Crazy in love

Макс сидел за столом, просматривая контракты, подписывал отчёты. Бумаг накопилось много — за две недели, пока он почти не выходил из коридора. Глаза слипались, веки наливались свинцом. Голова гудела — глухо, тяжело, с пульсацией в висках. Он потёр переносицу, с усилием разлепил веки, снова уставился в текст. Строчки плыли, буквы расплывались. Телефон завибрировал — резко, противно, отозвалось в больных зубах. Макс взял, не глядя. — Да, слушаю. — Макс, — голос Ландо деловой, собранный, но с ноткой тревоги, которую Макс уловил сразу. — Мы с Оскаром вычислили тех, кто слил информацию Элкану. С ними разобрались. Макс сжал переносицу — боль отдала куда-то в затылок. — Всех? — Тех, кого нашли, — Ландо помолчал. — Но мы не уверены, что в участке нет других. Оскар сейчас копает глубже — проверяет связи, звонки, переводы. И заодно ищет информацию об учителе. — А ты? — спросил Макс. Голос сел — он прочистил горло, чувствуя, как царапает сухость. — А я займусь Элканом. Активы, связи, перемещения. Надо знать, с кем мы имеем дело. — Разделились? — Да. Так быстрее. И надёжнее — если один пропустит, другой найдёт. Макс кивнул, хотя Ландо не видел. Кивок отдался болью в шее. — Хорошо. Докладывайте сразу, как будет что-то новое. — Понял. Макс положил телефон. Посмотрел на бумаги — строчки плыли, буквы расплывались в серую массу. Посмотрел в окно — серое утро, свет резал глаза, заставляя щуриться. Учитель. Элкан. Предатели в участке. И мы до сих пор не знаем, все ли. Он встал — в глазах потемнело на секунду, затылок отдал тупой болью, в ушах зашумело. Пошёл в душ. Горячая вода обожгла плечи. Макс стоял под струями, уперевшись ладонями в стену, и пытался не думать. Не думать об Элкане. Не думать об учителе. Не думать о Шарле — который спит там, наверху, в его толстовке, и не знает, что снаружи война. Не получалось. Сжал кулаки. Выключил воду. Вытерся. Надел чёрную футболку — тонкую, старую, почти просвечивающую. Джинсы. Спустился вниз. Шарль трогал свои шрамы. Он стоял перед зеркалом. Рубашка снята — висела на дверце шкафа, белая ткань чуть колыхалась от сквозняка. Он остался в одних штанах. Грудь, плечи, рёбра — открытые, без защиты, без одежды. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха, но он не поёжился. Пальцы скользили по белым рубцам. На груди — длинный, от ключицы до ребра, гладкий на ощупь, чуть блестящий, как натянутая ткань. На плечах — россыпь мелких, похожих на ожоги, с неровными краями. На рёбрах — тонкие линии, как царапины, почти незаметные на свету. Он водил пальцами медленно, без страха, без отвращения. После того разговора с Максом он стал смотреть на себя не с мыслью, что он урод. Он не чувствовал ничего — словно они просто были. Частью его. Как цвет глаз, как цвет волос. Боль давно ушла. Остался только результат. Он поднял глаза к зеркалу. Лицо приобретало более живой оттенок — синюшность синяков почти сошла, остались только желтоватые разводы под скулами. Губы чуть розовее прежнего, щёки слегка прирумянились, словно кровь наконец начала просыпаться после долгого глубокого сна. Шарль сделал вдох — полной грудью, без хрипов, без одышки. Лёгкие раскрылись, рёбра раздвинулись, воздух вошёл тёплой волной. Пахло мылом, влажным деревом и чем-то сладким. Он начал чувствовать.