Crazy in love

Он сидел за столом и писал. История. Девятнадцатый век. Промышленная революция. За окном светило солнце. На столе стояла кружка с чаем — Фаргиз принесла утром, он ещё не допил. Вчера у него была одышка, сегодня тоже было не хорошо. В кармане штанов лежал ингалятор.Всегда лежал. Шарль проверял его каждое утро — есть ли, на месте ли. Одышка приходила неожиданно. Когда нервничал. Когда пугался. Когда кто-то подходил слишком близко сзади. «Сегодня хороший день, — думал Шарль. — Солнце светит. Чай ещё тёплый. Учитель объясняет понятно. Всё хорошо. Всё нормально». Учитель стоял у доски. Потом подошёл сзади. Шарль сначала не обратил внимания. Думал, тот смотрит, что он пишет. Учитель часто так делал — заглядывал через плечо, проверял. Но сегодня что-то было не так. Он стоял слишком близко. Шарль чувствовал тепло его тела через рубашку. Слышал дыхание — ровное, спокойное, чужое. «Почему он так близко? — подумал Шарль. — Почему он не отходит? Ингалятор в кармане. Если начнётся одышка — я достану. Я успею». Грудная клетка сжалась. Начало знакомое чувство — лёгкие отказываются дышать. — Хорошо пишешь, — сказал учитель. Голос тихий, почти ласковый. — Аккуратно. — Спасибо, — сказал Шарль. Голос не дрогнул. Учитель не отошёл. Положил руку на спинку стула. Потом — на плечо Шарля. Шарль дёрнул плечом. Рука учителя не убралась — наоборот, сжалась сильнее. «Не надо, — подумал Шарль. — Убери руку. Ингалятор в кармане. Я могу достать. Но не сейчас. Я не паникую». — Не надо, — сказал Шарль вслух. Голос дрогнул. — Что не надо? — учитель улыбнулся. — Я просто проверяю, как ты сидишь. Осанка важна. Он провёл пальцем по шее Шарля — от воротника вверх, к затылку. Шарль вскочил. Стул упал с грохотом. Он отступил на шаг, потом на два. Упёрся спиной в стену. «Ингалятор, — подумал он. — Надо достать ингалятор. Сейчас. Прямо сейчас». Он сунул руку в карман. — Не трогайте меня, — сказал он. Громко. Учитель перестал улыбаться. Его лицо стало жёстким. Глаза — холодными. — Ты чего? — спросил он. — Я ничего такого… Он шагнул вперёд. — Не подходите, — сказал Шарль. Учитель подошёл. Вплотную. Прижал Шарля к стене. Рука Шарля замерла в кармане. Пальцы коснулись ингалятора — но не успели достать. «Нет, — подумал Шарль. — Только не это. Ингалятор в кармане. Я сейчас достану. Я успею». — Ты слишком много себе позволяешь, — сказал учитель тихо. — Я тебя учу. Я вкладываю в тебя знания. А ты… Он приблизил лицо к шее Шарля. Вдохнул. Шарль почувствовал его дыхание на коже. Тёплое. Влажное. Чужое. «Он дышит на меня. Ингалятор. Мне нужен ингалятор. Рука не двигается. Почему рука не двигается?» — Ты такой… свежий, — прошептал учитель. И прижался губами — к коже, к тому месту, где бьётся пульс. Шарль закричал. Но крик не успел вырваться — учитель зажал ему рот ладонью. Пальцы — сухие, горячие, с запахом табака и пота — вдавились в губы, в щёки. Шарль почувствовал кожей каждый миллиметр чужой ладони. Он не мог дышать. Не мог крикнуть. Только мычал — глухо, беспомощно. «Он зажал мне рот. Я не могу дышать. Ингалятор в кармане. Я не могу достать. Рука не двигается. Почему рука не двигается?» Другой рукой учитель схватил его за горло. Пальцы сжались — не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Шарль захрипел. Воздух не проходил. В глазах потемнело. «Он душит меня. Ингалятор. Мне нужен ингалятор. Я не могу дышать. Он целует меня. Я чувствую его язык. Мерзко. Мерзко. Ингалятор. Где ингалятор? В кармане. Но я не могу достать. Он душит меня. Я умираю». — Тихо, — сказал учитель, всё ещё дыша ему в шею. — Никто не услышит. «Никто не услышит. Макс в кабинете. Фаргиз на кухне. Я один. Я не могу крикнуть. Он зажал мне рот. Ингалятор в кармане. Я не могу достать. Я умираю». Слёзы потекли из глаз — прямо на чужую ладонь. Шарль чувствовал их — тёплые, солёные — на своей щеке, на пальцах учителя. Учитель не убрал руку. Он прижал её сильнее. — Не плачь, — прошептал он. — Всё будет хорошо. «Всё будет хорошо? Он душит меня. Он целует меня в шею. Он зажал мне рот. Я не могу дышать. Ингалятор в кармане. А я не могу его достать. Всё будет хорошо?» Он захотел вырваться. Дёрнулся. Учитель сжал пальцы на горле сильнее. — Не вырывайся, — сказал он. — Будет только хуже. «Я умру. Он меня убьёт. И никто не узнает. Ингалятор. Ингалятор. Ингалятор». Учитель отпустил горло. Шарль судорожно вдохнул — воздух ворвался в лёгкие, обжёг горло. И в этот же момент учитель рванул воротник его рубашки. Пуговицы отлетели. Шарль услышал, как они ударились о стену, как покатились по полу — звонкие, жалкие. Рубашка треснула по шву — открылась грудь, плечо. Холодный воздух коснулся кожи. «Моя рубашка. Он рвёт мою рубашку. Ту, которую я берёг. Ту, которую надел на день рождения Макса. Ингалятор. Мне нужен ингалятор. Я не могу дышать». — Какая красивая рубашка, — сказал учитель. — Дорогая. Ты её для кого-то надевал? Он рванул снова. Ткань затрещала — рукав отделился от ворота, повис на одной нитке. «Он рвёт её. Как меня. Он рвёт меня». Внутри что-то щёлкнуло. Отчаяние перешло в ярость. Страх — в ненависть. Рядом на столе стояла кружка с чаем. Фаргиз принесла утром. Керамическая. Белая. С синим ободком. Шарль схватил её. Не глядя. Не целясь. Просто — замахнулся и ударил. Кружка попала учителю в висок. Глина треснула. Чай разлетелся — по лицу, по одежде, по стене. Учитель охнул, отпустил Шарля, схватился за голову. Рука, которая зажимала рот, упала. Шарль вдохнул — полной грудью, свободно. Рука нащупала ингалятор в кармане. Достала. Поднесла ко рту. Нажал. Один вдох. Второй. Лёгкие раскрылись. Он рванул к двери. Он вылетел в коридор и побежал. Ноги не слушались — спотыкались, скользили по паркету. Рубашка развевалась за спиной — открытая спина, голая лопатка. Холодно. Страшно. Свободно. Ингалятор он зажал в кулаке. Не выпускал. «Беги, — думал он. — Беги. Не останавливайся. Он догонит. Он сильнее. Он догонит и…» Сзади — шаги. Тяжёлые, быстрые. Учитель догонял. — Стой! — крикнул он. — Стой, кому сказал! «Не останавливайся». Лестница. Шарль уже на верхней ступеньке. Ещё немного — и он будет внизу. Там — дверь. Там — выход. Там — Макс. Он не успел. Учитель схватил его за воротник. Пальцы вцепились в ткань — в ту самую, молочную, которая держалась на одной нитке. — Стой, — повторил учитель. — Я сказал, стой. Шарль рванулся. Ткань не выдержала — рубашка разорвалась окончательно. Шарль потерял равновесие. И покатился. Первая ступень ударила в спину. Вторая — в рёбра. Третья — в голову. Ингалятор вылетел из руки. Покатился вниз. Шарль видел, как он исчезает в темноте. «Ингалятор, — подумал он. — Мой ингалятор. Я умру без него». Он пытался уцепиться за перила — не смог. Пальцы скользили по