грех

взгляд — молчаливое обещание, которое слышно громче любого слова, и поцелуй, который уже состоялся, не коснувшись губ.

— только одну.  илья вздрагивает, словно его коснулись не фразой, а ударом по спине. этот голос слишком знакомый, чтобы спрашивать боязливое «who is this?». видя боковым зрением сигарету около своего лица, оборачивается и даже не тянется за никотиновой трубочкой.  он не хочет знать, что понадобилось непрошеному собеседнику после произвольной программы. единственное, что сейчас хочется илье — молчание и тишина. холодный воздух и одиночество. поэтому он упрямо скрывается на заднем дворе арены. перед ним гуменник — тот, кто отвечает за всю свою маленькую компанию спортсменов из россии. тот, кто статно складывается в приветствии и вежливо протягивает открытую ладонь вместо американских объятий. тот, кто на льду — сплошные эмоции, а в жизни — строгость и легкий сарказм. тот, кто способен складывать все эти кбжу в уме, не используя fatsecrets. и тот, кто всегда живее всех живых, но сейчас почему-то мертвее всех остальных.  за ужином петя смотрел в свою тарелку. за обедом петя смотрел в свою тарелку. за завтраком петя пил колу без сахара и смотрел в свою тарелку, но ничего не ел. поначалу вообще казалось, что у него взгляд выше не поднимается. физически. может, патология какая-то. хотя нет, вряд ли, этот брюнет же не на параолимпиаде выступает. аристократ прям спинка ровно, плечи ниже, подбородок выше не то чтобы малинину в прикол было за ним наблюдать. гуменник не интересный, но постоянно маячил перед глазами. он чём-то выделялся на фоне остальных. то ли угольной макушкой, то ли идеальными движениями. он как приклеенный. и как-то так получалось, что он постоянно там же, где и илья. а сейчас пете нельзя, чтобы руки были свободными, особенно в присутствии ильи — гуменник сразу хватается за попрятанные по карманам сигареты, как за способ спасаться от невидимого врага в воздухе. не закуривает, но аккуратно крутит сигарету между пальцами и не заботится о том, что табак мелкими крошками оседает на одежде.  они не общались. ни друзья, ни знакомые, ни товарищи. никто. абсолютные никто друг другу. соперники? это вряд ли. у ильи здесь конкурентов не было, и все об этом прекрасно знают. а у петра тут конкурентов не было, потому что его вагон именуют последним, он и так самый отстающий, но первый с конца.  — не курю.  илья чешет затылок и поджимает губы настолько сильно, что они преображаются в тонкую линию на лице. такое выражение ему совсем не свойственно, улыбка всегда появляется машинально. но вокруг камер нет, да и друзей тоже. улыбаться некому.  — я тоже.  петр пожимает плечами и слегка расслабляется, когда малинин закуривает у него с рук.  зачем он подошел к нему? сложно сказать. наверное, илья — единственный человек, который способен его понять после произвольной программы. малинин обосрался, и это еще слишком мягко сказано. в сми уже громкие заголовки о бесконечных падениях, о непролитых слезах, об ужасном отце-тиране и о странном совпадении с олимпиадой матери. но это все — слишком напыщенное и быстрое. это забудут. а у малинина и так уже гордое звание «олимпийский чемпион» в кармане имеется и даже для медали уже место в чемодане уготовано. эмоции бушевали первые минуты. стыд-гнев-грусть. и все по кругу. а потом печальная улыбка уже украшает губы в камере, и журналистка упрямо добавляет нотки флирта в диалоге. это же король четверных. пару падений ничего не решает в этой бесконечной череде побед.  — ты катал идеально.  — это не так. — петя кривит лицо в ночной темноте и даже не пытается скрыть негодование в глазах. — если у них появился шанс занизить мне технику, значит, катал не идеально.  сигарета зажигается неохотно, даже у нее день не задался. малинин пожимает плечами и пытается не следить, как петя подносит сигарету к губам, как он обхватывает фильтр, как щурится от табачного дыма и как он специально выдыхает в противоположную сторону, дабы не осквернять противным запахом чужое пространство.  