволяя Берну самому продолжить. Он, конечно же, продолжил: прижался, сначала жадно сминал губы Гаса, затем прикусывал и тут же зализывал. Ему хотелось показать, как сильно он хочет Гаса. Ему хотелось насытиться своим хозяином сполна.       Гас принял это с удовольствием. Дикий зверёныш, что с него взять.       — Тише-тише, — тепло усмехнулся он Берну в губы, поглаживая его по волосам. — Насладись моментом, котёночек.       Берн, не думая, подчинился и действительно стал котёнком: нежным, ласковым, почти робким. Ладони осторожно обхватили лицо Гаса, цепляясь за скулы. Он больше не кусал — только целовал, отдавая всего себя.       На лестнице показалась Кора, высматривая Берна, которого никто не вышвырнул ни через минуту, ни через две и даже не через пять. Она распахнула глаза, когда увидела этих двоих, и расстроенно цыкнула проигранной двадцатке:       — Твою мать. Ну так и знала же.       Гас ещё раз погладил Берна по волосам и отстранился первым. Большим пальцем провёл по его губам, стирая слюну, и тот готов был проклясть его за то, что у него забрали даже это.       — Я... я нравлюсь тебе? — не выдержал Берн, потому что ему нужно было это услышать. — Хозяин.       — Не нравился — я бы не согласился, мой хороший, — успокаивающе прошептал Гас. — И то, что я тебе предложил в первый раз... я не врал. Я этого хочу. И обещаю: у нас так будет. И не только так. Когда-нибудь точно будет.       Он пожал плечами, очаровательно улыбнувшись:       — Но когда — я не знаю. Точно не сейчас. Твоя дрессировка слаще.       — А когда будет, хозяин?       Берн знал, что получит за торг пощёчину. Но желание знать, когда Гас Кельнер исполнит свою фантазию, было больше, чем страх боли.       Пощёчину он получил.       — Я сказал: когда-нибудь. Этого достаточно.       И сразу же за этим Гас промурлыкал:       — Тебе пойдут длинные волосы. Но внешность твоя — и решать тебе. Мой хороший, — отчётливо сказал он и сжал руку в кулак. — А теперь... встань, пожалуйста, с моих ног. Потому что они пиздец как затекли ещё минут пять назад, Берн, — буркнул он. — А я не железный.       Берн послушно встал, чувствуя, как покалывает в онемевших икрах. Гас выдохнул с облегчением, откинув затылок на спинку кресла. Затем взял телефон, засунул его в карман треников, поправляя их в районе стояка, и тоже нехотя встал.       — И да... третьих людей у нас с тобой не будет, — бросил Гас, натягивая капюшон обратно. — Дар нельзя унижать пошлятиной.       Берн кивнул и задрал голову. Впервые оказавшись рядом с Гасом стоя, он осознал, что эта громадина выше его на целую голову.       — А ты каким спортом занимаешься? — поинтересовался Гас, когда они уже сидели в баре.       — Боксом, — выдохнул Берн и провёл пальцами по алой щеке. — И бегать люблю. По утрам.

꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏ ꘏

      Змей думает о том, как любит приличного мальчика. Любит, когда мальчик тает от ласки сегодня, а завтра — позволяет использовать своё тело так, как захочет змей. И, как ни странно, мальчик больше всего любит, когда змей без предупреждения берёт то, что принадлежит ему.       Ещё любит, когда они ложатся спать, а Берн внезапно набрасывается сверху и жадно целует. Сам раздевается, сам готовит себя, сам насаживается, сам скачет, разрешая Гасу лежать и ничего не делать.       Гас редко отказывает. Пусть его ненасытный, голодный мальчик скачет на нём сколько угодно и кончает от этого сколько угодно. Он же хочет, ему же мало их игр. А Гас не против просто лежать и любоваться, как Берн стонет, выгибает спину, запрокидывая голову.       Или когда их обоих внезапно тянет друг к другу. На кухне, на балконе, в ванной, в коридоре — во всех уголках их съёмной квартиры. И им плевать на мальчиков, змеев, хозяинов и рабов. Есть только Берн и только Гас.       Или когда Берн зовёт в совместный душ и уже там, абсолютно бесстыдно, начинает его соблазнять. Дразнит, играет, показывая новую стеклянную пробку. Признаётся, что втайне ходил с ней полдня. Предлагает вытащить, полюбоваться, как его тело растянуто и пусто. Как эта пустота приглашает быть заполненной только Гасом.       Но потом Берн резко сваливает, потому что вообще-то он просто мылся перед сном — это Гас себе чё-то там придумал «извращенское», а Берн не такой. И вообще — Берн Хаген девственник и асексуален.       Он знает: его хозяин — эстет до мозга костей и любит разглядывать его тело в любых позах и в любом состоянии. А стеклянные пробки — это вообще его слабость.       Ещё хозяин — эстет служения. Знание, что Берн уже позаботился о нём и не нужно тратить время на прелюдии и подготовку, заводит Гаса за секунды.       Но в этот раз Гас остаётся с носом и одинокой дрочкой в душе. Ну, потому что раз чуть-чуть осталось — надо доделать до конца. Не ложиться же со стояком.       Но змей запоминает всё. Змей терпеливый — он умеет ждать. На то он и змей. Неделю, две, месяц.       Поэтому когда змей внезапно приказывает мальчику взять пробку побольше и вернуть её на своё «законное место», чтобы подготовить себя, а затем час, сантиметр за сантиметром, вымыть языком его идеальное чистое тело после душа, он ликует от того, какое интересное наказание он придумал. Точнее, они придумали вместе.       Приличному мальчику запрещено доставлять змею удовольствие — только выполнять абсурдный приказ, потому что сегодня змей так захотел и это не обсуждается. Безразличное использование асексуального девственника, в котором тот будет признаваться раз за разом, что на самом деле — он самая голодная и ненасытная шлюха, будет после. Как награда. А сейчас... а сейчас приличный мальчик наказан за свою дерзость.       Мальчик за этот час полностью растворяется в своём змее, уходит в мир, где нет времени и пространства. Мир, в котором он ничего не ждёт, ни на что не надеется, ничего не требует. Мир, в который он обожает сбегать, потому что там не надо ничего решать и думать о себе — только служить змею.       Змей растворяется тоже — в своей абсолютной власти, которая сводит его с ума. У него есть тело — настоящее, живое, — добровольно принимающее любую его волю: не спрашивая, не торгуясь, не возражая. Змей знает: власть не в позе и не в месте. Власть либо есть, либо её нет. И эта власть — подарена ему любимым мальчиком, потому что он сам выбрал его.       А ещё...       Ещё Гас любит вспоминать, как «приручал» Берна — с большим терпением. Вспоминать, как долго и глупо они тянули с отношениями, прикрываясь своими ролями и странной дружбой после игр в клубе. Вспоминать, как впервые поцеловал Берна не как хозяин, а как Гас. И как предложил съехаться, потому что больше не мог расставаться по вечерам.       Теперь же Гас любит, когда Берн просыпается пораньше, чтобы побегать, и старается не шуметь — чтобы не разбудить. И вообще не будит его ещё часов пять. И любит, когда Берн возвращается с театральных курсов, восторженно рассказывая, что ему дали роль, еле прожёвывая бутерброд.       Любит, когда Берн постоянно находит что-то новое и тащит его на другой конец города, потому что «Гаса нужно насильно отрывать от всех мягких поверхностей». Тот недовольно вздыхает, пытается торговаться, но соглашается. А потом оказывается, что это «новое» и правда того стоило. Любит...       Да просто любит.       Приличный мальчик растворяется в ритме и не замечает, как рука змея снова оказывается в волосах. Как неторопливо его пальцы наматывают их себе на кулак.       И вдруг ритм прекращается, а кулак сжимается крепче — так, что костяшки почти белеют. Змей-искуситель наконец притягивает к своим губам приличного мальчика и ледяным тоном шепчет:       — Так пойдёт?       Приличный мальчик в награду нежно, долго целует змея, отдавая ему всего себя. Затем отклоняется и позволяет себе последнюю дерзость на сегодня, чтобы порадовать его.       — Вполне, — хрипло усмехается он и мгновенно получает пощёчину.