Ему хотелось быть рядом. Гулять. Дышать. И быть — да, быть. Чтобы рядом был Макс. Который верит в него, когда сам Шарль не знает, что делать. Который держит, когда руки дрожат. Который смотрит и не отворачивается. Он умылся — холодная вода обожгла лицо, разогнала остатки сна, заставила поёжиться. Оделся. Всё ту же — максову толстовку. Мягкую, тёплую, пахнущую кофе и кожей. И джинсы — свои, потёртые, удобные. Он спустился в столовую. По дороге потрогал пальцами перила — дерево гладкое, тёплое от отопления. Первый поставил чайник. Взял две кружки — керамические, тяжёлые, с синим ободком. В одной заварил кофе — американо, без сахара, как заметил за всё время, любил Макс. Аромат — тёмный, горьковатый, с нотами шоколада и лесных орехов. Когда он стал замечать такие детали? Шарль и сам не помнит. Да и важно ли? Себе — чай с мёдом. Вода закипела, пар поднялся к потолку, запотели окна. Шарль смотрел на капли, как они собирались на стекле, стекали вниз, оставляя мокрые дорожки. Потом он услышал шаги на лестнице. Шарль развернулся — и замер. Макс спускался. С мокрыми от душа волосами — они висели сосульками, вода стекала по затылку, по вискам, падала на плечи. С полотенцем на голове — белым, махровым, чуть съехавшим набок. В чёрной футболке — тонкой, старой, почти просвечивающей — она прилипла к груди, обрисовала каждую мышцу, каждое ребро. В джинсах — тёмно-синих, потёртых на коленях. Вода текла по лицу — по щекам, по подбородку, капала на футболку, на пол. Капли блестели в свете лампы, как маленькие звёзды. И первое, что пришло в мысли Шарля: «Какой же он красивый». Свежее лицо, чуть красные щёки от пара, тёмные мокрые пряди, прилипшие ко лбу. Кожа блестит влагой. Вода на шее — капля скатилась за воротник, исчезла где-то на спине. Сердце Шарля ударило — где-то под рёбрами, сильно, больно, перехватило дыхание. Кончики пальцев задрожали. В груди стало тесно, жарко, словно он проглотил горячий кофе и не мог выдохнуть. Щёки вспыхнули — он чувствовал, как они горят. Почему? — подумал он. — Почему я так смотрю? Почему сердце колотится? Он не знал. Только стоял и смотрел. Рука дрогнула — чай плеснул через край, горячие капли обожгли пальцы, кожа покраснела, защипала. Макс тут же подошёл — быстро, но плавно, бесшумно для такого крупного человека. Шарль почувковал его тепло — за секунду до прикосновения, кожей, воздухом. Потом Макс взял его за запястье — пальцы сухие, тёплые, чуть шершавые — и поднёс руку к свету, осматривая ожог. — Шарль, всё хорошо? Ты в порядке? Шарль взглянул. Моргнул. Раз, другой — как сова, которую вытащили на свет. Взгляд сфокусировался на лице Макса — так близко, что он видел каждую родинку, каждую морщинку у глаз, каждую капельку воды на ресницах. — А? Д-да… всё хорошо. Просто задумался. Он отвёл взгляд — вниз, в сторону, на кружку, на свои обожжённые пальцы, которые всё ещё держал Макс. — Я… кофе вам сделал. Надеюсь, вы не против? Макс смотрел на него. На эти огромные глаза — зелёные, как хвойный лес после дождя, с тёмными крапинками вокруг зрачков, с длинными ресницами, влажными от пара кухни. Которые смотрели на него так, словно в его ответе была судьба всей вселенной. Что-то шевельнулось у него в груди. Не боль. Не усталость. Тихая вспышка — тёплая, почти незнакомая. Он не понял, что это. Не успел. — Спасибо, Шарль. Мне очень приятно. Он взял кружку, сделал глоток. Кофе обжёг губы — он не заметил. Потом взлохматил волосы Шарля — легко, как привык. Пальцы зарылись в тёмные пряди, скользнули сквозь них, задержались на секунду дольше, чем нужно. Пряди были мягкими, шёлковистыми, чуть влажными. Шарль почувствовал тепло его ладони — родное, успокаивающее, от которого перехватило дыхание. — Я пойду. Мне нужно срочно на работу. Ты не скучай. Звони, если что — я сразу приеду. И делай, что душе угодно. Только если захочешь выйти — скажи обязательно. Хорошо? Шарль почти всё прослушал. Ощущал только его руку на своей голове. Тёплую, слегка шершавую ладонь, пальцы, которые