Вереск

***

С того дня всё действительно изменилось. Неуловимо, но Чимин чувствовал это каждой клеткой. Юнги больше не прятал взгляд. За обедом он садился рядом, а не напротив, и его рука часто касалась Чимина — словно невзначай, словно проверяя, что он здесь. Слуги переглядывались, но молчали, служили преданно и языками не трепали. Макферсон только однажды поднял бровь, увидев, как Юнги поправляет Чимину воротник, и ничего не сказал. Близнецы… Близнецы вели себя так, будто ничего не произошло. Ханбиль по-прежнему носился как угорелый и рвал одежду. Ханёль по-прежнему задавал вопросы, на которые нет ответов. Но теперь они чаще приходили в комнату Чимина просто так — посидеть рядом, почитать, помолчать. А однажды вечером, когда Чимин читал им вслух жития святых Ханбиль вдруг спросил: — Мистер Пак, а вы теперь будете нашим папой? Чимин поперхнулся. Ханёль закатил глаза. — Ханбиль, нельзя же так прямо. — А чего? — Ханбиль надулся. — Я просто спросил. Отец на него так смотрит, как ни на кого не смотрел. Чимин почувствовал, как краснеет. Он не знал, что ответить. Ханёль, глядя на Чимина очень серьёзно, вдруг сказал: — Мы не против, если что. Мы с Ханбилем это… обсуждали. — Обсуждали? — Чимин даже забыл смутиться. — Ну да, — Ханёль пожал плечами. — Мы же не маленькие. Видим, как отец на вас смотрит, и как вы на него. Вы только не думайте, что мы не замечаем. Чимин открыл рот и закрыл. А потом рассмеялся. К счастью, в этот момент в дверях появился Юнги и ему не пришлось отвечать. — Спать пора, — сказал альфа, но в голосе не было строгости. Он подошёл, потрепал Ханбиля по голове, потом встретился взглядом с Чимином. — А на ваш вопрос, молодой человек, я отвечу так: мистер Пак будет с нами долго… Дети радостно завопили и кинулись радостно обнимать Чимина, если Ханбиль был более открытый в чувствах, то Ханёль прижался лишь на секунду. — А теперь марш в кровать, — строго сказал Юнги, но в голосе его звучала улыбка. — Завтра рано вставать. — Мы не устали! — запротестовал Ханбиль, но зевнул в тот же момент, разрушая собственные слова. — Иди уже, дочитаем завтра. — Чимин рассмеялся. — Обещаете? — хором спросили дети. — Обещаю. — улыбнулся Чимин. Близнецы, переглядываясь и хихикая, выбежали из классной комнаты. Их топот ещё долго звучал в коридоре, пока не стих где-то в глубине замка. Чимин проводил их взглядом и улыбнулся. Потом повернулся к столу, собирая разбросанные книги. Жития святых, потрёпанный томик шотландских легенд, несколько листов с каракулями Ханбиля, который вместо письма рисовал драконов. — Ты останешься? — голос Юнги прозвучал неожиданно близко. Чимин обернулся. Альфа стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Здесь? — Чимин оглянулся на беспорядок. — Хочу прибраться немного… — Не здесь, — перебил Юнги. Он шагнул в комнату и взял Чимина за руку. — Вообще, в Гленморане со мной и детьми. Чимин замер. Светлые волосы упали на глаза, и он машинально убрал их, чтобы видеть лицо Юнги. В глазах альфы не было ни тени сомнения — только та самая твёрдая, спокойная уверенность, от которой у Чимина каждый раз подкашивались колени. — Ты же знаешь, — тихо начал Чимин, — я не… я не умею быть навсегда. У меня не получалось. — У тебя не получалось с теми, кто не стоил твоего «навсегда», — просто ответил Юнги. Он поднёс руку Чимина к губам, поцеловал костяшки, не отводя взгляда. — Я стою. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое знакомое уже, такое родное. — Ты правда хочешь, чтобы я остался? — спросил он тихо, почти шёпотом. Юнги шагнул ближе. Взял его лицо в ладони — осторожно, бережно, словно Чимин был сделан из тончайшего стекла. — Правда. — Он провёл большим пальцем по скуле, стирая несуществующую слезинку. — И если ты ещё раз напишешь Тэхёну, что хочешь уехать, я лично поеду в Лондон и сожгу все ваши с ним мосты. Чимин не выдержал — рассмеялся. Светло, свободно, впервые за долгое время — без тени горечи. — Ревнивый. — Собственник, — поправил Юнги и поцеловал его. Поцелуй был медленным, тягучим, как вересковый мёд. Чимин обвил руками его шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как бьётся сердце Юнги в унисон с его собственным. Где-то в замке скрипнула половица — Макферсон обходил владения перед сном. За окном шумел ветер, принося запах моря и вереска. А здесь, в маленькой классной комнате, среди детских рисунков и растрёпанных книг, было тепло и безопасно. Чимин оторвался первым. Уткнулся носом в грудь Юнги — так было удобнее всего, когда хотелось прижаться и никуда не торопиться. Юнги тут же обнял крепче, прижимая к себе, и Чимин чувствовал, как бьётся его сердце — сильно, ровно, надёжно. — Я останусь, — прошептал он куда-то в ключицу, горячо и сбивчиво. — Я уже остался. Только… не обмани меня, Юнги. Пожалуйста. Я этого не переживу. Юнги замер на мгновение. Руки на спине Чимина чуть дрогнули — или показалось? Что-то мелькнуло в его глазах, когда Чимин поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Тень? Испуг? — но тут же исчезло, сменившись нежностью. Юнги погладил его по щеке, заправил за ухо светлую прядь. — Не обману, — ответил он. — Обещаю. За окном ветер качнул ветви старого дуба. Где-то вдалеке ухнула сова. А Чимин стоял в объятиях человека, которому только что поверил — в который раз в своей жизни. И не знал, что это обещание разобьётся о правду быстрее, чем успеет отцвести вереск.

