Набор гормонов

***

      Стремный повод. Было бы с чего пускать сопли.       Откровенно говоря, Майкл и сам не уверен, как оно так выходит — он вовсе не из нытиков, если вы об этом. В плане, совсем нет. Четыре года медицинской школы до самой интернатуры — это не шутки. И не сказать, чтоб Майклу хоть когда-нибудь приходилось сильно сдерживаться. Просто слезы ему не шли.       Именно так сказала бабушка, улыбаясь растерявшими в цвете губами — она, наверное, ещё тогда все знала.       Конечно, она все знала.       Жаль, мудростью бытия с Майклом так ни разу и не поделилась — кроме уловок для повседневных вещей, типа стирки одежды или готовки —, постоянно говорила - все сам. И Майкл ведь действительно старался сам. Вплоть до ее смерти, а потом оказалось, что претендующих на оставшееся после приданое не так уж и много, а все деньги, которые она кропотливо и запасливо хранила на счетах у разных банков, переходят к нему, к Майклу.       Сбережений было не слишком много — по меркам вышки —, но ровно столько, сколько могло потребоваться Майклу на первый год в учебном заведении, в который он с отчаяньем щенка-потеряшки хотел поступить.       Никогда прежде (сразу, как заимел возможность зарабатывать на жизнь самостоятельно) Майкл не брал с нее и цента.       Так что, быть может, бабушка не оставила ему и шанса — он глотал слезы всю церемонию захоронения и ещё пару часов дома, пока их совсем не осталось. Честно говоря, в тот момент Майкл был бы только рад придержаться правил Шивы и сделал бы все верно, по всем заветам, но знал — был уверен, зачитывая ее последнее письмо, неоспоримую волю.       Я хочу, чтобы ты отпустил меня, Майкл, — писала.       Вероятно, она представляла себе, что у Майкла все с этим пройдет также легко, как и когда-то было с дедушкой. Не учла: терять близких в детстве и в осознанном возрасте - вещи кардинально разные.       С тех пор Майкл отлично запомнил, каково терять близких.       С тех пор Майкл не плакал, а ещё — не сближался.       Раньше не мог и подозревать, что это происходит так легко и внезапно. Словно по щелчку, как вправить кость — Майкл не успел опомниться, как встрял по самые уши. Вернее, Робби. Так его теперь тут звали — так впопыхах назвал Он, а Робби, ну, он разве был прихотливым? Лишь бы не "эй ты" и всякое прочее.       К счастью, от доктора Эббота и намека не поступало никогда.       Всегда там, где надо, всегда вовремя, всегда со знанием. Если так подумать, то Робби сам не оставил себе путей отступления — под синдромом утёнка шел и следил только за доктором Эбботом, внимал, запоминал, учился. Что ещё ему оставалось делать? Только учиться.       Любовь в медицине - это набор гормонов. Любовь - это эндорфин, окситоцин, серотонин и дофамин.       В сущности, имел ли Робби моральное право просить о большем?       Тяжёлый период накладывается на тяжёлые времена. У Робби нет ничего, что он мог бы разменять на монету. Спрос не рождает предложение, когда предложить, по сути, нечего. Только свою обескровленную тушу и немного за счёт заведения сверху. Робби знает, как мало может дать — Робби и не пытается.       Или, вернее, он не пытался.       Или, вернее — боялся пытаться.       – Отличная работа, Робби, - хлопком по спине.       – Ты можешь продолжать, Робби, - взглядом через стол операционной.       – Иди домой, Робби, - уставшей ухмылкой после смены, и смены, и ещё одной смены.       Не вина Робби в том, что он поддался притяжению. Растворился, выпрямил спину, дрогнул телом — мозгом —, поторопился и почти раскрыл было рот, когда это случилось. Вероятно, много раз до этого и не всегда здесь — Робби мог понять, почему. Робби отлично осознавал, почему она.       Свои надежды объяснить и то было труднее.       Но разве умница и красавица Самира — разве это трудно? Нет, никогда не было, даже далёкого по смыслу слова в синонимах не отдавалось. Доктор Эббот, скорее всего, считал точно также. И Робби ни в коем случае не брался его судить.       Более того — Робби вообще не планировал об этом думать ближайшее ближайшие? ближайшую вечность       время.       Не хотел копаться, непрошено лезть в чужую личную жизнь, в которую его не звали и не предполагали приглашать. На всякий случай все равно надо было быть подальше.       Не мешаться, не гудеть в больном плече непосильным грузом.       Лучше всего в жизни Майкл делал это — не мешался.       Ни словом, ни жестом не напоминал о себе. Давился брошенными на землю неравнодушными людьми объедками и был этим доволен. Разбитое сердце в его возрасте - не новость. Что-то настолько ожидаемое, насколько и неизбежное. Погоня за светлыми, чистыми чувствами — будто такой, как Майкл, их когда-нибудь заслуживал.       