зарылись в волосы и замерли на мгновение. Чувствовал, как кожа на голове горит, как тепло разливается по шее, по плечам, как сердце пропускает удар. Почему я так реагирую? — подумал он. — Он просто взлохматил волосы… Он кивнул — движение вышло резким, дёрганным. — Да… хорошо. Ничего, вы возвращайтесь поскорее. Хорошей работы. Шарль улыбнулся на прощание — уголками губ, робко, неуверенно, как будто разучился. Оставил недопитый чай и вышел. Он выбежал по лестнице — почти побежал. Закрылся в комнате, прижался спиной к двери. Сердце колотилось — гулко, сбивчиво, в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он прижал ладонь к груди — чувствовал, как бьётся под рёбрами. — Чёрт… — прошептал он. — Что со мной? Я не знаю… это обычные жесты, но почему… сердце так колотится? Он простоял так минуту. Потом прошёл к кровати, упал на неё ничком, уткнулся лицом в подушку. Ткань — прохладная, гладкая — прижалась к щеке, к носу. Он закрыл глаза. Почему? — думал он. — Почему я не могу перестать об этом думать? А Макс остался на кухне. Проводил его глазами до конца коридора — видел, как Шарль почти побежал, как взлетел по лестнице. Потом поднёс пальцы к лицу, вдохнул. На пальцах остался запах шампуня Шарля — шоколад с мятой. Тёплый, сладковатый, с горьковатой ноткой. Он растёр его между пальцами, закрыл глаза на секунду. Вдохнул снова. Улыбнулся — коротко, уголками губ. Взял кружку, сделал глоток. Кофе остыл. Горький. Он выпил его до дна, поставил кружку в раковину. Вздохнул. И вышел следом. Зал заседаний утопал в сером свете. Утреннее солнце не могло пробиться сквозь матовые стёкла, и люминесцентные лампы под потолком отбрасывали на лица мертвенно-бледные тени. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло потом, дорогим одеколоном и бумагой. Длинный стол блестел — тёмное дерево, отполированное до зеркального блеска. Макс ненавидел этот стол. Слишком много унизительных совещаний он пережил за ним. Слишком много врагов сидело по другую сторону. Кожаные кресла скрипели при малейшем движении — звук резал слух, отдавался в голове тупой болью. В углу тикали часы — громко, назойливо, как метроном, отсчитывающий время до того, как он сорвётся. Люди сидели по обе стороны. Кто-то на стороне Макса — не потому что любили, а потому что боялись. Кто-то ждал, когда он ошибётся, когда его броня даст трещину, когда он покажет слабость. Кто-то просто сидел и смотрел на свои бумаги, делая вид, что читает. Макс вошёл. Папка легла на стол — глухо, тяжело. Он сел. Не оглядывался. Не здоровался. Глаза слипались, веки наливались свинцом. Третью ночь он почти не спал. Но здесь, в этом зале, нельзя показывать слабость. Он сцепил пальцы под столом — не для позы, чтобы не начали дрожать. Ногти впились в тыльную сторону ладони, оставляя белые полумесяцы. Боль отрезвила, притупила усталость. Он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — быстро, неровно. — Начнём. Голос ровный, без эмоций. Ни тени усталости. Только холод. Один из акционеров, пожилой, с тяжёлым взглядом, в сером костюме, открыл папку, полистал — бумаги зашуршали, сухо, неприятно, как шорох змеиной кожи. — Вы отсутствовали два месяца, Макс. — Я отсутствовал по личным причинам. Макс ответил не оправдываясь. Констатировал факт. Под столом сжал пальцы сильнее. Костяшки захрустели. — Два месяца, — повторил акционер. — Без объяснений. Без связи. — Я отключал телефон. — Мы заметили. По залу пробежал шёпот. Шарканье, покашливание, чей-то смешок — сдавленный, трусливый, задушенный на полуслове. Макс медленно повёл головой — оглядел каждого. Взгляд скользил по лицам: холодный, тяжёлый, с