Рассвет после ночи

Чонгук научился искусству двойной жизни задолго до того, как у него прорезался голос. Днём он был идеальным сыном для своих родителей. Тихим, прилежным, вежливым мальчиком с учебником в руках, читающим на ходу, который никогда не повышал голоса и возвращался домой ровно в 18:00. Родители, консервативные до мозга костей, гордились им. Они видели в нём то, что хотели видеть: послушного ботаника, который однажды станет уважаемым юристом и продолжит семейную династию. Они не замечали, как дрожат его пальцы, переворачивающие страницы, и не знали, что именно скрыто под учебником по «Гражданскому процессу». На самом деле Чонгук изучал далеко не право. Он читал дарк-романы с токсичными отношениями, которые заставляли его сердце биться быстрее: смаковал сцены, от которых краснели даже опытные читательницы на форумах, листал откровенные комиксы, где герои не боялись своих желаний. Это был его маленький бунт, тайный глоток свободы, спрятанный под маской прилежности. Но книги, даже самые грязные, перестали спасать. Напряжение копилось, превращаясь в тяжелый ком в груди, который он уже не в силах был тащить. Ему нужно было жить, а не просто читать о жизни. Решение пришло случайно. Однажды возвращаясь домой после нудной пары по уголовному праву, он заметил яркую листовку, висевшую на доске объявлений рядом с остановкой: «Ночной клуб «Noir». Танцы без границ. Набор в шоу-программу». В его голове что-то щелкнуло. Это был идеальный план. Полная, абсолютная противоположность его дневному «я». Так родился Джейкей. Ночная оторва, танцор на пилоне, который ничего не боялся. Каждую ночь, когда часы показывали два, а в спальне родителей воцарялась тишина, Чонгук перевоплощался. Он надевал чёрные кожаные джинсы, свободную толстовку, которая скрывала его подтянутое тело, и бесшумно выскальзывал в окно своей комнаты на первом этаже. Путь до клуба занимал пятнадцать минут, и с каждым шагом «ботаник Чонгук» таял, уступая место искрящемуся, дерзкому «Джейкею». В «Noir» не задавали лишних вопросов. Здесь платили за то, чтобы красивые мальчики и девочки раздевались под неоновым светом, извиваясь у пилона. Чонгук выходил на сцену в маске, скрывающей верхнюю часть лица, но оставляющей чувственные губы и линию челюсти на виду. Под оглушительную музыку он делал то, что было под строжайшим запретом в его реальной жизни: он чувствовал. Он чувствовал собственное тело, его силу и гибкость, он чувствовал взгляды, полные желания, он чувствовал себя живым. В ту ночь всё пошло не по плану. Выступление прошло великолепно. Чонгук, блестящий от пота и искусственных блёсток, в расстегнутой рубашке, спустился со сцены под свист и аплодисменты. Он направлялся в гримёрку, чтобы переодеться и, как обычно, раствориться в ночи, но на полпути его перехватили. — Эй, красавчик, — трое мужчин, явно перебравших, заблокировали ему проход. Тот, что был в центре, сально улыбнулся и схватил Чонгука за запястье. — Куда ты так быстро убегаешь? Пойдём, посидишь с нами. Мы очень хотим познакомиться с тобой поближе. Правда, парни? Мужчины загоготали, и вот тут Чонгуку стало по-настоящему страшно. — Отпустите, — тихо, но уверенно сказал Чонгук, пытаясь вырвать руку и не показывать свой страх. Сердце бешено заколотилось в груди. Дневной Чонгук никогда не умел давать отпор. Ночной Джейкей был смелым только на сцене, под защитой музыки и высоты. Сейчас, в тёмном углу клуба, он снова превращался в маленького, испуганного мальчика. — Оставьте его. Голос был низким и спокойным, но в нём звенела сталь. Перед Чонгуком возник парень. Тёмные волосы падали на глаза, белая рубашка с закатанными рукавами открывала тонкие, но жилистые руки,а на груди был прикреплён бейджик с именем. Юнги. Бармен. Чонгук видел его здесь каждый вечер — молчаливого, с усталым взглядом, который, казалось, видел всё дерьмо этого мира. Сегодня этот взгляд был направлен на обидчиков. — Чего тебе? Не видишь, мы заняты, иди-ка туда, куда шёл, — оскалился главный. — Он