дереву. Ударился плечом о стену, перевернулся, снова ударился. «Когда это закончится? Когда?» Последняя ступень. Он упал на пол. Замер. Перед глазами всё плыло. Потолок. Люстра. Где-то далеко — голоса. Или нет. Может, показалось. Шарль лежал на полу, раскинув руки. Рубашка висела на нём клочьями. Белая ткань, которая когда-то пахла лавандой, теперь была в пыли, в пятнах, разорвана от ворота до подола. Ингалятор лежал в двух шагах. Шарль потянулся — не достал. «Ингалятор, — думал он. — Мне нужен ингалятор. Я сейчас задохнусь». Но одышка не приходила. Странно. Страх был такой сильный, что лёгкие, наоборот, раскрылись. Шарль сжался. Обхватил себя руками — но руки ложились на голую кожу. Рубашка не закрывала ничего. «Я голый, — подумал он. — Почти голый. Он видел меня. Трогал. Душил. Целовал в шею. Зажимал мне рот. А я не мог достать ингалятор. Я не мог крикнуть. Я не мог ничего». Слёзы потекли сами. Он не вытирал их — не мог. Руки не слушались. Всё тело дрожало — крупной, судорожной дрожью. «Я грязный, — подумал Шарль. — Он сделал меня грязным. Макс увидит и… что Макс подумает?» Мысли метались, перебивали друг друга, накладывались одна на другую. «Макс подумает, что я сам хотел. Что я не кричал. Не вырывался. Замер. Позволил. Он подумает — я замер, значит, мне понравилось. Значит, я хотел. Значит, я сам виноват». Слёзы текли по щекам. «Я виноват. Я сам виноват. Я не закричал. Я не вырвался. Я замер. Я позволил. Я хотел. Нет, не хотел. Не хотел. Но он подумает, что хотел. Все подумают, что хотел. Я грязный. Я всегда был грязным. А теперь я ещё и виноватый». Он не слышал, как открылась дверь. Не видел, как вошли Макс и Келли. Он лежал на полу, сжавшись, и плакал. И думал: «Макс увидит меня таким и подумает: "Он сам этого хотел". Он отвернётся. Уйдёт. Как все». Они вернулись с прогулки — обсуждали какие-то дела, Келли что-то рассказывала, Макс кивал. Он не слышал её. Думал о контракте. О завтрашней встрече. О том, что надо позвонить юристу. Потом он увидел Шарля. Мир остановился. Шарль лежал на полу. В разорванной рубашке. Клочья молочной ткани свисали с плеч, открывая голую кожу. На скуле — синяк. Багровый. Свежий. На шее — красные следы. Пять отпечатков пальцев. Кто-то душил его. «Что это? — подумал Макс. — Что здесь произошло? Шарль… Боже, Шарль. Его рубашка. Та самая. Молочная. Он её берёг. Она висела клочьями. Синяк на скуле. Следы на шее. Чьи следы?» Он поднял глаза на учителя. Увидел кровь на виске. Увидел оторванный рукав в его руке. «Он. Это он сделал. Он трогал Шарля. Душил. Я убью его. Я сейчас…» Он сделал шаг вперёд. Кулаки сжались. Внутри всё кипело — ярость, ненависть, желание рвать, бить, уничтожить. Но Шарль всхлипнул. Макс остановился. «Сначала Шарль. Потом — он». — Схвати его, — сказал Макс Келли. Голос был спокойным. Холодным. Он сам удивился этому спокойствию. Внутри всё кричало, но голос звучал ровно. — Не дай уйти. Келли рванула наверх. Она не думала. Не размышляла. Не задавала вопросов. Она видела Шарля на полу — почти голого, в царапинах, в слезах. Видела синяк на скуле. Видела красные следы на шее — пять отпечатков пальцев. «Ты тронул его, — подумала Келли. — Ты тронул моего брата». Она вспомнила, как Шарль впервые появился в доме. Робкий. Испуганный. С огромными глазами. Она тогда подумала: «Его надо защищать». И защищала. Всегда. От чужих. От обид. От прошлого, которое не отпускало. «А я не смогла. Я была не здесь. Я уехала. На два дня. Всего на два дня. И он…» Она не договорила. Не могла. Учитель попятился. Увидел её лицо — и испугался. — Я ничего… — Заткнись, — сказала Келли. Она схватила его за запястье. Не просто схватила — вцепилась. Пальцами — в сустав. Резко. Профессионально. «Я знаю, куда нажать. Я знаю, как сделать больно. Я хочу, чтобы тебе было больно. Я хочу, чтобы ты закричал. Чтобы ты почувствовал часть того, что чувствует он». Учитель дёрнулся. Келли сжала сильнее. «Ты слышишь, как он плачет? Он плачет там, внизу. Потому что ты сделал с ним что-то. Я не знаю, что. Я боюсь узнавать. Но я вижу его лицо. Я вижу его сломанные глаза. Я никогда не видела его таким. Даже когда он только пришёл — испуганный, затравленный — он не был таким. Ты сломал его. Ты». Она сделала короткое, жёсткое движение — рванула его руку вверх и в сторону. Хруст. Учитель закричал. — Вывихнула, — спокойно сказала Келли. — Сидеть. Хуже будет. Она толкнула его на пол. «Я хотела сломать, — думала она. — Я хотела, чтобы он сломался. Чтобы он почувствовал боль. Хотя бы часть того, что чувствует Шарль. Но Макс сказал — ждать полицию. Я жду». — Сидеть, — повторила она. — Ждать. Макс опустился на корточки перед Шарлем. — Шарль, — позвал он. — Ты меня слышишь? Шарль поднял голову. Глаза красные, опухшие. Губы дрожат. Он смотрел на Макса — и не узнавал. Или узнавал, но боялся поверить. «Он смотрит на меня, — подумал Шарль. — Он видит. Он знает. Он подумает, что я сам виноват». — Я… я ударил его, — сказал Шарль. Голос ломкий, чужой. — Кружкой. Я ударил его кружкой. — Хорошо, — сказал Макс. — Ты молодец. «Молодец? — подумал Макс. — Какой он молодец? Он ударил человека. Он защищался. Но он смотрит на меня так, будто… будто он сам виноват. Будто это он сделал что-то плохое». Макс снял пиджак и накинул Шарлю на плечи. Пиджак был слишком большой — Шарль утонул в нём. Стал маленьким. Испуганным. Похожим на ребёнка. «Я обещал защищать его, — подумал Макс. — Я сказал, что он в безопасности. Я привёл этого человека в дом. Я доверил ему Шарля. Я». И в этот момент край разорванной рубашки сполз ниже. Открылось плечо. Голое. Бледное. Макс увидел шрамы. Старые. Белёсые. Одни — тонкие, как нитки. Другие — широкие, неровные. Они тянулись от плеча к лопатке, пересекались, накладывались друг на друга. «Что это? — подумал Макс. — Это не от сегодня. Это давно. Очень давно. Кто? Кто сделал это с ним? Когда?» Он вспомнил. Гримёрную. Шарль примерял костюм. Макс хотел зайти помочь. Шарль сказал: «Не надо, я сам». Макс тогда не понял. Подумал — стесняется. «Он прятал их, — подумал Макс. — Он прятал эти шрамы. Боялся, что я увижу. Боялся, что я отвернусь. А я… я даже не знал». Шарль перехватил его взгляд. Дёрнул плечом. Натянул пиджак. Спрятал шрамы. — Не смотрите, — сказал он. Голос испуганный. — Пожалуйста, не смотрите. «Он увидел, — подумал Шарль. — Он увидел шрамы. Теперь он знает. Теперь он точно отвернётся. Подумает, что я урод. Что я грязный. Что я сам виноват». Макс поднял глаза. Посмотрел на лицо Шарля. На его красные глаза. На дрожащие губы. На красные следы на шее — те, что от пальцев учителя. — Не буду, — сказал Макс. — Я не буду смотреть. «Я не буду смотреть на шрамы, — подумал Макс. — Я буду смотреть на тебя. Только на тебя». — Пойдём