***

Весна вступила в свои права. Холмы, ещё недавно серые и промёрзшие, теперь утопали в изумрудной зелени, а вересковая пустошь, выжженная солнцем и окрашенная в багряные и золотые тона, уходила к самому горизонту, где сливалась с бледно-голубым небом. Воздух, чистый и пьянящий, пах торфом, вереском и далеким морем. Только что отзвенел удаляющийся топот копыт — лошади, привязанные к низкорослому дубу у ручья, мирно пощипывали сочную траву, изредка всхрапывая и помахивая хвостами. На расстеленном пледе, в уютном углублении среди холмов, куда не проникали ни ветер, ни посторонние взгляды, лежали двое. Сегодня им удалось сбежать от детей и провести несколько часов наедине. Чимин раскинулся на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. Его светлые, почти платиновые волосы растрепались, выбившись из-под ленты, и резко контрастировали с выжженной зеленью вереска вокруг. Строгая рубашка была расстегнута, жабо чуть сбилось набок, открывая шею — здесь, на холмах, можно было позволить себе быть не при параде. Юнги лежал на боку, подперев щеку рукой, и его взгляд был прикован не к облакам, а к лицу Чимина. Он рассматривал его так, будто видел впервые — линию скул, родинку под глазом, припухлость губ, тронутых ветром, и эти светлые пряди, разметавшиеся по темному пледу. Юнги медленно протянул руку и коснулся ладонью его щеки. Чимин вздрогнул, отвлекаясь от созерцания облаков, и повернул голову. Встретившись с Юнги взглядом, он улыбнулся — мягко, доверчиво — и чуть повернул голову, целуя его ладонь. Тогда Юнги, приподнявшись на локте, сам потянулся к нему. Поцелуй был медленным, тягучим, как местный вересковый мед. Юнги целовал его так, будто хотел раствориться в этом моменте, впитать в себя тепло Чимина, запах его кожи, смешанный с ароматом вереска и дыма от камина из замка. Одна его рука скользнула в светлые волосы, перебирая мягкие пряди. Чимин отвечал со всей нежностью, на которую был способен, запустив пальцы в темные волосы Юнги на затылке. Но когда рука Юнги скользнула ниже, обхватив талию и притянув его ближе, Чимин вдруг напрягся. Мягко, но уверенно он уперся ладонями в грудь Юнги, прерывая поцелуй. — Юнги… — выдохнул он, глядя в потемневшие от желания глаза напротив. Его собственные губы припухли, а щеки горели ярким румянцем, еще заметнее на фоне светлых волос. Юнги замер, внимательно глядя на него. В его глазах не было ни обиды, ни разочарования — только бесконечная нежность и понимание. Он медленно кивнул, убрал руку с талии Чимина и, вместо этого, нежно заправил выбившуюся светлую прядь ему за ухо, задержав пальцы на мгновение, чтобы коснуться мочки. — Я даже не собирался, — хрипловато, чуть насмешливо ответил он, снова откидываясь на плед, но теперь повернувшись к Чимину лицом. — Здесь и сейчас я просто хотел тебя поцеловать. Чимин благодарно улыбнулся и снова лег, но теперь уже на бок, лицом к Юнги. Светлые волосы рассыпались по пледу, касаясь руки Юнги. Тишину нарушал лишь стрекот кузнечиков да плеск ручья. Чимин смотрел на траву, на руку Юнги, лежащую между ними, и вдруг нахмурился. — Юнги… — его голос стал тише и неувереннее. — Ходят о нас… слухи? Юнги приподнял бровь, поворачивая к нему голову. — С чего ты спрашиваешь? Чимин закусил губу, теребя край пледа. Солнце играло в его светлых волосах, делая их похожими на расплавленное золото. — В замке… Я часто слышу, как слуги шепчутся. Между собой. На гэльском. Но как только я подхожу, они резко замолкают и отводят глаза. Я понимаю, я здесь чужак, и потом… — он запнулся, — мое положение. Вдовец с прошлым, гувернер в чужом доме. Это… это заставляет меня нервничать. Ожидая увидеть на лице Юнги тревогу или, хуже того, подтверждение своим страхам, Чимин был удивлен, когда тот вдруг тихо и мелодично рассмеялся. Смех был легким, искренним, и от него разбегались лучики морщинок в уголках глаз. — О, Чимин, — Юнги перевернулся на бок, подпирая голову рукой, и оказался к нему еще ближе. — Ты поэтому переживаешь? — Это не смешно! — надулся Чимин, но в его глазах уже загорелось любопытство. — Еще как смешно, — Юнги провел кончиком пальца по его нахмуренному носу, а затем заправил за ухо еще одну светлую прядь, которую тут же растрепал ветер. — Слухи ходят, и еще какие. Но не о том, о чем ты подумал. Совсем не о том. — О чем же тогда? — Чимин даже приподнялся на локте, и его волосы золотым водопадом упали на плечо. — Помнишь, когда ты только приехал в замок? Новый гувернер из Лондона, молодой, красивый, с глазами, полными печали, и с этой светлой макушкой, — Юнги говорил с театральной важностью, и Чимин невольно улыбнулся. — Так вот, еще до того, как ты успел распаковать свои книги, вся прислуга во главе с Макферсоном делали ставки. — Ставки? — глаза Чимина округлились. Светлые ресницы дрогнули. — Да. Они ставили на то, сколько я продержусь вдовцом, прежде чем замечу тебя. Ставки были от двух недель до полугода. Чимин ахнул и закрыл лицо ладонями. Сквозь пальцы было видно, как предательски краснеют его уши и как светлые волосы рассыпаются по рукам. — Боже мой… Юнги, это кошмар! Я же… я просто гувернер! Я приехал учить твоих детей! — Вот именно, — мягко сказал Юнги. — Ты приехал учить моих детей. И знаешь, что они сказали мне на третьей неделе? Чимин убрал ладони от лица, глядя на него с любопытством. — Они спросили: «Папа, а почему мистер Пак не может остаться с нами навсегда? Он ведь самый лучший». — Юнги улыбнулся, наблюдая, как Чимин снова краснеет. — А потом был праздник… — После того как мы поцеловались? — пискнул Чимин. — Именно. После того, как я тебя поцеловал, — Юнги говорил спокойно, но в голосе звенела гордость. — Ставки взлетели до небес. Теперь они уже не гадают, замечу ли я тебя. Теперь все поголовно ставят на то, когда именно я сделаю тебя Мином. Чимин побагровел так, что даже корни светлых волос, кажется, стали розовыми. — Это… это просто немыслимо! Юнги, это позор! Они там, на кухне, что, сидят и считают, когда мы… когда ты… — Когда я попрошу твоей руки, — перебил его Юнги, и его голос стал серьезным, хотя улыбка не сходила с губ. Он взял руку Чимина в свою, переплетая их пальцы. — Послушай меня, Чимин. Чимин замер, глядя в его глаза. Ветер играл его светлыми волосами, но он не замечал этого. — Мы не в Лондоне, — мягко начал Юнги. — Здесь, в Шотландии, другие законы. Другая жизнь. Здесь важнее, кто ты есть, а не какой титул носишь или кого любил раньше. Мои дети… они обожают тебя. Ты для них не просто гувернер, ты стал им другом, старшим братом, кем-то, к кому они бегут со своими радостями и печалями. Мои люди… они видят, как ты улыбаешься конюху, как помогаешь на кухне, когда никто не видит. Они видят, как я смотрю на тебя. Юнги поднес его руку к своим губам и поцеловал костяшки. — Они не шепчутся со зла, Чимин. Они шепчутся от любопытства и радости. Они ставят не на твой позор. Они ставят на наше счастье. Они все… мы все… ждут, когда ты перестанешь быть гувернером и станешь семьей. Стыдиться