прилипчивым холодком, как ледяная вода за шиворот. До кого дотягивался — опускал глаза. Шёпот стих. Но внутри у него поднялась тяжесть от взглядов. Не страх — злость. Глухая, усталая злость, тупая, как зубная боль, нудная, выматывающая. Она клокотала где-то под рёбрами, сжимала горло, отдавала тупой пульсацией в висках. Он сдерживал её из последних сил. — Я до сих пор разбираюсь с этими причинами. Но на бизнес это не повлияет. По крайней мере, я делаю всё, чтобы не повлияло. — Вы делаете? — спросил другой акционер, помоложе, с острым подбородком, в ярком галстуке, завязанном криво, нарочито небрежно. Голос тонкий, противный, с ноткой насмешки. — А кто, по-вашему, делал всё эти два месяца? Макс промолчал. Под столом кулаки сжались — ногти впились в кожу, оставляя алые следы. — Госпожа Пике была руководством. Её и спрашивайте. — Её? Макс подался вперёд. Кресло скрипнуло — он не обратил внимания. Голос стал жёстче. Не громче — плотнее, тяжелее, будто он вдавливал каждое слово в столешницу, оставляя на ней невидимые вмятины. Мышцы шеи напряглись, кровь прилила к вискам — он услышал, как пульсирует в ушах, глухо, ритмично, как барабан. — Келли — единственная, кто что-то делал, пока вы прохлаждались. Или вы думали, я не слежу? Всё, что делала она, делал я. И вы говорите мне, что она ничего не делала? Он замолчал на секунду. В груди клокотало. Шарль не спал. Шарль плакал. Шарль смотрел в стену. А эти люди — в своих дорогих костюмах, с идеальными маникюрами, с папками, набитыми бумагами — ждали отчётов. Они сидели в своих мягких креслах и пересчитывали проценты, пока Шарль учился заново дышать. А он, Макс, стоял между ними и считал до десяти. Вдох. Раз. Задержка. Два. Выдох. Три. Сердце стучало в такт. Акционер с острым подбородком побледнел. Отвёл взгляд. — Я говорю, что за два месяца нет прогресса. — Нет прогресса? — Макс медленно поднялся, опёрся ладонями о стол. Кожа на ладонях натянулась, побелела. Он чувствовал, как дерево стола — холодное, твёрдое, гладкое — как единственное, что держит его на месте. — То есть вы открыто утверждаете, что это я ничего не делал? — Я не утверждаю… — Вы утверждаете. Вы говорите при всех, что госпожа Пике не справляется. А госпожа Пике — это я. Она мои глаза, мои руки, мои уши. Всё, что делает она — делал я. Голос стал тише. От этого страшнее. Тишина в зале стала такой плотной, что можно было резать. Даже скрип кресел затих. Даже дыхание прижали к зубам. Часы на стене тикали — громко, издевательски, отсчитывая секунды, которые Макс тратил на этих людей. — И вы лучше объясните мне, где ваша работа. Он оглядел их медленно. Каждого. Взгляд в глаза, пауза, перевод на следующего. Акционер в сером костюме побледнел, заерзал, поправил галстук. Женщина на другом конце стола опустила глаза, сжала ручку так, что побелели костяшки. Мужчина напротив отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает облака за матовыми стёклами, хотя там ничего не было видно. — Я смотрел последние показатели. Почему отдел менеджмента завис? Почему айти? Почему маркетинг? Чем вы, чёрт возьми, занимались всё это время? Ждали, когда я упаду? Тишина. Только клавиатура одного из помощников щёлкала — быстро, нервно, как пулемёт. Макс заметил это и шикнул на него взглядом — тот замер, пальцы застыли над клавишами. Щёлканье прекратилось. Внутри всё кипело. Но он не кричал. Он говорил тихо, почти шёпотом, и от этого каждый звук врезался в тишину как пощёчина. — Похоже, мне пора вас уволить. Макс откинулся на спинку кресла — та скрипнула, но он не обратил внимания. Голос спокойный, почти ласковый. — Раз вы настолько бесполезны. Думаю, я