наверх, — сказал он. — Я помогу тебе. Он помог Шарлю встать. Шарль шатался — Макс поддержал его под локоть. Через ткань пиджака. Не касаясь кожи. «Не касаться, — думал Макс. — Он и так натерпелся чужих рук. Не трогать. Не делать больно. Не напоминать». — Вызови полицию, — сказал Макс Келли. — И посади его в гостиной. Ждите. Келли кивнула. Толкнула учителя в сторону лестницы. — Пошли, — сказала она. — Шевелись. Макс и Шарль пошли наверх. Медленно. Шарль дрожал. Макс чувствовал эту дрожь — через пиджак, через рукав, через всё. «Что он сделал с тобой? — думал Макс. — Что я должен спросить? Можно ли спрашивать? Боюсь узнать. Боюсь, что если узнаю — не смогу сдержаться. Пойду и убью его. Прямо сейчас». Он посмотрел на Шарля. На его бледное лицо. На красные полосы на шее. «Прости меня, — подумал Макс. — Я не уберёг. Я обещал защищать — и не уберёг. Прости». Макс шёл рядом, держал Шарля под локоть — легко, почти невесомо, через ткань пиджака. Боялся сжать сильнее. Боялся, что Шарль почувствует чужое прикосновение и сломается. Шарль не чувствовал ничего. Только пустоту. И страх. На верхней площадке он остановился. Макс остановился рядом. Шарль смотрел на ступени, с которых скатился. Там, внизу, остались клочья его рубашки. Там осталась его кровь — может, не на камнях, но внутри. Навсегда. «Я катился по этим ступеням, — подумал он. — Он толкнул меня. Или я сам упал? Я не помню. Я ничего не помню. Только его руки. Его губы. Его дыхание». Он перевёл взгляд на свои руки. Они дрожали. Пальцы не слушались. Ногти были грязными — под ними запеклась кровь. Чья? Учителя? Его собственная? Он не помнил. — Я не могу, — сказал он. — Я не могу больше. Голос был чужой. Сломанный. Не его. Он начал дышать слишком часто. Грудь ходила ходуном, как кузнечные мехи. Глаза стали стеклянными. Комната поплыла. Стены сжались. «Я задыхаюсь, — подумал он. — Он снова душит меня. Он здесь. Он в комнате. Ингалятор. Где ингалятор? Я потерял его. Он покатился по лестнице. Я не могу дышать». Он оглянулся. Никого. Только Макс. Но страх был внутри. Он рос, заполнял грудь, поднимался к горлу, душил его — сильнее, чем учитель. — Шарль, — позвал Макс. — Шарль, посмотри на меня. Шарль не слышал. Он прижался спиной к стене. Сполз на пол. Сжался. Подтянул колени к груди. Стал маленьким. Очень маленьким. А потом начал тереть себя. Сначала шею. Там, где красные следы от пальцев учителя. Пальцы вцепились в кожу, ногти заскребли — до красноты, до белых полос. Он тёр и тёр, как будто хотел содрать чужое прикосновение вместе с кожей. — Я грязный, — бормотал он. — Я грязный. Я чувствую его. Он везде. «Смыть, — думал Шарль. — Смыть. Убрать. Его губы. Его пальцы. Его дыхание. Я не хочу это чувствовать. Ингалятор. Мне нужен ингалятор. Я не могу дышать. Но ингалятора нет. Я потерял его». Макс замер. Он не знал, что делать. Не знал, можно ли трогать. Не знал, можно ли остановить. — Шарль, — сказал он. — Не надо. Пожалуйста. «Что я делаю? — думал Макс. — Я стою и смотрю, как он царапает себя. Как он ранит себя. Я должен остановить его. Но если я возьму его за руки — он испугается. Он подумает, что я… что я тоже…» Шарль не слышал. Он царапал плечи, грудь — там, где пиджак разошёлся. Ногти оставлявали красные следы — поверх старых шрамов, которые Макс видел внизу. Поверх старой боли, о которой Макс не знал. — Уберите это, — шептал он. — Уберите. Я не хочу это чувствовать. «Я не могу дышать, — думал Шарль. — Ингалятор потерян. Я умру. Я задохнусь здесь, на полу, а он будет смотреть. Он будет смотреть, как я умираю». Потом слёзы. Не тихие, как раньше. Громкие. Навзрыд. Они вырывались из груди, сотрясали всё тело. Он закрыл лицо руками, но слёзы текли сквозь пальцы. — Не смотрите на меня, — сказал он. — Пожалуйста, не смотрите. — Шарль… — Вы видели, — прошептал Шарль. — Вы видели меня таким. Почти голым. Синяки. Следы. Шрамы. Вам должно быть противно. «Они смотрят, — думал он. — Они видят меня. Грязного. Отвратительного. Урода. Они не могут на меня смотреть без отвращения. Макс увидел шрамы. Теперь он знает. Теперь он точно отвернётся». Макс сел на пол рядом. Не касаясь. Отвернулся. Не смотрел на голое плечо, на красные полосы, на шрамы. Смотрел в стену. — Мне не противно, — сказал Макс. — Мне больно. Потому что тебе больно. «Он говорит «мне больно», — подумал Шарль. — Но он не знает. Он не чувствует то, что чувствую я. Чужие губы на шее. Чужие пальцы на горле. Чужая ладонь на рте. Это не смывается. Это не уходит. И ингалятор потерян. Я не могу дышать». — Вы не можете помочь, — прошептал Шарль. — Вы не можете сделать меня чистым. — Ты уже чистый, — сказал Макс. — Это он грязный. Только он. Шарль поднял голову. Глаза красные, опухшие. — Вы так говорите, — сказал он. — Но вы не верите. Никто не верит. Все видят грязь. — Я вижу тебя, — сказал Макс. — Только тебя. Не его. Шарль покачал головой. «Он говорит, что видит меня, — подумал Шарль. — Но он не знает, кто я. Он не знает, что я урод. Что меня били. Что меня трогали. Что я грязный. Он не знает ничего». Они сидели так. Макс — на полу, отвернувшись. Шарль — сжавшись, обхватив себя руками. Тишина. Только дыхание — частое, неровное. И всхлипы, которые постепенно затихали. — Я хочу лечь, — сказал Шарль. — Можно я лягу? — Конечно, — сказал Макс. Он помог Шарлю встать. Шарль шатался — Макс поддержал его. Теперь — касаясь. Через пиджак. Осторожно. Они пошли в комнату. Шарль не оглядывался. Макс вёл его. Макс закрыл дверь. Сказал: «Я буду за дверью». Шарль не ответил. Он остался один. Сидел на кровати. Смотрел на свои руки. На красные полосы. На грязь под ногтями. «Я грязный, — думал он. — Я всегда был грязным. Просто забыл об этом. А он напомнил. Теперь я не смогу забыть. Никогда». Он встал. Ноги дрожали. Прошёл в ванную. Открыл душ. Вода хлынула — горячая, почти кипяток. Пар поднялся к потолку. Шарль снял с себя всё, что осталось от рубашки. Снял штаны. Остался голым. Посмотрел на себя в зеркало. На шее — красные следы от пальцев. На плечах и груди — свежие царапины, которые он сам себе оставил. А под ними — старые шрамы. Белёсые. Уродливые. «Урод, — подумал он. — Ты всегда был уродом. А теперь ты ещё и грязный. И ингалятор потерян. Ты даже дышать нормально не можешь». Он залез под душ. Горячая вода обожгла кожу. Но Шарлю было всё равно. Он тёр свои руки, шею. Вода обжигала растертую кожу. Кожа шипела. Он продолжал тереть. Шею. Руки. Грудь. Гелем для душа. Потом снова просто водой. «Смыть, — думал он. — Смыть всё. Его дыхание. Его губы. Его пальцы. Его ладонь на моём рте. Смыть шрамы. Смыть себя. Стать чистым. Стать никем». Он тёр шрамы. Старые, белые. Хотел стереть их. Содрать. Уничтожить. «Почему он не смывается? Почему я всё ещё чувствую? Почему я всё ещё вижу эти шрамы? Почему они не исчезают?» Он плакал. Плакал на всю ванную. Ему было мерзко. Мерзко от прикосновений. Мерзко от своего тела. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в этой горячей воде. Стать паром. Улететь в форточку. «Я хочу исчезнуть. Я хочу, чтобы меня не было. Чтобы я никогда не выходил из дома. Чтобы никто никогда не трогал меня. Чтобы никто никогда не видел мои шрамы». Пока стёкла в комнате не запотели, Шарль пробыл там. Потом он выключил воду. Вытерся. Надел огромный и длинный банный халат — Макса. Он пах Максом. Кофе. Кожей. Безопасностью. «Безопасность, — подумал Шарль. — Её не существует. Он думает, что я в безопасности. А я нет. Я никогда не буду в безопасности. Моё тело — враг. Оно всегда было врагом». Шарль сел на кровать и просто стал смотреть в окно. Макс уже был в комнате. «Я хочу, чтобы этого всего не было, — думал он. — Хочу быть обычным, чистым, а не заляпанным действиями этого мужчины. Хочу, чтобы Макс не видел мои шрамы. Хочу, чтобы он не знал, какой я урод». Тело пробила дрожь. Оно помнило. Как и мозг. «Теперь я для всех грязный, — думал он. — Я отвратителен. Макс видел шрамы. Теперь он знает. Теперь он отвернётся. Уйдёт. Как все». Макс помог Шарлю дойти до комнаты. Шарль сел на кровать. Халат сполз с плеча, открывая шрамы. Он не поправил. — Я буду здесь, — сказал Макс. — В кресле. Или на полу. Шарль поднял голову. Посмотрел на него. — Уйдите, — сказал он. Голос ровный. Пустой. Макс замер. — Я хочу побыть один, — сказал Шарль. «Я не могу, чтобы он был рядом, — подумал Шарль. — Он увидит меня. Он будет смотреть. Он будет видеть шрамы. Он будет думать, что я урод. Что я грязный. Что я сам виноват. Лучше я буду один. Один — безопасно». — Шарль… — Пожалуйста. Макс смотрел на него. На бледное лицо. На красные полосы на шее. На шрамы, которые виднелись из-под воротника халата. «Он прогоняет меня, — подумал Макс. — Он не хочет, чтобы я был рядом. Боится? Стыдится? Думает, что я отвернусь?» — Хорошо, — сказал Макс. — Я буду в коридоре. Если я понадоблюсь — позови. Шарль не ответил. Макс вышел. Закрыл дверь. Прислонился к косяку. Остался стоять в коридоре. «Я буду здесь, — подумал Макс. — Я буду ждать. Сколько нужно. Он позовёт. Я знаю, он позовёт». Дверь за крылась. Щёлкнул замок. Шарль остался один. Он сидел на кровати, поджав ноги, в огромном халате. Халат пах Максом. Кофе. Кожей. Безопасностью. Шарль ненавидел этот запах. Потому что он напоминал о том, чего у него больше нет. Безопасности. Никогда не было. И не будет. Он смотрел на дверь. «Макс там, — думал он. — Сидит в коридоре. Ждёт. Думает, что я позову. Но я не позову. Я не могу. Если он войдёт — он увидит меня. Увидит шрамы. Увидит, какой я грязный. Увидит, какой я урод. Он отвернётся. Уйдёт. Как все». Он провёл пальцами по шее. Кожа горела. Красные полосы от ногтей — его собственных — вздулись, стали багровыми. «Я царапал себя, — думал он. — Он видел. Он видел, как я царапаю себя. Как ненормальный. Теперь он знает. Он знает, что я ненормальный. Что я псих. Что я сам себя режу. Он подумает, что я сумасшедший. Что я опасен. Он будет бояться меня». Прошло два дня. Макс спустился вниз. Не потому, что устал сидеть в коридоре. Потому что Келли позвала. Сказала: «Спустись. Выпей чай. Ты не ел два дня». Он спустился. Сел на диван. Сидел прямо, глядя в одну точку. Келли поставила перед ним чашку. Чай остыл. Макс не пил. — Он не выходит, — сказал Макс. — Знаю, — сказала Келли. — Не ест. Не пьёт. Не говорит. — Знаю. Макс поднял голову. Посмотрел на неё. — Ты видела его лицо? Когда он смотрел на меня? Он боится. Не учителя — меня. Он боится, что я отвернусь. «И он прав, — подумал Макс. — Я не отвернулся. Но я мог. Я мог испугаться. Я мог подумать, что он… что он сам…» Он не договорил. Даже в мыслях. — Он боится, что ты увидишь в нём грязь, — сказала Келли. — Он думает, что ты подумаешь, будто он сам виноват. Что он хотел. Что позволил. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю его, — сказала Келли. — Он всегда так думает. Всегда. Даже когда его били. Он думал, что сам заслужил. «Его били, — подумал Макс. — Я видел шрамы. Я знаю. Но я не знал, что он думал, что заслужил. Боже». — Что мне делать? — спросил Макс. — Ждать, — сказала Келли. — Просто ждать. Она помолчала. — И слушать. Если позовёт — идти. Если нет — не лезть. — А если не позовёт? Келли не ответила. Прошло три часа. Келли сидела на диване, сжав руки. Смотрела на лестницу. Там, наверху, был Шарль. «Я не смогла его защитить, — думала она. — Я уехала. На два дня. Всего на два дня. И он…» Она вспомнила, как вбежала в дом. Как увидела его на полу. Почти голого. В царапинах. В слезах. Как он дрожал. Как смотрел на неё — и не узнавал. «Он не узнавал меня. Он смотрел на меня как на чужую. Как на врага. Потому что его научили, что все — враги. Что никто не поможет. Что он один». Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. «Я вывихнула руку этому ублюдку. Хотела сломать. Хотела убить. Но он жив. Он сидит в участке. Даёт показания. А Шарль там, наверху, один. И я не могу к нему войти. Потому что он не пускает. Потому что я должна уважать его границы. Потому что если я ворвусь — он сломается окончательно». Она посмотрела на Макса. «Он тоже не знает, что делать. Он сидит и смотрит в пол. Он винит себя. Он нанял этого учителя. Он привёл его в дом. Он думает, что это его вина. Но это не его вина. Это ничья вина. Кроме того ублюдка. Макс сидел на диване, сжимая чашку с остывшим чаем. Не пил. Смотрел на лестницу. «Он там, — думал Макс. — Наверху. Один. Не ест. Не пьёт. Не говорит. Я сидел в коридоре два дня. Слушал. Иногда — всхлип. Иногда — частое дыхание. Одышка. Он задыхался, а я не мог войти. Потому что он сказал — один». Он вспомнил, как Шарль смотрел на него. Как сказал: «Не смотрите на меня. Пожалуйста, не смотрите». «Он боится моего взгляда, — думал Макс. — Он думает, что я вижу в нём грязь. Что я вижу шрамы. Что я вижу урода. А я вижу его. Только его. Испуганного. Сломанного. Но не грязного. Никогда не грязного». Он поставил чашку на стол. «Я должен был защитить его. Я обещал. Я сказал: "Ты в безопасности". А сам привёл в дом этого человека. Я доверил ему Шарля. Я оставил их наедине. На два часа. Всего на два часа. И этого хватило». Он закрыл лицо руками. — Ты как? — спросила Келли. — Я нанял его, — сказал Макс. Голос сухой, сломанный. — Я привёл этого человека в дом. Я доверил ему Шарля. Это я виноват. — Ты не знал. — Я должен был знать. «Я должен был знать, — думал Макс. — Я должен был проверить. Я должен был спросить у Ландо. У Оскара. У кого угодно. Я должен был… Но я не знал. Я не знал. И теперь Шарль