здесь нечего. Ты нужен мне. Ты нужен моим детям. Ты нужен им. И стыдиться этого, — он коснулся губами его ладони, — я не позволю. У Чимина на глазах выступили слезы. Он моргнул, и одна слезинка скатилась по щеке, запутавшись в светлой пряди у виска, прежде чем упасть на плед. — Я думал… я боялся, что они презирают меня. Чужак, вдовец, гувернер, который позволил себе… позволил тебе… — Глупый, — нежно прошептал Юнги в ответ, притягивая его к себе и заключая в объятия прямо посреди пустоши. — Самый любимый и самый глупый мой лондонский цветок с золотой головой. Привыкай. Здесь, в Шотландии, мы любим громко и не прячемся. Даже если об этом знает каждый в округе. Даже если ты приехал учить детей, а остался — учить мое сердце любить. Чимин уткнулся носом в шею Юнги, вдыхая родной запах, и чувствуя, как спокойствие и счастье растекаются по телу, заглушая страх. Светлые волосы щекотали Юнги подбородок, но тот лишь крепче прижимал его к себе. — И кто сейчас лидирует в этом безумном пари? — глухо спросил Чимин. Юнги усмехнулся, поглаживая его по спине, перебирая светлые пряди на затылке. — Старый кузнец, он поставил целую бочку своего лучшего виски на то, что это случится до Бельтейна. — Надеюсь, он не прогадает. До Бельтейна всего ничего. — Чимин тихо рассмеялся, пряча улыбку. — Успеем, — уверенно сказал Юнги. — Я не намерен его разорять. Юнги посмотрел на омегу — на эти светлые волосы, разметавшиеся по пледам, на припухшие от поцелуев губы, на сияющие глаза — и не смог удержаться. Наклонился, поймал его губы, целуя долго и бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Когда они отстранились, Чимин тяжело дышал, прижимаясь лбом к его плечу. — Если ты будешь так целовать каждый раз, когда я что-то говорю, — прошептал он, — мы отсюда никогда не уедем. — Я не против, — хрипло ответил Юнги. Обратная дорога до Гленморана заняла не больше часа, но Чимину показалось — целая вечность счастья. Они ехали медленно, не желая торопиться. Юнги отпустил поводья, позволяя лошади самой выбирать путь среди вересковых кочек, а сам обнимал Чимина, сидящего впереди. Ветер трепал светлые волосы, бросал их ему в лицо, и Чимин то и дело смеясь отмахивался, а Юнги тут же ловил его руку и целовал запястье. — Ты невозможен, — шептал Чимин, откидываясь головой ему на плечо. — Это ты невозможен, — отвечал Юнги, касаясь губами его виска. — Я думал, таких не бывает, выдумка или мираж среди вереска. — Сам ты мираж, — фыркал Чимин, но щёки его розовели, а глаза сияли. Гленморан показался из-за поворота неожиданно быстро. Серые стены, знакомая башня, дымок над трубой — всё это теперь было домом. Едва они въехали во двор, как из дверей вылетели два вихря. — Мистер Пак! Отец! — Ханбиль нёсся быстрее ветра, размахивая руками. — Вы так долго! Мы уже всё съели без вас! Ну, почти всё! Ханёль шёл следом, стараясь держаться с достоинством, но глаза его сияли не меньше, чем у брата. Чимин спрыгнул с лошади и тут же был пойман в объятия. Ханбиль повис на нём, чуть не сбив с ног. — Осторожно, — мягко одёрнул Юнги, спешиваясь следом. — Дай мистеру Паку хотя бы в дом войти. — А вы чего такие… — Ханбиль замер, разглядывая их обоих. Перевёл взгляд с отца на Чимина и обратно. И вдруг расплылся в хитрющей улыбке. — О-о-о! — «О-о-о» — это что значит? — насторожился Чимин. — Это значит, что Ангус был прав, — важно заявил Ханёль. — Он сказал, что вы сегодня будете… ну… — мальчик запнулся, подбирая слова, — светиться. Чимин почувствовал, как краска заливает щёки. Юнги за его спиной тихо рассмеялся. — Ангус слишком много болтает, — заметил он, но в голосе не было строгости. — Зато он приз выиграл! — подпрыгнул Ханбиль. — Дядя-кузнец уже притащил бочку виски! Говорит, расплата — дело чести! — Господи… — простонал Чимин, закрывая лицо руками. Сквозь пальцы было видно, как предательски розовеют щёки. — Юнги, это позор. Весь замок знает… — Весь замок должен знать, — спокойно сказал Юнги, подходя ближе и при всех поправляя воротник его рубашки. Жест был таким естественным, таким уверенным, что Чимин на мгновение забыл, как дышать. — Чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений. Он подмигнул Ангусу, который маячил в дверях конюшни, и тот понимающе кивнул. — Но, — добавил Юнги, снова поворачиваясь к Чимину, — пока это только слухи. Я ещё не спросил у мистера Пака самого главного. — В голосе его звучала лёгкая насмешка, но глаза были серьёзны. — Так что бочку пока можно не открывать. Ангус, услышав это, тут же прикусил губу, пряча улыбку, и поспешил увести лошадей. Прислуга, собравшаяся у дверей, одобрительно загудела. Кто-то захлопал. Даже невозмутимый Макферсон, глядя на них, позволил себе редкостную улыбку — уголки губ дрогнули, и он быстро отвернулся, делая вид, что отдаёт распоряжения. Чимин чувствовал себя так, будто попал в другое измерение. В Лондоне о таком даже подумать было нельзя — чтобы слуги радовались связи хозяина с гувернёром. А здесь… здесь это было нормально, правильно и по-настоящему. Юнги взял его за руку — просто, открыто, не прячась — и повёл в дом. Близнецы скакали следом, оглашая коридоры радостными воплями. — Мы сегодня все вместе обедаем? — кричал Ханбиль. — А можно мистер Пак сядет рядом с отцом? А можно мы потом пойдём к ручью? А можно… — Ханбиль, — мягко остановил его Юнги. — Дыши. Столовая в этот час выглядела иначе. Солнце, пробиваясь сквозь узкие окна, рисовало на каменном полу золотые дорожки. Макферсон, сохраняя невозмутимое выражение лица, сервировал стол с особой тщательностью — поставил два прибора рядом, во главе. Юнги, войдя, одобрительно кивнул и занял своё место. Чимин замешкался на пороге, не зная, куда сесть, — его обычное место было с другой стороны, рядом с близнецами. — Иди сюда, — Юнги указал на стул справа от себя. Просто. Без тени сомнения. Чимин сел. Под столом тёплая ладонь Юнги накрыла его руку. Близнецы, усевшиеся напротив, переглядывались и хихикали. Ханбиль так и сиял, будто ему лично подарили новую игрушку. Ханёль делал вид, что изучает узор на тарелке, но то и дело бросал на них быстрые, любопытные взгляды. — Мистер Пак, — не выдержал Ханбиль, когда подали суп. — А вы сегодня будете целоваться? Чимин поперхнулся. Юнги невозмутимо похлопал его по спине, затем поднял глаза на сына. — А тебе зачем? — Ну… — Ханбиль задумался. — Интересно же. Ангус говорит, когда люди любят друг друга, они целуются. А вы любите? — Ханбиль! — простонал Ханёль, закрывая лицо руками. Чимин чувствовал, как горят щёки. Он совершенно не знал, куда смотреть — на Ханбиля, на Юнги, в тарелку… — Любим, — спокойно ответил Юнги. И, повернувшись к Чимину, добавил чуть тише, только для него: — Если мистер Пак разрешит это подтвердить. Чимин замер. В глазах Юнги плясали чертики — те самые, которые появлялись, когда он позволял себе быть не лордом, а просто собой. — Ты невозможен, — выдохнул Чимин. — Это мы уже выяснили, — улыбнулся Юнги. Ханбиль, не дождавшись ответа, надулся: — Ну