облегчу ваши страдания. Он посмотрел на свои руки. Пальцы побелели, под ногтями выступила кровь — от того, как сильно он сжимал их. Не от злости — от усталости. Он чувствовал, как дрожат кончики пальцев, как сводит кисти от напряжения, как ноет спина после долгого сидения, как голова раскалывается от этой тупой, нудной боли. — Так что можете убираться. Вопросы есть? Тишина. Макс выдержал паузу. Посмотрел на них — на ожидающие лица, на тени под глазами (не у него одного), на сжатые губы, на побелевшие костяшки, на наклонённые головы. Никто не встретил его взгляд. — Нет? Тогда продолжим. Все ознакомились с материалом? Жду отчёты в половине дня.Он взял папку. Встал. Вышел, не оглядываясь. В коридоре Макс прислонился лбом к холодной стене. Стужа обожгла кожу, прогнала пелену с глаз. Голова всё ещё гудела, но боль стала тупее, отдалённее, как звук за закрытой дверью. Он закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали — мелко, противно, от запястий до кончиков пальцев. Он сжал их в кулаки — ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Разжал. Снова сжал. Боль отрезвила. Потом выдохнул — так, чтобы никто не услышал. Воздух обжёг горло — сухой, горячий, как после бега. Я не могу, — подумал он. — Я больше не могу. Но я должен. Выпрямился. Поправил пиджак — одёрнул лацканы, затянул узел галстука, который ослаб за время совещания. Пошёл дальше — спину держал прямо, голову высоко, шаги ровные, неслышные на толстом ковре. Ландо встретил его у кабинета. Увидел лицо — и замер. Брови съехались к переносице, глаза потемнели, губы сжались в тонкую линию. — О, Макс, доброго дня… — Ландо осёкся, голос сел. — Чего такой грозный? Что случилось? — Да так, решил почистить места, — Макс не остановился, отворил дверь кабинета, пропуская Ландо вперёд. — Но пыль, видимо, сильно въелась. Ландо вгляделся в его лицо — в красные глаза, в тени под глазами, в сжатые губы, в желваки, которые ходили на скулах. Хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только вздохнул — глубоко, устало, как вздыхают, когда понимают, что слова бесполезны. — Что ты хотел? — спросил Макс, проходя к столу. Сел в кресло — пружины скрипнули под тяжестью. — Об Элкане, — Ландо зашёл следом, закрыл дверь — мягко, без стука. — Он хочет купить какой-то процент акций Electronic Technologies. Макс замер. Кровь отлила от лица — он почувствовал, как похолодели щёки, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Внутри всё оборвалось — пол, стены, потолок, весь мир сжался в тугой узел в солнечном сплетении. Акции. Проект. Всё, что он строил. И Элкан. Он сглотнул — ком в горле не проходил. — Что? Когда аукцион? — Через пару дней. Я уточню и доложу. — Ландо, мне нужна информация сейчас. У меня проект, который буквально зависит от этих акций. Голос сорвался — на полуслове, стал хриплым, чужим, как будто не его. Макс прочистил горло — с трудом, чувствуя, как царапает сухость. Сжал подлокотники кресла — дерево захрустело под пальцами. С трудом возвращая себе контроль. — Хорошо, Макс, я всё сделаю, — Ландо подошёл ближе, положил руку ему на плечо — ладонь тяжёлая, тёплая, успокаивающая. Пальцы чуть сжались, передавая тепло. — Не переживай. Помолчал. Потом — тихо, почти шёпотом, зная, что этот вопрос может разрядить обстановку или, наоборот, взорвать — спросил: — Как там Шарль? Лицо Макса смягчилось. Совсем чуть-чуть — только уголки губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, живое, как отсвет костра в темноте. — Потихоньку приходит в себя. — Это прекрасно. — Ландо улыбнулся — мягко, по-дружески. — Он оправится. Я знаю его — он сильный. Макс кивнул. Не сказал ни