илья усмехается от ответа и смотрит в небо, считая звезды, лишь бы противостоять желанию раскрасить лицо этому нейтральному.  о судьях плохо не говорят. на это способны лишь журналисты и именитые комментаторы, а спортсменам высказывания мнения строго под запретом. даже если ты король квадов и, в особенности, если ты нейтральный спортсмен.  — ты не прав.  малинин знает, что сейчас собеседник безапелляционно покачает головой и сделает еще одну долгую затяжку.  петр моргает слишком медленно для человека, который в порядке. кожа лица кажется скованной льдом. гуменник не может тянуть уголки рта. забывает и про улыбку тоже, но вежливость, разумеется, не покидает его. мышцы, ответственные за мимику, словно погружаются в летаргический сон. после короткой у пети в голове только одно лишь «нормально». ни больше, ни меньше.  после произвольной у пети в голове только одно лишь «пиздец». ни больше, ни меньше.  двойной риттбергер  двойной тулуп в каскаде четверной флип с недокрутом  на камере он спокойно улыбается и учтиво кивает, говорит что-то про выполненную мечту о чистом прокате и пару слов о том, что нужно стать наиболее конкурентоспособным.  но не говорит ни слова о несбывшейся мечте: привести хоть какую-то медаль после главного соревнования в карьере.  — прав. — нет.  — хватит, илья. не спорь со мной. — выходит со скрипом и как-то на грани. гуменник сжимает одну ладонь в кулак и разжимает через пару секунд, пытаясь привести сбитое дыхание в норму.  пете хочется отвесить себе мысленный подзатыльник за такое ненужное проявление чувств. за такой рванный голос и странные сантименты. перед ним — не друг, не близкий человек, не семья. доверие на нуле, но что-то все-таки заставляет оставаться рядом. и это что-то — стабильное и терпкое. они не ходили вместе, не держались за пальцы друг друга, не улыбались друг другу. просто это было видно издалека — один следит за другим. охраняет. оберегает. подставит плечо. выклеймено не на коже чернилами и изящной надписью, не запахом непохожих одеколонов или сочетанием классики с юношеским блюзом. что-то иное. сложнее. многослойнее. на тренировках они синхронно задерживали дыхание при виде очередного прыжка друг у друга. всего на секунду, но достаточно ощутимо. отводили синхронно глаза при виде падения и кусали цепкими взглядами спину, оценивая состояние. все без слов. без громкого и емкого «молодец» или «вставай, я верю в тебя». все это впечатывалось в единственный кивок друг другу после тренировки. и это самое настоящее, что могло было быть на тот момент. слишком тихое, чтобы это выглядело признанием. слишком громкое, чтобы быть услышанным.  и это склизкое «идеально катал» уже во всех соцсетях на первых строчках, поддерживающие сердечки и уверенное «петя лучший» отдает уже болью где-то под ребрами. нужно, наверное, радоваться такой любви и заботе от фанатов, но от них почему-то только отмыться хочется. — я вот буду спорить, потому что ты несешь хуйню.  петя грубо хватает его за грудки и тут же себя отдергивает, пугаясь такому открытому выражению чувств. гнев — смертный грех, из-за секундного помешательства портить идеально чистую душу явно не хочется.  он не акцентирует внимание на важном. на самом кончике языка оседает вязкой недосказанностью. поэтому гуменник просто смотрит-смотрит-смотрит в чужие зрачки, чтобы илья смог понять все и без слов. снова. с этого ракурса одна мольба о помощи ведь так смотрят всегда, когда хотят сказать что-то важное. что-то банальное и совершенно клишированное, вроде «не уходи, пожалуйста, сейчас» или «обещай остаться, когда меня сломает окончательно» или же ёмкое и всем понятное «больно», а потом уткнуться куда-то в шею и молчать-молчать-молчать, молчать до самой бесконечности, пока эта тишина не перестанет болеть. так смотрят всегда, когда молчат о важном и слишком долго. так смотрят, когда хотят оказаться в другом месте, в другой жизни, в другом времени, чтобы не было так, чтобы не было совсем никак, чтобы по-настоящему, чтобы ярко, открыто, честно. это о том, на что похож человеческий проигрыш. — ну, ударь меня, давай. — и малинин понимает. скалится. всеми своими голубыми глазами, золотыми кудрями и мелкими веснушками около век. скалится на столько сильно, что губы трескаются будто столетнее печенье в ящике кухни. — тебе и мне от этого только легче станет.  — что ты несешь? петя бьёт первым, и попадает. илья бьёт вторым, и попадает тоже.  у гуменника на скуле расползается багровый синяк, а у малинина кровь на губах и на языке противно отдает железом и пеплом.  они отскакивают друг от друга в момент. стряхивают кулаки. отворачиваются.  секунду тишины разбавляет громкий смех ильи, в глазах мелькают звезды от боли. от физической или моральной? неважно.  — ну, как ты? — илья легко ударяет его по плечу и даже не стесняется кровоточащей раны на губе. и улыбается. просто, блять, улыбается всеми своими золотыми кудрями, голубыми глазами, маленькими веснушками около век. и эта улыбка ему идет больше, чем сумасшедший оскал. — я же говорил, что лучше станет. а у пети снова чешутся кулаки. хочется прошипеть малинину в лицо, что тот сплошной ужас этой олимпиады, что тот перманентный нарцисс, что эти падения для него будут незабываемым уроком и толчком спуститься с небес на землю. но вместо этого выходит только: — shut up. — думаешь, иисус не знает английский? петя бросает гневный взгляд и делает резкий шаг вперед, но снова себя отдергивает. сигарета в этот раз зажигается с первого раза. молчит.  а илья снова позволяет себе вольности — забросить руку на чужое плечо и отрывисто провести по темным волосам.  гуменник просто с самого начала выделяется на остальном фоне. ярким таким черным пятном. хотелось бы сказать на белом флаге олимпиады, но илья прекрасно знает, что если и приписывать олимпиаде цвет, то он будет ровно таким же, как и кровь, струящаяся из его губы — красной.  — вот как на тебя влияют сигареты. уже и слух пропал. гуменник так очевидно выделяется, что аж глаза режет. он говорит не так, как другие. у него интонации несколько иные, паузы. в нем слишком много легкости и перманентного спокойствия, и это бесит до черта просто. порой илье кажется, что любая фраза, сказанная брюнетом, звучит неуместно, совсем не в тон и далеко не по ситуации. или же ему просто хочется, чтобы так было.  но проблема только в том, что черный на красном не выделяется. черный с красным гармонирует. причем, слишком даже хорошо. малинин соврет, если скажет, что ему не нравится это сочетание. потому он предпочитает молчать.  строить недовольное выражение лица и молчать. натягивать приветливую улыбку и молчать. провожать взглядом каждое движение и молчать.  а илья слишком сильно вписывается. в нем слишком много духа этой олимпиады. и потому он, кажется, сращиваться с образом чемпиона начинает. просто становится неотъемлемой его частью. настолько въедается ему под кожу, в саму суть уже, что малинину никогда его не вытравить из себя. просто не вытащить. он не победитель.  он — настоящий король.  наверное, это первая мысль, которая окутывает илью до самой макушки в первый день их знакомства на льду.  солнечные улыбки, смех, взгляд. в глазах рябит с такой силой, что еще секунда — и малинин ослепнет от такого количества. петя слишком тонкий, слишком аристократичный и слишком гипертрофированный спокойствием в этой ауре тревоги.  слишком другой он заполняет клетки агонией выжигает негатив одной только усмешкой илье хочется прошипеть пете прямо в лицо, что тот сплошной пиздец. что тот скучный до мозга и костей, вялый-неинтересный-бесформленный. что тот просто черный рудимент на красном фоне. но вместо этого малинин лишь губами тянется за чужими губами и пытается разгадать первую  загаданную самому же себе загадку: чем отличаются поцелуи на пьедестале и поцелуи в середине таблицы? вкус-то, должно быть, все равно один и тот же.