так что? Будете или нет? — Ханбиль, ешь суп, — строго сказал Юнги, но в голосе его звучал смех. За обедом было легко. Близнецы болтали без умолку, перебивая друг друга, рассказывали, как без них Рори стащил у повара целую рыбину и спрятался за портьерой, как Ангус учил их стрелять из лука (плохо учил, ни разу не попали), как Ханёль нашёл в библиотеке старую книгу про драконов и теперь точно знает, что они существуют. — Драконы не существуют, — авторитетно заявил Ханбиль. — А вот и существуют! — возразил Ханёль. — Просто они спят. Под горами. А когда просыпаются — тогда и землетрясения бывают. — Землетрясения бывают, потому что земля чихает, — не сдавался Ханбиль. — Кто тебе такое сказал? — возмутился Ханёль. — Ангус! — выпалил Ханбиль. — Ангус дурак! — Ханёль аж подскочил на стуле. — Сам дурак! — Ханбиль стукнул кулаком по столу, звякнув тарелками. — Мальчики! — одёрнул их Юнги, но в голосе его звучал смех. — За столом не дерутся. — А если драконы всё-таки есть? — не унимался Ханбиль, глядя на отца. — Ты же сам говорил, в Шотландии всякое бывает. — В Шотландии бывает всякое, — согласился Юнги. — Но драконов я, честно говоря, не встречал. — Значит, плохо искал, — обиженно буркнул Ханёль и уткнулся в тарелку. — Мальчики, — мягко вмешался Чимин. — Драконы, может, и спали когда-то, но сейчас они точно не просыпаются. Им и под горами хорошо. — Вы просто не верите, потому что в Лондоне драконов нет. А у нас есть. — Ханёль посмотрел на него с подозрением. — В Лондоне вообще ничего хорошего нет, — фыркнул Ханбиль. — Там скучно. — Там действительно скучно, особенно после Гленморана. — Чимин улыбнулся. Близнецы довольно переглянулись. После обеда, когда слуги убирали со стола, Ханбиль подбежал к Чимину и дёрнул за рукав: — Мистер Пак, а вы в Лондон вернётесь? Чимин замер. Посмотрел на Юнги. Тот чуть заметно покачал головой — не мешай, пусть сам ответит. — С чего ты взял? — Ну… — Ханбиль замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Вы же оттуда приехали. А вдруг соскучитесь? Ханёль подошёл ближе, молчал, но смотрел внимательно. — А если вы уедете, — добавил Ханбиль тише, — мы же останемся без учителя. И вообще… — Мы привыкли, — закончил за него Ханёль. И в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у Чимина сжалось сердце. Он присел на корточки, оказавшись с ними на одном уровне. — В Лондоне мне нечего делать, — сказал он мягко. — Там нет ни гор, ни моря, ни вереска. И нет двух таких проказников, которые рвут штаны на каждой прогулке и требуют сказки на ночь. — Мы не проказники! — возмутился Ханбиль. — Проказники, — серьёзно поправил Ханёль, но сам улыбнулся. — А в Лондоне, — вдруг спросил Ханбиль, склонив голову набок, — там правда ничего хорошего нет? — Почему, — Чимин улыбнулся. — Там есть один хороший человек. Мой друг, Тэхён. Он помог мне, когда было трудно. — А он к нам приедет? — тут же заинтересовался Ханбиль. — Если пригласите. — Пригласим! — хором заявили близнецы. Юнги, стоявший чуть поодаль, тихо рассмеялся. — Тогда пусть приедет и вместе пойдём искать драконов! — мечтательно протянул Ханёль. — Драконов не обещаю, — Чимин поднялся с корточек, распрямляя затекшие ноги. — А Тэхёна — постараюсь. Юнги смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло. Таким он этот замок не видел никогда.

***

За замком тек узкий и быстрый ручей с прозрачной водой и гладкими круглыми камнями на дне. Чимин сидел на берегу, поджав ноги, и наблюдал, как близнецы увлечённо пускают «блинчики». Ханбиль, высунув язык от усердия, закинул очередной камень — тот булькнул и утонул. Ханёль подошёл к вопросу основательнее: долго выбирал, взвешивал на ладони, прицеливался. Его камень дважды подпрыгнул на поверхности, и мальчик завопил от восторга. — Получилось! Ханбиль, смотри! — Ну и что, — надулся брат, но в глазах его горела зависть. — Я тоже так смогу. Он принялся лихорадочно искать идеальный камень. Чимин смотрел на них и думал о том, что в Лондоне у него не было такого детства. Никто не учил его пускать «блинчики» на речке. Не было брата, с которым можно соревноваться, кто дальше кинет. Не было отца, который стоял бы чуть поодаль, оперевшись плечом о ствол ивы, и смотрел, как они смеются. У близнецов это было. И Чимин был рад, что они вырастут с этими воспоминаниями. Юнги иногда уезжал — на день, на два, по делам, которые не терпели отлагательств. Чимин уже привык, не вздрагивал больше по ночам от каждого стука копыт. Знал: вернётся. Всегда возвращался. И в последнее время — с улыбкой. Той самой, редкой, которую раньше приходилось вылавливать краем глаза, а теперь Юнги не прятал. — О чём задумался? — голос раздался совсем близко. Чимин обернулся. Юнги стоял уже за его спиной, и в глазах его было тепло — то, к которому Чимин всё ещё не привык до конца. — Смотрю на них, — кивнул Чимин на близнецов. — Думаю, как им повезло. — Это тебе повезло, что они тебя терпят, — усмехнулся Юнги, опускаясь на траву рядом. — Нет, — Чимин покачал головой. — Я о том, что у них есть детство. Настоящее. С камнями на речке, с дурацкими соревнованиями, с… — он запнулся. — С отцом, который рядом. Юнги посмотрел на него внимательно. — У тебя не было такого? — Отца я не знал. Был только папа, — Чимин усмехнулся — не горько, скорее задумчиво. — Он держал лавку с тканями в порту, работал с утра до ночи. А потом заболел, и меня на последние деньги отправили учиться в пансионат. Думал, я там выучусь, смогу ему помочь. Через год он умер. — Чимин… — тихо начал Юнги. — В пансионате не до бросания камней в воду, — перебил Чимин. — Там учили искусству, а не… — он кивнул на Ханбиля, который наконец-то запустил камень, и тот дважды подпрыгнул. — Не этому. Он замолчал, глядя, как близнецы спорят, чей камень улетел дальше. — Но у меня был Тэхён, — добавил он тихо. — Мы вместе в пансионате оказались. Он меня… ну, не спас, но без него я бы, наверное, сломался. Юнги молчал. Потом взял руку Чимина, переплёл их пальцы. — Теперь у тебя есть это, — тихо сказал он. — Если ты, конечно, не против быть вечным зрителем на этих соревнованиях. Чимин повернул голову, посмотрел на него. Ветер трепал светлые волосы, солнце золотило кожу. — Не против, — ответил он. — Я вообще ничего не против. Когда вы все рядом. Юнги поднёс его руку к губам, поцеловал костяшки. — Мы никуда не денемся, — пообещал он. Близнецы, устав спорить, подбежали к ним. — Папа! Мистер Пак! Смотрите, я почти как Ханёль научился! — Ханбиль сиял. — Почти, — с достоинством поправил Ханёль, но сам улыбался. — Показывай, — Чимин похлопал по траве рядом с собой. Мальчишка плюхнулся между ними, прижимаясь к Чимину, и принялся рассказывать, как он всё-таки нашёл идеальный камень и как тот прыгал аж два раза, а мог бы и три, если бы не дурацкая волна. Чимин слушал, чувствуя, как тепло разливается в груди. В Лондоне у него не было такого детства. Но теперь оно было — в глазах этих мальчишек, в их смехе, в руке Юнги, которая так и не выпустила его ладонь.