слова. Повернулся к компьютеру, но не смотрел на экран — смотрел сквозь него, в стену, в никуда. Сильный, — подумал он. — Сильнее меня. Макс вернулся домой. В прихожей повесил пальто — плечи затекли, спина ныла после долгого дня за столом. Снял туфли — поставил в угол, чувствуя, как ступни радуются свободе. Прошёл в столовую — пусто. Тарелки аккуратно сложены, скатерть белая, крахмальная, пахнущая свежестью. На кухню — никого, только часы тикают на стене, да холодильник ровно гудит. Налил стакан воды, выпил залпом — холод обжёг горло, прошёлся по пищеводу, разбудил. Поставил стакан в раковину, вышел. Поднялся на второй этаж — ступени скрипели под ногами, звук скользил по пустому коридору, терялся где-то в конце. Заглянул в комнату Шарля — дверь открыта. Кровать заправлена, покрывало натянуто, подушки взбиты. Где ты? — спросил он мысленно. Оглядел комнату — пусто. Потом вышел в коридор. Остановился. Вспомнил. Библиотека. Он прошёл в кабинет. Включил свет — настольная лампа на столе, зелёный абажур, мягкий тёплый свет, который не резал глаза. Прошёл к дальней стене, нажал на скрытую панель — она бесшумно отошла в сторону. Библиотека встретила его запахом старых книг — терпким, чуть сладковатым, пахнущим бумагой, кожей переплётов и тишиной. Стеллажи уходили вверх, до самого потолка, книги стояли плотно, корешок к корешку. В углу горел торшер — золотистый свет падал на большое кожаное кресло, чёрно-зелёное, с медными кнопками по краям. И в этом кресле — Шарль. Он спал. Сжался в комочек, поджал ноги, укутал в максову толстовку — серую, мягкую, с растянутым воротником. Толстовка сползла с плеча, открывая белую шею, ключицу, край старого шрама. Книга лежала на полу — открытая, страницами вниз, корешок смотрел вверх. Тёмные волосы рассыпались по подлокотнику, закрывали половину лица, прятали брови. Макс подошёл. Остановился. Не дышал. В комнате было тихо — так тихо, что он слышал, как бьётся его собственное сердце. Часто, растревоженно. Слышал, как Шарль дышит — ровно, спокойно, без хрипов. Воздух входил и выходил, поднимая и опуская грудь под тканью толстовки. Я люблю тебя, — подумал Макс. — Так давно. Но ты ещё не знаешь. И, может, никогда не узнаешь. Он наклонился, поднял книгу — пальцы скользнули по твёрдому картону, по шершавым страницам. Положил на стол, рядом с лампой. Поправил толстовку на плече Шарля — пододвинул край, прикрыл шею, ключицу, шрам. Ткань была тёплой от тела. А потом — не удержался.Протянул ладонь. Осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по тёмным волосам Шарля — от макушки вниз, к затылку. Пряди скользили между пальцами — мягкие, шёлковистые, чуть влажные. Он повторил движение — медленно, боясь разбудить. Ещё раз. Шарль не проснулся. Только чуть повернул голову, подставляясь под ладонь. Вздохнул глубже. И замер. Макс убрал руку. Постоял ещё минуту, глядя на спокойное лицо. Потом повернулся и вышел из библиотеки — тихо, чтобы не скрипнула дверь. Шарль проснулся оттого, что озяб. В библиотеке было темно — торшер погас, должно быть, на таймере. Только луна светила в окно, оставляя на полу бледные прямоугольники. Толстовка сползла с плеча — он поправил её, натянул повыше, чувствуя, как ткань согревает. Встал — ноги затекли, спина затекла. Потянулся, хрустнув позвонками. Вышел из библиотеки. В коридоре горел ночник — тусклый, жёлтый свет, отбрасывающий длинные тени на стены. Часы внизу пробили восемь — глухо, медленно, как усталый сторож, отсчитывающий время, которое уже никого не волнует. Шарль спустился вниз, держась за перила — дерево гладкое, прохладное, чуть влажное от вечерней прохлады. На кухне горел