там, наверху, один. И я ничего не могу сделать». — Мы ничего не можем сделать, — сказала Келли. — Только ждать. Макс кивнул. Они сидели в гостиной. Ждали. Ночью макс поднялся и сел, не спал,просто ждал. Келли не спала. Она сидела в гостиной, укутавшись в плед. Смотрела на лестницу. Там, наверху, горел свет. Шарль не спал. Или спал, но с открытыми глазами. Она не знала. «Я должна быть сильной, — думала она. — Ради него. Ради Макса. Кто-то должен быть сильным. Макс сломан. Он винит себя. Он не спит. Не ест. Он сидит в коридоре и слушает. А я должна держаться». Она вспомнила, как вывихнула руку учителю. Хруст. Крик. Она не пожалела. Ни на секунду. «Я хотела сделать больнее, — думала она. — Я хотела, чтобы он закричал громче. Чтобы он запомнил эту боль. Чтобы он боялся. Чтобы он знал: если он тронет Шарля ещё раз — я убью его. Не полиция. Я». Она сжала кулаки. «Но Шарль не знает этого. Он не знает, что я вывихнула ему руку. Он не знает, что я готова убить за него. Он думает, что я смотрю на него и вижу грязь. А я вижу своего брата. Своего младшего брата, которого не смогла защитить». Она закрыла глаза. «Я не смогла защитить его. Я была не здесь. Я уехала. На два дня. Всего на два дня. И он…» Слёзы потекли сами. Она вытерла их рукавом. «Я не имею права плакать. Я должна быть сильной. Ради него. Ради Макса. Я должна держаться». Она сидела в темноте. Слушала тишину. На следующее утро, Фаргиз принесла еду. Шарль слышал её шаги. Слышал, как она поставила тарелку на столик у двери. Слышал, как сказала: «Молодой господин, завтрак». «Завтрак, — подумал Шарль. — Каша. Фаргиз старалась. Масло положила. Может, мёд. Я должен есть. Но я не могу. Горло сжалось. Как тогда. Когда он душил меня. Я чувствую его пальцы до сих пор. Они сжимаются, когда я пытаюсь глотнуть». Он не пошевелился. Через час Фаргиз забрала тарелку. Шарль не посмотрел на неё. Слышал, как она вздохнула. «Она вздыхает, — подумал Шарль. — Ей жалко меня. Все меня жалеют. Макс. Келли. Фаргиз. Они смотрят на меня и видят жалкого, грязного, сломанного. Я не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу, чтобы меня оставили в покое». Келли постучала. — Шарль, это я. Келли. Я поставлю бульон у двери. Ты должен выпить хотя бы немного. Шарль сидел на кровати. Смотрел на дверь. «Келли, — подумал он. — Она пришла. Она тоже хочет помочь. Она смотрит на меня и видит… что она видит? Жалость? Отвращение? Она знает, что я грязный. Она знает, что я урод. Она видела шрамы. Она была там. Она видела». — Шарль, пожалуйста, — сказала Келли. «Пожалуйста, — повторил про себя Шарль. — Она говорит «пожалуйста». Как будто я могу. Как будто я могу просто взять и выпить. Но я не могу. Я не могу даже подойти к двери. Я не могу встать с кровати. Моё тело не слушается. Оно чужое. Он сделал его чужим». Он слышал, как она поставила тарелку. Как села на пол рядом с Максом. Как они заговорили — тихо, чтобы он не слышал. Но он слышал. «Они говорят обо мне, — думал Шарль. — Они не знают, что делать. Я слышу в их голосах… страх. Они боятся за меня. Но они не понимают. Они не знают, как это — когда чужие губы на твоей шее. Когда ты не можешь крикнуть. Когда ты думаешь, что умрёшь. Когда ингалятор теряется, а ты не можешь дышать». Ночью пришла одышка. Шарль лежал на кровати. Не спал. Смотрел в потолок. Грудная клетка сжалась. Лёгкие отказывались дышать. «Ингалятор, — подумал он. — Мне нужен ингалятор. Но я потерял его. Он покатился по лестнице. Я не могу дышать. Я сейчас задохнусь». Он сел на кровати. Схватился за горло. Дышал — часто, хрипло. «Макс за дверью. Я могу позвать. Он услышит. Он придёт. Он поможет. Но если он войдёт — он увидит меня. Увидит, как я задыхаюсь. Увидит, какой я слабый. Увидит шрамы. Он подумает, что я жалкий. Что я ничтожество. Что я сам виноват». Он не позвал. Сидел, задыхаясь, сжимая край халата. «Я умру, — подумал он. — Я задохнусь. Один. В этой комнате. Никто не придёт. Макс за дверью — но он не войдёт, потому что я не позвал. Я умру, а он будет сидеть в коридоре и ждать. И не узнает, что я умер, пока не станет слишком поздно». Через несколько минут — ему показалось, что прошла вечность — дыхание выровнялось. Шарль выдохнул. Лёг обратно. «Я не позвал, — подумал он. — Я мог позвать. Он бы пришёл. Он сказал — позови. Но я не позвал. Потому что… потому что я не хочу, чтобы он видел меня таким. Слабым. Грязным. Уродом. Я не хочу, чтобы он знал. Лучше я умру один, чем он увидит меня таким». Четвертый день. Шарль не выходил из комнаты. Не ел. Только чуть чуть пил воду.Только смотрел в окно. Макс сидел в коридоре. Прислонился к стене. Не спал уже нескольклько ночей нормально. Глаза красные, опухшие. В голове — пустота. Только одна мысль: «Я не знаю, что делать». Ночь. В комнате темно. Только луна светит в окно — бледная, холодная, равнодушная. Шарль лежит на кровати, свернувшись калачиком, в огромном халате. Волосы ещё мокрые после душа. Он снова обтирал себя.Щёки мокрые от слёз, которые высохли и оставили солёные дорожки. Макс сидит в коридоре. Прислонился к стене. Не спит. Слушает тишину. Шарль проваливается в сон неожиданно. Тело просто отключается — не выдерживает. Веки тяжелеют. Дыхание становится глубже. И сразу — темнота. Он снова в учебной комнате. Стол. Книги. Тетрадь, открытая на середине. Ручка рядом. Свет жёлтый, больной — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать. Шарль сидит за столом. Пытается пошевелиться — не может. Тело не слушается. Руки прижаты к столу невидимой силой. Ноги не двигаются. «Нет, — думает он. — Только не это. Только не снова». Сзади — шаги. Тихие. Медленные. Шарль знает, кто это. Он хочет закричать — не может. Голос пропал. Только хрип вырывается из горла — слабый, жалкий. — Тшш, — слышит он за спиной. — Не бойся. Учитель подходит сзади. Шарль чувствует его приближение — тепло тела, запах пота и дешёвого одеколона. Волосы на затылке встают дыбом. — Ты так хорошо пишешь, — говорит учитель. Голос тихий, почти ласковый. — Всегда стараешься. Молодец. Он кладёт руку на плечо Шарля. Шарль чувствует каждый палец. Пять точек. Горячих. Липких. Они сжимаются. — Не надо, — хочет сказать Шарль. Но не может. Только хрипит. Учитель наклоняется. Шарль чувствует его дыхание на шее — тёплое, влажное, чужое. — Ты так хорошо пахнешь, — говорит учитель. Он прижимается губами к шее Шарля. Шарль чувствует это. Влажные губы. Язык. Он хочет закричать — не может. Хочет оттолкнуть — руки не двигаются. «Ингалятор, — думает он. — Где ингалятор? Мне нужен ингалятор. Я не могу дышать». Учитель сжимает пальцы на его горле. — Ты никуда не денешься, — шепчет он. — Ты мой. Шарль задыхается. В глазах темнеет. Он слышит, как трещит ткань — рубашка. Учитель рвёт её. Пуговицы отлетают. Шарль чувствует холодный воздух на голой груди. «Он трогает меня, — думает Шарль. — Он целует меня. Я не могу дышать. Ингалятор потерян. Я умираю». Он хочет крикнуть. Позвать на помощь. Позвать Макса. Но не может. Горло сжато. Лёгкие пусты. — Не плачь, — шепчет учитель. — Всё хорошо. Шарль плачет. Слёзы текут по щекам. «Я умру, — думает он. — Я умру здесь, во сне. И никто не узнает. Макс за дверью — но он не войдёт, потому что я не позвал. Я умру, а он будет ждать». Учитель сжимает пальцы на горле сильнее. Шарль не может дышать. В глазах — темнота. И в этой темноте — он просыпается. Крик. Шарль сел на кровати с криком. Не громким — сорванным, хриплым. Он задыхался. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Он царапал шею — там, где во сне учитель целовал. Ногти оставляли красные полосы. — Нет, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста. Не надо. Макс вскочил. Он сидел в коридоре. Услышал крик. Не раздумывал. Не стучал. Толкнул дверь. Она не была заперта. Он ворвался в комнату. Шарль сидел на кровати. Глаза безумные, мокрые. Он не узнавал Макса. Не видел его. Он царапал шею — снова, снова, снова. Красные полосы становились глубже. — Уберите руки, — шептал он. — Уберите. Я не хочу. Макс сел на край кровати. Не касался. — Шарль, — позвал он. — Шарль, это я. Макс. Ты в своей комнате. Ты в безопасности. Шарль не слышал. Дышал часто. Хрипло. Царапал шею. — Дыши со мной, — сказал Макс. — Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он дышал громко, чтобы Шарль слышал. Шарль смотрел на него. Не узнавал. — Шарль, это я, — повторил Макс. — Я не он. Я никогда не буду им. Шарль смотрел. Дышал. Потом узнал. Плечи опустились. Руки перестали царапать шею. Он смотрел на Макса — и вдруг заплакал. Тихо. Без звука. Только слёзы текли по щекам. — Мне снилось, — сказал он. Голос сломанный, чужой. — Он снова… он трогал меня. Целовал. Я не мог крикнуть. Я не мог дышать. Ингалятора не было. Макс сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Он целовал тебя? — спросил он. Голос сел, стал чужим. — Да, — сказал Шарль. — В шею. Я чувствовал его язык. Я хотел дышать, но я не мог. Он зажимал мне рот. Душил. Я думал, что умру. Макс не дышал. «Он целовал его, — думал Макс. — Я видел следы на шее. Думал — душил. Не знал про поцелуй. Он целовал .Боже. — Я не знал, — сказал Макс. — Я не знал. — Знаю, — сказал Шарль. — Я не мог сказать раньше. Стыдно было. — Тебе не должно быть стыдно. — Знаю, — повторил Шарль. — Но стыдно. Они замолчали. Шарль смотрел на Макса. Глаза красные, опухшие. — Макс, — сказал он. — Не уходите. Останьтесь. Пожалуйста. Пока я не засну. Пока я не отключусь. Он не позволяет мне забыть. Макс кивнул. — Я останусь, — сказал он. — Я не уйду. Он сел на пол. Прислонился спиной к кровати. Не касался. Но был рядом. Шарль лёг. Свернулся калачиком. Натянул одеяло до подбородка. — Вы здесь? — спросил он. — Я здесь, — сказал Макс. — Не уходите. — Не уйду. Шарль закрыл глаза. Макс сидел. Слушал его дыхание. Сначала — частое, неровное. Потом — глубже. Потом — ровное. Через час Шарль заснул. На этот раз — без крика. Макс не двигался. Сидел. Смотрел на Шарля. На его бледное лицо. На красные полосы на шее. На шрамы, которые виднелись из-под воротника халата. «Я не уйду, — думал Макс. — Я обещал. Я не уйду». Шарль проснулся. Увидел Макса на полу. — Ты здесь, — сказал он. — Я здесь, — сказал Макс. — Ты просил остаться. — Я помню. Шарль помолчал. — Вы можете выйти, — сказал он. — Теперь. Я хочу побыть один. Макс посмотрел на него. — Ты уверен? — Да, — сказал Шарль. — Я не хочу, чтобы кто-то был в этой комнате. Пожалуйста. Макс кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я буду в коридоре. Если я понадоблюсь — позови. — Позову, — сказал Шарль. Он знал,что не позовет.Не сможет. Макс встал. Вышел. Закрыл дверь. Прислонился к косяку. Остался стоять в коридоре. Шарль остался один. Он сидел на кровати, сжавшись, глядя в окно. «Он ушёл, — подумал Шарль. — Я попросил — он ушёл. Он не обиделся. Не отвернулся. Просто ушёл. Потому что я попросил». Он выдохнул. «Может, он не такой, как все. Может, он правда останется. Не в комнате. Но рядом». Он закрыл глаза. Он стоял и вспоминал. Он слышал, как Шарль задыхается ночью. Как царапает себя. Как плачет. И не мог войти. Потому что Шарль сказал: «Один». «Я не справлюсь, — думал Макс. — Я не умею лечить души. Я умею подписывать контракты. Умею вести переговоры. Умею защищать от внешних угроз. Но не от того, что уже внутри. Не от этого». Он достал телефон. Посмотрел на экран. Контакты. Ландо. «Ландо — секретарь. Ландо — друг. Ландо — тот, кто всегда знает, что сказать. Но он не знает, каково это. Он не…» Макс замер. Вспомнил. Ландо говорил что-то. Когда-то. Не ему — Оскару. Макс случайно услышал. Обрывок фразы: «Я знаю, каково это». Тогда Макс не придал значения. Подумал — о чём-то другом. А теперь… «Что он знает? Что он имел в виду? Может, он… может, он тоже…» Макс сжал телефон. Не мог нажать на вызов. «Я не могу просить его о таком. Он не обязан. У него своя жизнь. Своя боль. Я не имею права…» Он вспомнил Шарля. На полу. В разорванной рубашке. Со следами на шее. С красными глазами. «Я не имею права не просить». Он нажал на вызов. Гудки. Раз. Два. Три. — Макс? — голос Ландо. Сонный. Встревоженный. — Ты чего в такое время? Макс хотел сказать: «Извини, что разбудил». Хотел сказать: «Ничего страшного». Но не смог. Горло сжалось. — Ландо, — сказал он. Голос сел, стал чужим. — Мне нужна твоя помощь. Тишина. Ландо проснулся окончательно. Макс слышал, как он сел на кровати. — Что случилось? — голос Ландо стал тихим, осторожным. — Ты в порядке? Шарль? — Шарль, — сказал Макс. — Учитель домогался до него. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Грязные. Макс не хотел их произносить. Не хотел, чтобы они вылетали из его рта. Потому что тогда это станет реальностью. Окончательно. Бесповоротно. Ландо молчал. Макс слышал его дыхание — ровное, но слишком частое. — Полицию вызвали? — спросил Ландо. — Да. Его арестовали. — А Шарль? — Не выходит из комнаты. Не ест. Не спит. Царапает себя. У него одышка. Ингалятор потерял. Он задыхается по ночам. Я слышу. Сижу в коридоре и слышу, как он задыхается. И не могу войти, потому что он сказал — один. Макс сжал телефон так, что побелели костяшки. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Келли не знает. Мы оба не знаем. Ландо снова замолчал. Долго. — Я приеду, — сказал он. — Завтра. — Спасибо, — выдохнул Макс. — Не за что, — сказал Ландо. — Я знаю, каково это. Он положил трубку. Макс остался сидеть в коридоре. Телефон выпал из рук. «Что он имел в виду? — думал Макс. — «Я знаю, каково это». Откуда? Он… его тоже…» Он не договорил. Не мог. Закрыл лицо руками. «Ландо. Ландо, который всегда улыбается. Который держит всё под контролем. Который никогда не жалуется. Его тоже…» Макс не знал. И не хотел знать. Потому что если Ландо — сильный, спокойный, весёлый — прошёл через это и выжил, то, может, и Шарль выживет. Может. Он поднял голову. Посмотрел на дверь комнаты Шарля. «Ландо приедет. Он скажет что-то. Он знает, что сказать. Он поможет. Должен помочь». Макс сидел в коридоре. Ждал. Ландо приехал, после того, как Макс позвонил. Он не звонил перед дорогой. Не предупреждал. Просто — взял ключи, сел в машину и поехал. Два часа за рулём в полной тишине. Без радио. Без мыслей. Только дорога и тяжесть в груди. Он знал, зачем едет. Знал, что скажет. Знал, что это будет первый раз, когда он скажет это не Оскару. Первый раз, когда он скажет это вслух — кому-то, кто не был там, в той комнате, когда он плакал и не мог остановиться. Первый раз, когда он признается, что его домогались. Ландо боялся. Но он приехал. Макс встретил его внизу. Выглядел ужасно — небритый, с красными глазами, в мятой рубашке, которая была на нём уже третий день. Ландо никогда не видел его таким. Даже когда Макса ранили — он был другим. Собранным. Злым. А сейчас — просто разбитым. — Он в комнате, — сказал Макс. Голос сухой, сломанный. — Не выходит. — Не пускает? — спросил Ландо. — Нет. Сказал — один. Я сижу в коридоре. Пятый день Ландо кивнул. Они сели на лестнице. Не наверх — внизу, на первых ступенях. Макс опустил голову, сжал руки в замок. Ландо смотрел на него. — Расскажи, — сказал Ландо. — Всё. Макс молчал. Долго. Ландо ждал. — Я нанял его, — сказал Макс наконец. Голос дрожал. — Учителя. Хорошие рекомендации. Тихий. Спокойный. Шарль занимался с ним три раза в неделю. Я думал… я думал, что он в безопасности. Он замолчал. Сжал руки сильнее. — В тот день я уехал. По делам. Потом мы с Келли встретились. Вернулись — а он лежит на полу. В разорванной рубашке. На шее — следы от пальцев. Синяк на скуле. Он дрожал. Плакал. Не узнавал меня. Голос сорвался. — Я не знал, что он целовал его, — сказал Макс. — Я думал — душил. А он целовал. В шею. Шарль рассказал потом. Ночью. Сказал: «Я чувствовал его язык». И зажимал рот. Шарль не мог крикнуть. Ландо молчал. Слушал. — Я не знал, — повторил Макс. — Я не знал про шрамы. Когда я накинул пиджак — рубашка сползла. Я увидел. Старые. Белые. Всё плечо в шрамах. Он прятал их. В гримёрной, когда примерял костюм. Сказал: «Не надо, я сам». А я не понял. Думал — стесняется. А он боялся, что я увижу и отвернусь. Макс поднял голову. Посмотрел на Ландо. Глаза красные, опухшие. — Я не отвернулся, — сказал он. — Но он думает, что я отвернусь. Он думает, что я вижу грязь. Он думает, что он сам виноват. Что он хотел. Что позволил. Я не знаю, как сказать ему, что это не так. Ландо слушал. Не перебивал. — Он не ест, — продолжал Макс. — Не пьёт. Только воду иногда, когда я ставлю на тумбочку. У него одышка. Ингалятор потерял. Он задыхается по ночам. Я слышу. Сижу в коридоре и слышу, как он задыхается. И не могу войти, потому что он сказал — один. Голос сорвался. Макс замолчал. Ландо положил руку ему на плечо. Не говорил ничего. Просто держал. — Ты не виноват, — сказал Ландо. — Я нанял его. — Ты не знал. — Я должен был знать. — Никто не знал, — сказал Ландо. — Никто. Они сидели на лестнице. Молчали. — Я зайду к нему, — сказал Ландо. — Он не пускает. — Меня пустит. Макс посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю, что сказать, — сказал Ландо. — Я скажу ему: «Меня тоже домогались». Макс замер. — Что? — спросил он. — Меня домогались, — повторил Ландо. — Давно. Я никому не рассказывал. Даже тебе. Только Оскар знает. Макс смотрел на него. Не дышал. — Я не знал, — сказал Макс. — Никто не знал, — сказал Ландо. — Я не хотел, чтобы знали. Стыдно было. — Тебе не должно быть стыдно. — Знаю, — сказал Ландо. — Но стыдно. Он помолчал. — Я скажу ему. И он поймёт, что не один. Макс кивнул. Ландо встал. Поднялся наверх. Открыл дверь. «Я не знаю, что он увидит, — подумал Ландо. — Я не знаю, что скажет. Я не знаю, поверит ли он. Но я должен попробовать. Ради него. Ради себя. Ради того мальчика, которым я был когда-то». Он открыл дверь. Шарль сидел на кровати, поджав ноги, в огромном халате. Смотрел в окно. Не обернулся. Ландо вошёл. Остановился у порога. «Он такой же, как я тогда, — подумал Ландо. — Сломанный. Испуганный. Думающий, что он один. Что никто не поймёт. Что он грязный. Что он сам виноват». Он сел на пол. Не у двери — ближе. Так, чтобы Шарль мог видеть его, если захочет повернуть голову. — Привет, Шарль, — сказал Ландо. Голос тихий, ровный. Шарль молчал. Смотрел в окно. Ландо не торопился. Сидел. Ждал. — Я Ландо, — сказал он. — Друг Макса. Я был здесь, когда он лежал раненый. Ты сидел со мной на кухне. Плакал. Я обнял тебя. Помнишь? Шарль медленно повернул голову. Посмотрел на Ландо. Глаза красные, опухшие, пустые. Но в них мелькнуло что-то — узнавание. — Помню, — сказал он. Голос хриплый, сломанный. — Я приехал, потому что Макс позвонил, — сказал Ландо. — Он сказал, что тебе нужна помощь. — Он не должен был, — сказал Шарль. — Я не хочу, чтобы кто-то… — Он должен был, — перебил Ландо. — Потому что я знаю, каково это. Шарль замер. — Что? — прошептал он. — Я знаю, каково это, — повторил Ландо. — Когда кто-то трогает тебя. Когда ты не можешь крикнуть. Когда ты думаешь, что умрёшь. Когда ты потом смываешь с себя и не можешь смыть. Когда ты смотришь в зеркало и не узнаёшь себя. Шарль смотрел на него. Не дышал. — Меня домогались, — сказал Ландо. — Давно. Я никому не рассказывал. Даже Максу. Только Оскар знает. Потому что Оскар был рядом. Потому что Оскар не отвернулся. Ландо замолчал. Смотрел на Шарля. — Я выжил, — сказал он. — Ты тоже выживешь. Шарль смотрел на него. Долго. Глаза наполнились слезами. — Вы? — прошептал он. — Вы тоже… вас тоже… — Меня тоже, — сказал Ландо. — Не так, как тебя. По-другому. Но я знаю, каково это — когда чужое тело лезет в твоё. Когда ты не можешь защититься. Когда ты потом ненавидишь себя за то, что не смог. Шарль заплакал. Тихо. Без звука. — Я думал, я один, — сказал он. — Нет, — сказал Ландо. — Ты не один. — Я думал, что я грязный. Что я сам виноват. Что если бы я закричал… если бы я вырвался… — Ты не виноват, — сказал Ландо. — Ты никогда не был виноват. Это он виноват. Только он. Шарль вытер слёзы рукавом халата. — Как вы живёте с этим? — спросил он. — Как вы не сошли с ума? — По чуть-чуть, — сказал Ландо. — Сначала — просто не умереть. Потом — прожить день. Потом — заметить, что солнце светит. Потом — захотеть жить. — Я не хочу жить, — сказал Шарль. — Знаю, — сказал Ландо. — Я тоже не хотел. Но теперь