***

Вечера они теперь проводили в библиотеке. Близнецов укладывали по очереди — то Чимин читал им сказки на ночь, то Юнги, и с каждым разом мальчики всё дольше упрашивали остаться, придумывая всё новые причины не засыпать. Но рано или поздно они сдавались, и тогда Юнги и Чимин спускались вниз, в тишину и уют, где можно было просто сидеть рядом и никуда не торопиться. Библиотека в этот час была особенно хороша. Камин пылал жарко, бросая на стены пляшущие тени. За окнами выл ветер, но здесь, в этом коконе из книг и тепла, было уютно и безопасно. Чимин сидел в глубоком кожаном кресле, поджав под себя ноги. Юнги устроился рядом — на полу, прислонившись плечом к его колену, и Чимин запустил пальцы в его тёмные волосы, перебирая пряди. Это было так естественно — сидеть вот так, молчать, слушать треск дров и дыхание друг друга. — О чём думаешь? — тихо спросил Юнги. Чимин молчал, глядя на огонь. — Я боюсь, что не справлюсь, — признался он. — С ними. С тобой. С этим… счастьем. Я не умею быть счастливым, Юнги. Меня этому не учили. И все мои попытки заканчивались неудачей. — Научишься, — Юнги повернул голову, посмотрел на него снизу вверх. — Мы научимся вместе. Я тоже не умел раньше, до встречи с тобой. — Твой бывший муж? — тихо спросил Чимин. — Тот, что ушёл? Ты… думаешь о нём? Юнги замер. На мгновение в его глазах мелькнула тень — и исчезла. — Нет, — ответил он твёрдо. — Больше нет, только о тебе, это в прошлом. Чимин хотел спросить ещё, но что-то его остановило. Вместо этого он наклонился и поцеловал Юнги в макушку. — Твоё прошлое, — сказал он тихо. — Это всего лишь дорога, что привела тебя ко мне. Я благодарен за каждый её шаг, даже за самые болезненные. Юнги закрыл глаза. В груди разлилось тепло. Они сидели долго, разговаривая и о пустяках, и о важном — о том, что Чимин никогда не предполагал: он будет учить детей не только наукам, но и самой жизни. — Ты для них стал кем-то большим, чем просто учитель, — заметил Юнги. — Я и представить не мог, что они так быстро к кому-то привяжутся. — Они просто ждали, к кому можно привязаться. Ты слишком долго держал их на расстоянии. — Чимин улыбнулся, продолжая перебирать его волосы. — Боялся, — признался Юнги. — А теперь? — Теперь боюсь, что без тебя не смогу. — Юнги взял руку Чимина, поцеловал ладонь. — Не обмани меня, — прошептал Чимин. — Никогда. Что бы ни случилось. Юнги не ответил. Только крепче сжал его пальцы. За окном ветер утих. На пару мгновений воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают свечи. — Поздно уже, — Юнги поднялся, потянулся, разминая затекшие плечи. — Пора спать. Завтра тебе снова придётся отвечать на сотни вопросов, а мне нужно объехать крестьян и уговорить их оставить свои дома и переехать на побережье. — Разве они против? — Чимин нахмурился. — Ты же говорил, они согласились. — Согласились, — Юнги вздохнул, потирая переносицу. — А сегодня прислали старосту сказать, что передумали. Боятся, что на новом месте не приживутся, что земля хуже, что рыба не пойдёт. Старые страхи. — И ты поедешь уговаривать? — Придётся. Они упрямые, как бараны. Но у меня нет выбора, придется разводить овец, иначе я не уберегу земли. Чимин взглянул на него — на тёмные круги под глазами, на плотно сжатые губы. Уставший. Всегда уставший, и ни разу не пожаловался. — Возьми меня с собой, — вдруг сказал он. Юнги поднял бровь: — На переговоры с упрямыми горцами? Они тебя сожрут. — Не сожрут, — Чимин поднялся, оказавшись совсем близко. — Я умею убеждать. И потом, ты же сам говорил — они меня любят. — Кто тебя не любит, — тихо сказал Юнги, глядя на него сверху вниз. Чимин улыбнулся, задирая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Вот видишь. Бери. Юнги замолчал, разглядывая Чимина: румянец на щеках, глаза, что теперь смотрели не с опаской, а с вызовом. — Ладно, — сдался он. — Уговорил. Но с одним условием. — Каким? — Будешь сидеть тихо и ни на кого не смотреть. — Почему это? — удивился Чимин. — Потому что все будут в килтах, — невозмутимо ответил Юнги. — А ты, когда смущаешься, краснеешь до ушей. И мне придётся отвлекаться. Чимин покраснел — прямо сейчас, на глазах. — Я никогда не смущаюсь! — возмутился он. — Ты покраснел в первую же нашу встречу. — Это было от духоты! — выпалил Чимин. — И нервничал. Юнги усмехнулся, глядя на него с явным удовольствием. — И когда я поправлял тебе воротник при слугах. — Солнце светило в глаза. — парировал Чимин. — И когда Ангус спросил, нравятся ли тебе шотландские мужчины. — Ангус болван! — Чимин чувствовал, как горят щёки ещё больше. — Спорить не буду, — легко согласился Юнги. — Но условие остаётся в силе. Чимин открыл рот, чтобы возмутиться, но Юнги вдруг шагнул ближе, взял его за подбородок и легко поцеловал в уголок губ. — Не смотри ни на кого, — прошептал он, отстраняясь. — Смотри только на меня. Чимин смотрел и молчал. Потому что говорить в этот момент было совершенно невозможно. — Договорились, что ли? — спросил Юнги, не убирая руки. — Договорились, — выдохнул Чимин. — Тогда идём спать, завтра рано вставать. — А ты? — Чимин вдруг поймал его за руку. — Ты тоже идёшь спать? — Я провожу тебя до комнаты, — ответил Юнги, сжимая его пальцы. — Как всегда. — Как всегда, — тихо повторил Чимин, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Юнги замер. Они смотрели друг на друга. Свеча на столе догорала, отбрасывая длинные тени. — Идём, — сказал Юнги, и голос его сел. Чимин кивнул. И они вышли из библиотеки, не разжимая рук. Юнги проводил его до комнаты, как делал это уже не раз за последние недели. В коридоре было тихо, только их шаги отдавались от каменных стен. Та же свеча в настенном подсвечнике, та же дверь с потёртой бронзовой ручкой. Всё как всегда. Но сегодня что-то изменилось. Чимин чувствовал это кожей — напряжение в воздухе, слишком близкое плечо Юнги, его дыхание, от которого волоски на затылке вставали дыбом. Или, может, это у него самого сердце колотилось так, что Юнги наверняка слышал. Они остановились у двери. Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то — глупое, вроде «спокойной ночи», — но Юнги вдруг шагнул ближе, взял его лицо в ладони и поцеловал. Поцелуй был медленным — не торопливым, не жадным, а глубоким, тягучим. Юнги целовал его так, будто пробовал на вкус, запоминал, впитывал. Чимин отвечал. Руки его сами собой скользнули в тёмные волосы на затылке, пальцы перебирали пряди. Он чувствовал, как колотится сердце Юнги — или своё собственное, уже не разобрать. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Юнги прижался лбом к его лбу. Молчал. Только смотрел — в глаза, на губы, снова в глаза. Чимин смотрел в ответ. В этом взгляде было всё — и желание, и нежность, и вопрос, который не требовал слов. Он взял Юнги за руку и открыл дверь. Дверь за ними закрылась с тихим щелчком. Комната была залита лунным светом — узкий луч пробивался сквозь мутное стекло, серебря пол на бледные прямоугольники, выхватывая из темноты очертания кровати, письменного стола, стопку книг на подоконнике. Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними была тяжёлой, но не тягостной — она звенела, как струна перед тем, как сорваться. Юнги смотрел на Чимина. На светлые волосы, которые за сегодняшний вечер растрепались так, что хотелось запустить в них пальцы и уже не отпускать. На румянец, всё ещё горящий на щеках. На губы, припухшие после поцелуя у двери. Чимин смотрел в ответ, в тёмные глаза, в которых сейчас отражался только он. Лишь он один. — Чимин, — голос Юнги сел до хрипоты. — Если ты… — Не надо, — перебил Чимин. — Не надо меня ни о чём спрашивать. Он сделал шаг вперёд. Сначала один, потом другой. И вот они уже совсем близко — Чимину приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть в глаза Юнги, и эта разница в росте, которая когда-то казалась напоминанием о разнице положений, сейчас была просто частью его. Частью Юнги. — Я хочу этого, — сказал Чимин тихо. — Я хочу тебя. Я хочу… — он запнулся, не находя слов. Юнги не дал ему договорить. Он наклонился и поцеловал — не так, как у двери, осторожно и пробуя. Иначе. Глубже. Откровеннее. Одна его рука скользнула в светлые волосы на затылке, перебирая пряди. Вторая легла на талию, притягивая ближе, так, что Чимин почувствовал жар его тела даже сквозь ткань рубашек. Чимин отвечал. Руки сами собой обвили шею Юнги, пальцы вцепились в тёмные волосы на затылке. Он чувствовал, как колотится сердце — его собственное или Юнги, уже не разобрать. Чувствовал, как по спине бегут мурашки от каждого прикосновения. Чувствовал, что больше не боится. — Чимин, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. Дышал тяжело, глаза потемнели. — Ты уверен? Чимин посмотрел в его глаза. В них было желание — да, сильное, почти осязаемое. Но и готовность остановиться. Готовность ждать вечность, если понадобится. — Я никогда не был так уверен, — ответил Чимин. Он сам потянулся к пуговицам на рубашке Юнги. Пальцы дрожали, первые две пуговицы никак не поддавались, и Юнги накрыл его руки своими, помогая. — Не торопись, — шепнул он. — У нас есть время. Рубашка скользнула вниз, открывая плечи, грудь, ключицы. Чимин смотрел, не в силах отвести взгляд. В полумраке свечи кожа Юнги казалась светлой, почти прозрачной, тени ложились на мышцы, на шрамы — старые, давно зажившие, оставшиеся от другой жизни. — Ты смотришь так, будто видишь в первый раз, — тихо сказал Юнги. — Будто в первый раз, — эхом отозвался Чимин и провёл пальцами по его ключице, вниз, к груди, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы. Юнги перехватил его руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь. Потом запястье. Потом начал медленно, пуговицу за пуговицей, расстёгивать его рубашку. Чимин стоял, не дыша. С каждой расстёгнутой пуговицей открывалось что-то новое — ключицы, грудь, живот. И с каждым движением пальцев Юнги по телу разливался жар. Когда рубашка упала на пол, Юнги отступил на шаг. Просто смотрел. — Ты прекрасен, — выдохнул он. — Юнги… — Нет, дай посмотреть. Он смотрел. Долго. В лунном свете кожа Чимина казалась золотистой, светлые волосы разметались по плечам, глаза блестели. — Ты самый красивый из всего, что я видел, — сказал Юнги. — Самый красивый. Мой. Он шагнул ближе, притянул Чимина к себе, прижался лбом к его лбу. — Если ты захочешь остановиться — скажи. В любой момент. Я пойму. Юнги поцеловал его — медленно, глубоко, не торопясь. И в этом поцелуе было всё, что не сказано словами: и обещание, и нежность, и то самое «навсегда», которого Чимин так боялся и так хотел. Чимин отвечал, прижимаясь всем телом, чувствуя, как между ними больше нет места страху. Есть только Юнги. Только его руки на спине, его дыхание у губ, его сердце, бьющееся в такт с его собственным. Юнги повёл его к кровати, не разрывая поцелуя. Когда Чимин почувствовал под спиной прохладу простыней, на мгновение вернулся страх — старый, привычный. Но Юнги был рядом, его рука гладила по щеке, губы касались виска. — Я здесь, — шептал он. — Я с тобой. Никуда не уйду. Чимин закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть в этих руках. Быть любимым. Быть дома. Руки Юнги скользнули по его спине, спускаясь ниже, пальцы вдавились в поясницу, притягивая ближе — так, что между их телами не осталось воздуха. Чимин выгнулся, ловя ртом чужое дыхание, горячее и сбивчивое. Поцелуй начался медленно — Юнги целовал так же, как касался: изучая, пробуя на вкус, заставляя забыть, как дышать иначе. — Позволь мне, — выдохнул Юнги в губы, стоило Чимину потянутся к своим брюкам и в голосе было что-то, от чего у Чимина перехватило дыхание. Пальцы Юнги неторопливо расстегнули пуговицы и Чимин приподнял бёдра, помогая стянуть брюки вместе с бельём. Ткань скользнула вниз по ногам, и Юнги отбросил её куда-то в сторону, не отрывая взгляда от открывшейся кожи. На самом Юнги оставался только килт — тёмная ткань, расстелившаяся по бёдрам, когда он снова навис над Чимином, вжимая его в постель своим весом. Чимин провёл ладонями по чужим бёдрам, скользнул под край килта, нащупывая горячую кожу, и Юнги выдохнул ему в рот что-то неразборчивое, прикусывая нижнюю губу. — Ты слишком одет, — прошептал Чимин, и его пальцы потянули ткань килта вверх. Но Юнги перехватил его запястья, прижимая их к постели по обе стороны от головы. — Не торопись, — тихо сказал он, и в полумраке его глаза блестели тем особым светом, от которого у Чимина перехватывало дыхание. — Я хочу видеть тебя всего… Чимин послушно выдохнул, расслабляясь, чувствуя, как чужое тело накрывает его, как край килта щекочет оголённые бёдра, как чужие пальцы скользят по животу, по рёбрам, по груди, изучая каждый миллиметр. Юнги провёл ладонью по внутренней стороне бедра Чимина, разводя ноги шире, и Чимин почувствовал, как низ живота наполняется тянущим теплом — предвестником того, что его тело уже начинает откликаться. — Смотри на меня, — тихо сказал Юнги, устраиваясь между его разведённых бёдер. Килт расстелился по постели тёмной тканью, скрывая их бёдра, когда Юнги наклонился, накрывая губы Чимина поцелуем. Его пальцы скользнули ниже, туда, где тело Чимина уже начинало предательски увлажняться, и Чимин вздрогнул — не от холода, от того, как остро он ощутил собственную реакцию. — Уже, — выдохнул Юнги ему в губы, и в голосе было что-то первобытное, от чего у Чимина перехватило дыхание. — Ты уже готовишься для меня. Первый палец скользнул внутрь легко — естественная смазка сделала проникновение мягким, почти невесомым. Чимин выдохнул этот звук прямо в рот Юнги, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг чужого пальца, как тело узнаёт то, к чему стремилось всё это время. Юнги не торопился. Он ждал, пока дыхание Чимина выровняется, пока его бёдра перестанут дрожать, и только тогда начал двигать пальцем, растягивая, привыкая