свет — яркий, тёплый, пахло свежим хлебом и луковым супом. Фаргиз хлопотала у плиты, на столе уже стояли тарелки, салфетки, хлеб в плетёной корзине, масло в фарфоровой маслёнке. — О, мистер Леклер, проснулись! — она улыбнулась ему, вытирая руки о фартук. — А я как раз ужин подогрела. — Спасибо, — Шарль оглядел стол. — А где… где господин Макс? — Господин Макс у себя, — Фаргиз вздохнула, покачала головой. — Сказал, не голоден. Да вы его уговорите, а? Негоже одному ужинать, да и вам вдвоём веселее. Шарль кивнул. Вышел из кухни, поднялся наверх. Подошёл к двери Макса. Та была закрыта. Он поднял руку — пальцы дрожали, мелко, противно. Он сжал их в кулак, разжал. Постучал — негромко, неуверенно. — Войдите, — донёсся приглушённый голос. Шарль толкнул дверь — и в тот же момент Макс открыл её с другой стороны. Шарль шагнул вперёд — и уткнулся лбом прямо в грудь Макса. Тихо охнул, отшатнулся. И — носом, щекой, краем губ — втянул воздух. Запах. Тот же. Что и утром. Кожа, кофе, дым. Горьковатый одеколон с нотами бергамота и чёрного перца. И что-то ещё — глубокое, тёплое, пахнущее лесом, деревом, покоем. Шарль ощутил, как запах обволакивает его, как теплеет внутри, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться часто-часто. Голова закружилась — комната поплыла, стены накренились. Он ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Шарль отодвинулся. Не поднимал головы. Он стоял, смотрел в пол — на паркет, на щель под дверью, на носки своих кроссовок. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как стучит в висках, как кончики пальцев покалывает. Щёки горели. Он не мог поднять глаза — знал, что Макс увидит его лицо. Красное. Горящее. — Я… — голос сел, стал тонким, чужим. Шарль прочистил горло — с трудом, чувствуя, как царапает сухость. — Фаргиз… сказала, что вы не идёте ужинать. Я пришёл… мы хотели вместе… Он замолчал. Не мог выдавить ни слова. Макс тоже замер. Смотрел на его макушку. На тёмные волосы — растрёпанные, падающие на лоб, почти закрывающие глаза. На розовые кончики ушей. На то, как Шарль переминается с ноги на ногу, не решаясь поднять глаза. Что-то шевельнулось у него в груди. Не утром, не то, что было в библиотеке. Другое. Тяжёлое, вязкое, как смола, которое сжало горло, перекрыло дыхание, заставило сердце биться чаще. Он прочистил горло. — Да. Ужин. Я сейчас. Шарль кивнул. Отступил на шаг — всё ещё не поднимая глаз. Развернулся и пошёл к лестнице. Сердце колотилось так, что, казалось, Макс слышит. Он сжал кулаки, разжал. Не оборачивался. Только шёл — вниз, к свету, к запаху супа и хлеба, подальше от этого странного, пугающего тепла, которое разливалось в груди каждый раз, когда он оказывался рядом с Максом. А Макс смотрел ему вслед. На то, как свет падает на тёмные волосы, как напряжены плечи, как Шарль идёт, чуть ссутулившись, словно пытается занять меньше места. И не понимал — почему вдруг стало трудно дышать. Они спустились в столовую вместе. Фаргиз уже накрыла на стол — белая скатерть, крахмальная, пахнущая лёгкой свежестью. Тарелки из тонкого фарфора, почти прозрачные на свету, тяжёлые серебряные приборы, сложенные в строгом порядке. В центре стола — супница с луковым супом, пар поднимается над ней, закручивается в воздухе, пахнет луком, сыром и тимьяном. Фаргиз разлила суп по тарелкам, поклонилась и вышла, притворив за собой дверь. Они ели молча. Не неловко — устало, по-домашнему. Ложка звенела о край тарелки, нож скользил по хлебу с сухим шорохом. Шарль смотрел в тарелку — видел отражение лампы в бульоне, тени от своих пальцев. Дышал носом — всё ещё чувствовал запах Макса. Кожа, кофе, дым. Не мог выбросить