Почти никто не заметил, а Самира была счастлива. И Джек, похоже, был с ней счастлив. Закрыто-открытый, он с мягкой улыбкой заверял Майкла о том, что у него все хорошо. И большего — вот того ценного и возвышенного, которое рисуют в книгах толстым слоем красно-розовой краски (почти как органы) — Майклу было не нужно.       Можно было как-то и потерпеть косые взгляд Даны на дневной смене. Реже — Адамсона.       Все действительно могло закончиться тихо и мирно. Майкл верил в это с убежденным оптимизмом и продолжал смущённо улыбаться Тринити, когда она спрашивала у него что-то об интрижках. Да нет, у меня никакого нет. И не люблю я никого, с чего ты взяла? Не пойду я на свидание с Дэннисом!       О ком постарше она, на счастье Майкла, спросить так и не догадалась.       Ещё бы кто догадался, Майкл бы тогда что застрелился бы о это явно будет твоя первая мысль когда они все узнают вторая что до крыши быстрее но тогда констатировать время смерти точно придется доктору Эбботу а этого ты не хочешь конечно ты не хочешь подлая наглая эгоистичная       точно провалился сквозь землю.       Был, кстати, на грани в момент, когда это все же всплыло. Необязательно, но до смешного очевидно — от себя не убежишь, а долго врать у Майкла никогда не получалось. Ещё с самого детства, сколько себя помнит. Замыленный воспоминаниями дедушка все говорил, что у Майкла уши краснеют — а Майкл каждый раз верил и бежал к зеркалу. Так и раскрывали.       Обычно это было так. И, как Майклу теперь казалось, так обо всем узнал и доктор Эббот.       – Послушай, - все началось неплохо. Очень даже хорошо — Майкл любил его слушать. И после того, как узнал об отношениях доктора Эббота, ни на день не переставал. -... Майкл, - или совсем-совсем плохо. Доктор Эббот (Джек, Д ж е к, ты можешь так звать его, хотя бы в своем же сознании распоряжаться чем-то) звал его "Майклом" в последний раз около семи месяцев назад, в первую Майклову рабочую ночь.       Впрочем, это ведь не прям уж что-то значило, верно?       Оказалось, что да. Оказалось, что ещё никогда за двадцать пять лет своей жизни Майкл не испытывал такого всепоглощающего стыда за то, как звучало его имя. Его ртом, Его голосом, Его уставшей, сочувствующей интонацией — ничего из этого Майклу было не надо. Майкл был бы в порядке. Если бы, если бы только не умоляю       – Ты должен забыть об этом.       Самый разумный вариант из возможных. Самый верный и правильный — у Майкла не было сомнений. И Майкл искренне хотел согласиться, вот-вот кивнуть, вот-вот улыбнуться, быть уверенным, сказать что-то вроде — я уже или, может быть вы можете положиться на меня или я несу за это ответственность, не вы. Не вы, никогда не вы.       Нам всем было бы проще, если бы это были не вы.       Верно? Верноверноверноверно. Да спасибо доктор Эббот я понял про что вы доктор Эббот я пойду я не буду я. Я вас понял.       У Майкла ведь все было так хорошо. Он был уверен, что хорошо.       Но его пациентов уже забрала утренняя смена, а Майкл все сидел по всем ублюдским регламентам и книжным клише — в последней кабинке туалета. И рыдал как школьница, словно было из-за чего. Он ведь уже смирился, отдал — чего было надо? Плохо то, что он продолжал смотреть и слушать? Плохо то, что старался быть ближе? Джек сказал — забыть, но не сказал о чем. Вернее, все подробно перечислил, одним избирательным, точным монологом, как готовился. Скорее всего, никак не рассчитывая на то, что у Майкла в это время будет звенеть в ушах.       И обязан не был — что-то высчитывать.       Никто не был, только Майкл. Только не чувствовать. И не должен был ничего просить — это наглость, это подхалимство. Жалкое пособничество такому же жалкому чувству, которого изначально не должно было быть. Порок и слабость характера.       Не тот человек, не то время и место — Джек желал ему всего того лучшего, чего не мог желать Майкл самому себе. Но он не винил, не решился бы, не осмелился. Просто нельзя было доказать и без того лучшему о том, что он — все, о чем бы Майкл мог романтично, по-юношески, явно глядя сквозь розовые очки мечтать.       Какая же, все-таки, глупость.       – Тут кто-то есть? - потерянно поинтересовался неузнаваемый голос откуда-то справа, и Майкл вытер белым рукавом мокрое и, наверняка, противно красное лицо. Нет, никого — только голод и нехватка всего. Люди редко когда получали то, чего хотели. Майкл знал — Майкл бы не хотел делиться новостью с голосом.       – Послушайте, я ищу Майкла Робинавича, его звала Тринити Сантос, интерн. Если вы-       – Я иду, - и голос ничуть не дрожал.       Действительно, какой стремный повод — реветь здесь. Мог бы найти себе и получше, хоть выдумать. Так, на будущее — чтобы оправдаться перед Тринити.       А с доктором Эбботом он как-нибудь объяснится. Может быть, тогда он уже будет женат, и все забудется само собой. Может быть, он не будет против дружбы.       А Майкл уж как-нибудь переживет. И у Майкла все будет хорошо.