к жару внутри. И всё это время он целовал Чимина — глубоко, медленно, в том же ритме, что и движения пальцев. Когда Чимин начал подаваться навстречу, когда его бёдра дрогнули, требуя больше, Юнги добавил второй палец. Смазки было достаточно — тело Чимина отвечало щедро, выделяя всё больше влаги, облегчая растяжение, и Чимин чувствовал, как она стекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с потом, оставляя влажный блестящий след на коже. — Юнги, — выдохнул Чимин, и это имя прозвучало как мольба, как молитва. Третий палец вошёл медленнее, и Чимин почувствовал, как мышцы напряглись от растяжения. Но тело уже знало, что делать — выделяло ещё больше смазки, обволакивая чужие пальцы, позволяя им двигаться глубже, свободнее. Юнги целовал его влажные от слёз щёки, дрожащие веки, прикушенную губу, шепча что-то тёплое, бессвязное, от чего в груди разливался жар. Край килта щекотал внутреннюю сторону бёдер Чимина, впитывая влагу, темнея по краям, но Юнги не обращал на это внимания — всё его внимание было сосредоточено на Чимине, на его дыхании, на каждом звуке, который он издавал. — Посмотри на меня, — попросил Юнги, и Чимин открыл глаза. Они смотрели друг на друга, пока пальцы внутри двигались медленно, глубоко, растягивая, готовя. Смазка стекала по чужим пальцам, капала на простыню, и Чимин чувствовал, как низ живота пульсирует от нетерпения, от близости того, чего он ждал так долго. Член стоял, напряженно касаясь живота, каждый вздох отдавался пульсирующей тяжестью в паху, пока он сдерживал себя, ожидая, когда же скользкое трение заменится на то самое, полное ощущение. Когда Юнги убрал руку, Чимин почувствовал пустоту — острую, почти болезненную. И сразу же — как его собственное тело продолжает выделять влагу, бесполезно теперь, без чужого тепла внутри. Но пустота длилась недолго. Юнги навис сверху, его руки скользнули под спину Чимина, приподнимая, и Чимин обхватил его ногами, притягивая ближе. Килт окончательно сбился, открывая бёдра, и Чимин чувствовал, как горячая кожа прижимается к его коже, как чужое тело вдавливает его в постель всем весом. Влажный, твёрдый член скользнул между ягодиц, задевая головкой смазанное отверстие, и Чимин выгнулся, сжимая пальцы на чужой спине, потому что ждать дольше было уже невыносимо. Первый толчок был медленным — почти мучительно медленным. Чимин почувствовал, как мышцы напрягаются, как всё тело выгибается навстречу, как дыхание перехватывает от ощущения полноты. Смазки было достаточно — его тело позаботилось об этом, приняло чужое тепло легко, глубоко, так, словно ждало этого всегда. Юнги замер, давая привыкнуть. Его губы скользили по щекам, по вискам, по закрытым векам. Руки Чимина поднялись к его спине, пальцы вцепились в лопатки, удерживая, не давая отстраниться. Юнги же опустился на локти, заключая Чимина в тесный кокон своего тела, и запустил пальцы в его волосы, массируя затылок, пока тот медленно выдыхал сквозь сжатые зубы. — Всё хорошо, — шептал Юнги, и его голос был низким, сбивчивым, полным того, что нельзя было выразить словами. — Я здесь. Я с тобой. — Я знаю, — прошептал Чимин в ответ, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. Потом они двигались в одном ритме — медленно, глубоко, дыхание в дыхание, сердце в сердце. Килт давно сполз с бёдер Юнги, путаясь где-то под ними, но никто не обращал на это внимания — только руки, только губы, только дыхание, сливающееся в одно. Рукой Юнги скользил по телу: по рёбрам, по талии, по бёдрам, приподнимая, меняя угол, чтобы каждый толчок отзывался в Чимине дрожью, которую невозможно было сдержать. Их пальцы снова и снова находили друг друга — переплетались, сжимались, гладили влажную от пота и смазки кожу. А на особенно глубоком толчке Юнги перехватил его руки, прижав их к постели над головой, и Чимин выгнулся, ловя ртом воздух, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой внезапной потери контроля. Чимин чувствовал, как дыхание Юнги учащается, прерывистые выдохи обжигают шею, как его толчки становятся глубже, но всё так же медленны, будто он боялся, что если ускорится, момент рассыплется. Пальцы Чимина вцепились в чужие лопатки, ноги плотнее обхватили талию, и он ловил каждое движение, каждый сбитый вздох напротив своих губ. Твёрдый член Чимина был зажат между их животами, скользил по влажной от пота коже, и каждый толчок Юнги отдавался в нём пульсирующей волной. Когда волна накрыла обоих, Чимин выгнулся, запрокидывая голову, чувствуя, как внутри всё сжимается и отпускает одновременно, как по телу разливается тяжёлое, пульсирующее тепло. Он кончил следом за Юнги, оставляя липкую влагу у себя на животе, и его собственное семя смешалось с потом, стекая вниз по боку. Юнги уткнулся лицом в его плечо, тяжело дыша, их спутанные тела скользили друг по другу в остаточных судорогах, и Чимин медленно плыл в этой истоме, чувствуя, как пальцы Юнги гладят его бок — успокаивающе, возвращая. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как стекает по внутренней стороне бедра чужое семя, смешанное со смазкой, и как своё подсыхает на коже между животом и грудью. Всё, что было заморожено на скалах Сент-Эббс-Хед, теперь растаяло, оставив только влажную тяжесть в груди и это тело рядом — горячее, живое, настоящее. Потом они лежали в темноте, сплетённые руками и ногами, так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Юнги всё ещё был в килте — вернее, килт оставался где-то под ними, сбившийся, мокрый от смазки и пота, но это казалось таким неважным. Важным было только то, как чужие пальцы лениво перебирают пряди его волос, как чужое сердце бьётся ровно и спокойно под его щекой. — Все хорошо? — прошептал Юнги в темноту, и это было не вопросом. Чимин не ответил. Он просто сильнее прижался к нему, чувствуя, как чужие руки обнимают крепче, как чужое дыхание ровно ложится на макушку, и впервые за долгое время позволил себе просто дышать. Просто быть. Быть в этих руках. Быть любимым. Быть дома. Юнги гладил его по спине, перебирал светлые пряди, спутавшиеся после всего. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я не говорил этого раньше. Боялся. Думал, если скажу — спугну. Чимин поднял голову. В темноте он почти не видел лица Юнги, только блеск глаз. — А теперь? — Теперь не боюсь, — ответил Юнги. — Потому что ты здесь. Со мной. И никуда не денешься. — А если денусь? — голос Чимина дрогнул. — Не дам, — твёрдо сказал Юнги. — Я тебя никому не отдам. Даже себе. Чимин улыбнулся, утыкаясь носом ему в шею. — Глупый. — Самый глупый, — согласился Юнги. — Но твой. Чимин закрыл глаза. Впервые за долгое время — без страха, без тревоги, без мысли, что это может кончиться. С чувством, что он наконец-то дома. — Только не обмани меня, — прошептал он в темноту. — Никогда. Что бы ни случилось. Юнги не ответил. Только прижал его крепче, укутывая в одеяло, и поцеловал в макушку.