его из головы. Макс смотрел в окно — на тёмное небо, на редкие звёзды, на луну, которая пряталась за облаками. Пил чай — горячий, горьковатый, не чувствуя вкуса. Думал об Элкане, об акциях, о завтрашнем дне. И о Шарле — который сидел напротив и даже не поднимал глаз, но чьё присутствие он ощущал всем телом. Съели суп. Фаргиз пришла, убрала тарелки, поставила чайник и печенье — овсяное, с изюмом, рассыпчатое. Вышла. Шарль взял печенье, откусил маленький кусочек. Прожевал, запил чаем — горячим, с мятой, сладким. Смотрел в окно. Макс пил чай. Чёрный, крепкий, горьковатый. Не торопился. Шарль вдруг улыбнулся. Не уголками губ, не робко. По-настоящему — открыто, свободно, как улыбаются, когда вспоминают что-то тёплое, далёкое, своё. Глаза его заблестели, на щеках появились ямочки, и он стал вдруг таким молодым, таким открытым, таким… родным. Макс замер. Он не видел этой улыбки. Никогда. Даже когда Шарль смеялся на Хэллоуине, даже когда жарил зефир у костра — тогда в улыбке было что-то настороженное, будто он боялся, что счастье отнимут. А сейчас — нет. Сейчас — просто улыбка. Свободная. Тёплая. Как солнечный свет после долгой зимы. Запомни это, — подумал Макс. — Запомни навсегда. Шарль опустил глаза. Потёр пальцем край чашки. — Хороший день был, — сказал он тихо. — Трудный, но хороший. — Да, — Макс кивнул. Они допили чай. Фаргиз пришла, убрала со стола. Пожелала спокойной ночи — уже в который раз. И ушла к себе. Макс встал: — Я в гостиную, проверять документы. Ты как? — Я с тобой, — ответил Шарль. В гостиной горел камин — Фаргиз зажгла его перед уходом. Пламя лизало берёзовые поленья, потрескивало, разбрасывало искры. В комнате было тепло, пахло дымом, деревом и чем-то сладким — может быть, печеньем, может быть, самим вечером. Макс сел в кресло у окна, зажёг лампу под зелёным абажуром. Разложил бумаги на столике — контракты, отчёты, графики. Взял ручку, начал просматривать. Строчки плыли. Он потёр глаза, перечитал. Не мог сосредоточиться. Мысли всё равно возвращались к утру, к мокрым волосам, к тому, как Шарль смотрел на него тогда. Шарль сел на диван. Поджал ноги, укутал в толстовку. Не читал. Смотрел на огонь в камине. Потом перевёл взгляд на Макса. На то, как свет лампы падает на его лицо, на сжатые губы, на руки, перелистывающие страницы. Почему я смотрю? — думал Шарль. — Почему не могу отвести взгляд? Он не знал. Не понимал. Ему просто было тепло. Спокойно. Хотелось, чтобы этот вечер не кончался. Чтобы Макс был рядом. Всегда. Шарль заснул на диване. Не заметил как. Просто закрыл глаза — и провалился. Макс отвлёкся от бумаг,и взглянул на Шарля.Он спал. Макс подошёл. Остановился. Смотрел на него — на спокойное лицо, на длинные ресницы, на губы, чуть приоткрытые. На то, как он сжался в комочек, словно пытался согреться. Я люблю тебя, — подумал Макс. — Так сильно, что это не помещается в груди. Он наклонился, осторожно поднял Шарля на руки. Легкий. Слишком легкий. Шарль во сне потянулся к нему, прижался теснее, уткнулся носом в шею. Макс замер на секунду. Потом понёс его наверх. В комнате опустил на кровать. Шарль не проснулся — только вздохнул глубже и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Макс накрыл его одеялом — пуховым, лёгким, пахнущим лавандой, подоткнул края. Поправил подушку. Постоял. Посмотрел. Сладких снов, облачко. Он наклонился, хотел поцеловать в лоб — и не поцеловал. Только поправил прядь волос, упавшую на глаза. Вышел. Закрыл дверь. В коридоре прислонился к стене. Закрыл глаза. Я люблю тебя. Но ты ещё не знаешь. И, может, не узнаешь никогда... Он постоял так, слушая тишину. Потом выдохнул. И пошёл к себе.