хочу. Ты тоже захочешь. Не сейчас. Потом. Шарль смотрел на него. Долго. — Вы останетесь? — спросил он. — Да, — сказал Ландо. — На несколько дней. Если хочешь. — Хочу, — сказал Шарль. Он снова повернулся к окну. Но пальцы больше не сжимали край халата. Плечи расслабились. Он выдохнул — глубоко, впервые за много дней. Ландо сидел на полу. Не трогал. Не говорил. Просто был рядом. Оскар сидел в офисе. Разбирал документы. Думал о Ландо. О том, что тот уехал утром. Сказал: «По делам Макса». Не объяснил каким. Оскар не стал спрашивать. Доверял. Но шёл час. Потом второй. Потом третий. Ландо не звонил. Оскар набрал номер. Ландо не ответил. Набрал ещё раз — сбросил. Потом набрал Максу. — Макс, — сказал Оскар. — Ландо у тебя? Макс молчал. Секунду. Другую. Оскар слышал его дыхание — тяжелое, усталое. — Да, — сказал Макс. — Он у меня. — Что случилось? — спросил Оскар. Голос ровный, но внутри — тревога. Макс снова замолчал. Оскар услышал, как он вздохнул — глубоко, с надрывом. — Шарль, — сказал Макс. — Мальчик, который живёт у меня. На него напали. Учитель домогался до него. Оскар замер. Ручка выпала из пальцев. Ударилась о стол. Покатилась на пол. — Ландо сказал, что знает, каково это, — добавил Макс. — Он приехал, чтобы побыть с ним. Оскар не дышал. «Он знает, каково это, — подумал Оскар. — Он знает. Он всегда знал. Он рассказал мне год назад. Ночью. Сквозь слёзы. Сказал: «Я никому не рассказывал. Только тебе». А теперь он поехал к чужому мальчику — чтобы сказать то, что не говорил никому, кроме меня. Чтобы спасти его». Оскар не злился. Он болел. — Он не сказал мне, — сказал Оскар. Голос дрогнул. — Не сказал, зачем едет. — Он не говорит об этом, — сказал Макс. — Никогда. Я не знал. Никто не знал, кроме тебя. — Я знаю, — сказал Оскар. — Он рассказал мне. Год назад. Я думал… я думал, что если он рассказал — значит, мы всё знаем друг о друге. Значит, он не будет скрывать, когда ему больно. А он… он поехал один. Не позвал меня. Не сказал. Потому что… потому что не хотел нагружать. Или боялся, что я не пойму. Или привык справляться один. Он замолчал. — Я приеду, — сказал он. — Скоро. Макс не спорил. Оскар положил трубку. Сидел, глядя в стену. «Он не сказал мне, — думал Оскар. — Не потому, что не доверяет. А потому, что не умеет просить помощи. Потому что привык быть сильным. Потому что боится показаться слабым. Даже передо мной». Он сжал кулаки. «Я приеду, — подумал он. — Я не буду упрекать. Я не буду спрашивать. Я просто буду рядом. Потому что он нужен мне. И потому что Шарль нужен ему». Он встал. Начал собираться. Оскар приехал через пару часов. Макс встретил его внизу. — Он наверху? — спросил Оскар. — Да, Ландо с ним. — Они говорят? — Нет. Ландо сидит на полу. Шарль смотрит в окно. Они молчат. Оскар сел рядом. Не касался. — Ты как? — спросил он. — Я не знаю, — сказала Келли. Голос дрожал. — Я не знаю, что делать. Я сижу здесь и ничего не могу сделать. — Ты делаешь, что можешь, — сказал Оскар. — Ты здесь. Ты ждёшь. — Этого мало, — сказала Келли. — Знаю, — сказал Оскар. — Но это всё, что мы можем. — Макс тебе не рассказывал? Келли вопросительно по смотрела на него. — Ландо проходил через это. Её глаза расширились. —Черт,почему..как...он не рассказал... Теперь ей было больно и за Ландо. Она закрыла лицо руками. Он никому не рассказал.Макс тоже только сегодня узнал.Закончил Оскар вздохнув. Сверху спустился Макс. Увидел Оскара. Кивнул. — Он уснул, — сказал Макс. — Ландо с ним. Макс сел на пол. Прислонился к стене. Не на диван — на пол. Потому что не было сил подняться. Оскар посмотрел на него. — Ты не спал, — сказал он. — Нет, — сказал Макс. — Ты ел? — Нет. Оскар не стал спрашивать дальше. Он знал ответы. Они сидели втроём в гостиной. Макс — на полу. Келли и Оскар — на диване. Молчали. Оскар поднялся наверх. Увидел Ландо — тот сидел на полу, прислонившись к стене. Закрыл глаза. Выглядел усталым — под глазами тени, плечи опущены. — Ландо, — позвал Оскар. Ландо открыл глаза. — Ты приехал, — сказал он. — Ты не сказал мне, — сказал Оскар. Голос ровный, но внутри всё дрожало. — Зачем поехал. Ландо опустил взгляд. — Не хотел тебя тревожить, — сказал он. — Тре-во-жить, — по слогам повторил Оскар. Голос дрогнул. — Я твой парень. Я твой адвокат. Я твой… я всё, что у тебя есть. И ты думаешь, что мне всё равно? — Нет, — сказал Ландо. — Я знаю, что не всё равно. Я просто… я не умею говорить об этом. Даже с тобой. Он поднял голову. Посмотрел на Оскара. В его глазах была боль — старая, глубокая, которую он прятал годами. — Я боялся, — сказал Ландо. — Что если начну говорить — не смогу остановиться. Что ты посмотришь на меня по-другому. Что… Ландо не ответил. Оскар сел рядом. На пол. Не касаясь. Сел так, чтобы их плечи были на одном уровне. — Я не уйду, — сказал Оскар. — Я не уйду никогда. Я буду здесь. Ландо молчал. — Я люблю тебя, — сказал Оскар. — Не за твою силу. Не за то, что ты всё умеешь. А просто так. Со всем, что внутри. Ландо смотрел на него. Губы дрожали. — Я знаю, — сказал он. — Прости. — Не извиняйся, — сказал Оскар. — Будь рядом. Ландо кивнул. Они сидели в коридоре. Не касались. Но вместе. Из комнаты Шарля не доносилось ни звука. Оскар и Ландо сидели и не разговаривали. Через несколько минут поднялись Макс и Келли. Увидели их. Сели рядом. Все вчетвером на полу в коридоре. Тесно. Неловко. Но никто не уходил. — Он уснул? — спросил Макс. — Да, — сказал Ландо. — Я посидел с ним. Он молчал. Потом сказал: «Вы останетесь?» Я сказал: «Да». Он закрыл глаза и уснул. — Ты сказал ему? — спросила Келли. — Про… ну… — Да, — сказал Ландо. — Сказал. Тишина. — И что он? — спросил Макс. — Заплакал, — сказал Ландо. — Сказал: «Я думал, я один». А я сказал: «Нет, не один». Келли вытерла глаза. Макс сжал кулаки. Оскар смотрел на Ландо. — Ты молодец, — сказала Келли. — Что сказал. — Не молодец, — сказал Ландо. — Просто… я не мог иначе. Если бы кто-то сказал мне тогда… Он не договорил. Помолчали. — Знаете, — сказал Ландо, глядя в потолок. — Это странно. Мы знаем друг друга с детства. Вы — моя семья. А я от вас скрывал. Годами. Боялся, что вы узнаете. Что посмотрите на меня по-другому. Что отвернётесь. — Мы не отвернёмся, — сказала Келли. — Ты наш. — Знаю, — сказал Ландо. — Но я всё равно боялся. Идиот. — Идиот, — согласился Макс. — Сам идиот, — сказал Ландо. Келли засмеялась. — Мы все идиоты, — сказала она. — Сидим в коридоре на полу. Четверо взрослых людей. Потому что один парень не хочет выходить из комнаты. А мы не знаем, что делать. — Элита, — сказал Ландо. — Отвергнутые обществом. Макс фыркнул. — Ты псих, — сказал Оскар. — Я в курсе, — сказал Ландо. Они сидели в коридоре. Смеялись. Плакали. Молчали. Шарль спал в комнате. А они ждали. Все вместе.