***

Серый свет сочился сквозь мутное стекло, рисуя на полу бледные прямоугольники. Но Чимину было тепло — от тела, прижимавшегося к нему со спины, от тяжёлой руки, обвивающей талию, от ровного дыхания у самого уха. Чимин открыл глаза и несколько секунд просто лежал, чувствуя тепло тела, прижимавшегося к нему со спины, тяжёлую руку на талии, ровное дыхание у самого уха. Осторожно, стараясь не нарушить тишину, омега перевернулся на бок, чтобы увидеть лицо Юнги. Тот спал, и сейчас, без своей привычной жёсткой маски, выглядел моложе, почти беззащитным. Тёмные пряди упали на лоб, а ресницы едва заметно дрожали. «Мой», — подумал Чимин. Эта мысль, тихая и тёплая, разлилась внутри таким жаром, что, казалось, им можно было обогреть всю Шотландию. Юнги пошевелился во сне. Глухо что-то пробормотав, он, не открывая глаз, инстинктивно притянул Чимина ближе, крепко прижимая к себе. — Не убегай… — сонно пробормотал он, уткнувшись носом в его волосы. Чимин замер. Тёплое, ровное дыхание касалось его макушки. — Я никуда не убегаю, — прошептал он, чувствуя, как сладко замирает сердце. Юнги медленно открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел на Чимина в упор, мутным спросонья взглядом, будто не до конца веря, что это реальность, а не продолжение сна. А потом улыбнулся — той самой редкой, обезоруживающей улыбкой, от которой у Чимина всегда подкашивались колени. — Доброе утро… — хриплым, простуженным после сна голосом сказал Юнги. — Доброе. — Чимин придвинулся ближе, чувствуя, как его окутывает тепло чужого тела, и уткнулся носом в ямку на его шее. — Ты как? — Юнги обнял его крепче, поглаживая по спине. — Счастлив, — честно признался Чимин, зажмуриваясь. — Я тоже. На мгновение установилась тишина, полная покоя. — Надо бы вставать… — Юнги вздохнул, но руку с его талии так и не убрал. Чимин поднял голову, чтобы посмотреть на него. И только сейчас, когда дурман сна окончательно рассеялся, он осознал: килт Юнги так и остался сбившимся комом где-то в ногах, а одеяло сползло, полностью открывая его наготу — широкие плечи, грудь, изгиб бедра. Кровь мгновенно хлынула к щекам. — Ты… — Чимин запнулся, голос его сорвался до шёпота. — Ты хотя бы… килт… — Он поспешно отвернулся, натягивая одеяло на них обоих, прячась под ним чуть ли не с головой. Юнги опустил взгляд на себя, потом на сжавшегося в комок Чимина, который пылал так, будто видел всё это впервые в жизни, и тихо рассмеялся — глубоким, бархатистым смехом. — Ты покраснел. — Я не покраснел! — возмутился Чимин, но прозвучало это так жалко и неубедительно, что он сам поморщился. — Покраснел, — спокойно, с явным удовольствием повторил Юнги. — До самых корней волос. — Это… — Чимин, всё ещё отворачиваясь, попытался найти оправдание. — Это от духоты! Просто душно! Юнги хмыкнул, но спорить не стал. Он выбрался из-под одеяла, и Чимин услышал шорох ткани — килт, наконец, вернулся на место. Лишь тогда он решился повернуться. Альфа стоял у кровати, завязывая килт, а на губах играла та самая усмешка, от которой у Чимина внутри всё всегда переворачивалось. — Тебе сегодня к горцам, — напомнил Чимин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Знаю. — И ты возьмёшь меня с собой. Юнги усмехнулся, наклонился, поцеловал его коротко в уголок губ и сел на край кровати, собирая разбросанную по полу одежду. — Тогда одевайся. Пока эти двое не проснулись. Чимин рассмеялся, наблюдая, как Юнги натягивает рубашку. Хотел что-то ответить, но вдруг замер. В коридоре послышался топот — быстрый, звонкий, неоспоримый. Дети. — Юнги! — прошипел Чимин, хватая его за руку. — Уходи! Быстро! Пока они не дошли! Юнги прислушался. Шаги приближались, голоса — Ханбиль что-то кричал брату, Ханёль отвечал. — Уже поздно, — спокойно сказал Юнги, прикидывая расстояние. — Если я выйду сейчас, мы столкнёмся с ними в коридоре. — Тогда… — Чимин заметался, оглядывая комнату. Взгляд упал на старый платяной шкаф в углу. — Прячься! Юнги проследил за его взглядом и медленно поднял бровь. — Ты предлагаешь лорду Гленморана спрятаться в шкафу от собственных детей? — Да! Немедленно! — Чимин спрыгнул с кровати, забыв о собственной наготе, подбежал к шкафу и распахнул створки. — Залезай! Юнги, глядя на него, не сдвинулся с места. На губах его играла та самая усмешка. — Чимин, я не буду… — Юнги, я сейчас убью тебя собственноручно! — прошипел Чимин, хватая его за руку и буквально заталкивая в шкаф. — Сиди тихо и не высовывайся! Юнги, оказавшийся среди чьих-то сюртуков и плащей, всё ещё пытался сохранить достоинство. — Это унизительно. — Это твоя вина! — Чимин захлопнул дверцу, отступил на шаг и только тогда осознал, что стоит посреди комнаты абсолютно голый, а в коридоре уже слышны голоса у самой двери. Он метнулся к кровати, вскочил под одеяло и натянул его до подбородка как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. — Мистер Пак! — Ханбиль влетел в комнату, как ураган. — Вы проснулись! А мы думали, вы спите! Ханёль вошёл следом, с видом великого сыщика оглядывая комнату. — А отец? Вы его не видели? Чимин почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Отец? Нет! То есть… видели, но… он заходил пожелать доброго утра и ушёл! Ханёль прищурился. — Ушёл? А мы его в коридоре не встретили. — Наверное, другой дорогой! — слишком быстро ответил Чимин. Ханбиль, не обращая внимания на эти тонкости, уже подбегал к кровати. — А что это за сапоги? — Ханбиль ткнул пальцем в угол. — Это же папины! Из шкафа послышался приглушённый звук — то ли вздох, то ли смешок. Ханёль резко обернулся. — Что это? — Ничего! — Чимин говорил слишком громко. — Там… мыши! — Мыши? — Ханбиль округлил глаза. — В вашей комнате? Надо отцу сказать! — Не надо! — Чимин схватил мальчика за руку. — То есть… я сам скажу. Позже. Обязательно скажу. Ханёль не сводил глаз со шкафа. — Ханёль, — голос Чимина дрогнул. — Может, вы пойдёте завтракать? А я спущусь через минуту… — А папа правда ушёл? — спросил Ханёль, не отводя взгляда. — Правда, — выдохнул Чимин. — И вы не знаете, где он? — Не знаю. — Ладно, — сказал он спокойно. — Пойдём, Ханбиль. Мистер Пак хочет одеться. — Но мыши! — возразил Ханбиль. — Мыши подождут, — Ханёль взял брата за руку и потянул к двери. — Идём. Я есть хочу. — А ты уверен, что отец… — начал было Ханбиль, но Ханёль шикнул на него и вытащил в коридор. Дверь закрылась. Чимин замер, не веря, что это кончилось. В комнате было тихо. Потом из шкафа донёсся сдавленный смех. — Ты слышал? — прошептал Чимин. — Мыши! Дверца шкафа приоткрылась, и оттуда показался взлохмаченный Юнги. В одной рубашке, наполовину расстёгнутой, сбивший килт, он выглядел так, как Чимин не видел его никогда — и почему-то это было самым смешным зрелищем в жизни. — Лорд Гленморана в шкафу, — прошептал Юнги, выбираясь наружу. — Прекрасное утро. Чимин смотрел на него и чувствовал, как смех поднимается из груди, вырывается наружу — сначала тихий, потом всё громче. — Твоя рубашка… — выдавил он сквозь смех. — И килт… Юнги посмотрел на себя, потом на Чимина — и тоже рассмеялся. Тихо, чтобы не услышали в коридоре, но так, что его плечи тряслись. — Ты меня в шкаф засунул, — сказал он, когда смог говорить. — Ты сам не уходил! — Я хотел посмотреть, что ты будешь делать! — Я мышей придумал! — Чимин уже вытирал слёзы. Юнги подошёл к кровати, сел рядом, всё ещё улыбаясь. — Ты невозможен, — сказал он, заправляя Чимину за ухо растрёпанную прядь. — Я? — Чимин наконец-то отдышался. — Это ты невозможен. Лорд Гленморана прячется в шкафу… — Ты меня туда засунул. — Потому что ты не уходил! Они смотрели друг на друга. Смех стих, но тепло осталось. — Ханёль всё понял, — тихо сказал Чимин. — Ханёль всё понимает, — согласился Юнги. — Но он промолчал. — Это… ничего? — Это значит, что он не против. — Юнги взял его руку, поцеловал костяшки. — Они оба не против. Ты им нужен. И мне нужен. Чимин посмотрел в его глаза и улыбнулся — уже не смеясь, а тихо, по-другому. — Тебе надо идти. Горцы ждут. — Знаю, — Юнги вздохнул, но встал. Поправил килт, застегнул рубашку, пригладил волосы. Теперь он снова был лордом. — Я спущусь через пять минут, — сказал Чимин. — Не через десять? — усмехнулся Юнги. — Умоляю, просто выйди нормально, без приключений. Юнги наклонился, поцеловал его в лоб. — Обещаю. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — Мыши, — сказал он с усмешкой. — Гениально. И вышел, оставив Чимина сидеть на кровати красного от смущения и счастья.