ясно сказал вам отпустить его, — Юнги шагнул вперёд, заслоняя Чонгука собой. Мужчина попытался оттолкнуть Юнги, но тот среагировал молниеносно. Одно короткое, резкое движение — и хватка на руке Чонгука ослабла, а сам обидчик согнулся пополам, получив коленом в солнечное сплетение. Второй, бросившийся на помощь, встретил чёткий удар в челюсть. Драка длилась не больше минуты. Юнги дрался грязно, но эффективно, без лишней театральности. Охрана клуба подоспела, когда двое из троих уже валялись на полу, а третий помогал им подняться, испуганно косясь на Юнги. — Валите отсюда, — бросил им Юнги. — И забудьте дорогу в этот клуб. Когда суета улеглась, он повернулся к Чонгуку. — Ты как? Чонгук стоял неподвижно и дрожал. Не от холода, а от выброса адреналина. Он смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, в которых читались страх, благодарность и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Я... нормально. Спасибо, — прошептал он. — Точно всё хорошо? Они ничего с тобой не сделали? — Нет, всё правда хорошо. Вы... вы вовремя пришли, спасибо вам большое. Юнги оглядел его: дрожащие руки, потерянный взгляд и напуганные карие глаза. Оставлять парня в таком состоянии было нельзя. — Как тебя зовут? — Ч... Чонгук. — Чонгук. Меня зовут Юнги, — Юнги приветливо улыбнулся, стараясь успокоить напуганного парня, — У меня смена закончилась. Я живу здесь, совсем рядом, за углом. Пойдём со мной, тебе нужно успокоиться. Выпьешь чаю, и мы спокойно поговорим. Это был не вопрос. Это было утверждение. Ясное, твёрдое, не требующее возражений. Чонгук лишь доверчиво кивнул. *** Квартира Юнги оказалась маленькой, но очень уютной. Светлые обои, резная деревянная мебель, выполненная под заказ. Повсюду стояли стопки книг, на стене висела гитара, а в углу красовалось профессиональное оборудование для написания музыки. Это было странное, но такое уютное пространство, так не похожее на стерильно-чистый дом Чонгука. Юнги молча поставил чайник, набросил на плечи Чонгука клетчатый плед и усадил его на мягкий диван. Сам сел напротив, закурил, пуская дым в приоткрытое окно. — Ты новенький? Я тебя раньше не видел. Хорошо танцуешь, — его голос звучал ровно, без намёка на флирт. Просто констатация факта, — Тебе бы заниматься этим профессионально в студии, а не в дешёвом клубе. Чонгук молчал, вцепившись в горячую кружку с ромашковым чаем. А потом его прорвало. Слова полились рекой, словно кто-то открыл шлюзы. Он рассказал всё: о родителях, которые выбрали за него его жизнь, о «Джейкее», который рождался по ночам, о невыносимом давлении маски, которую он носит 24 часа в сутки. — Я задыхаюсь, — выдохнул он под конец, пряча влажные глаза в кружку. — Понимаешь? Я не могу быть собой ни секунды. Только здесь, на сцене. А сегодня... сегодня у меня хотели забрать и это. И если бы не вы... Не знаю, что бы могло случиться. Спасибо вам, Юнги, вы меня спасли. Юнги слушал молча, не перебивая. Тушил одну сигарету, закуривал другую. Когда Чонгук замолчал, в комнате повисла тяжёлая тишина. Чонгук уже пожалел, что вывалил всё это на незнакомого человека. Сейчас он встанет и скажет: «Слушай, это перебор, мне твои проблемы не нужны». Но Юнги не встал. Он долго смотрел на Чонгука своими усталыми глазами, в которых плескалось что-то такое... понимающее? Сострадающее? А потом заговорил. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Чонгук поднял глаза, готовый к любому вердикту. — Я вижу человека, который каждый день ведёт войну. С самим собой, с родителями, с этим грёбаным миром, который требует от тебя быть кем-то другим. И знаешь что? Ты её выигрываешь. — В смысле? — Чонгук растерянно моргнул. — Я проигрываю каждый день. Я притворяюсь, я вру, я прячусь... — Нет, — перебил Юнги. Он подался вперёд, поставив локти на колени. — Ты не прячешься. Ты выживаешь. Есть огромная разница. Прятаться — это когда ты сдаёшься и исчезаешь. А ты... ты каждую ночь выходишь на ту сцену. Ты делаешь то, что ненавидят твои родители, то, за что тебя могут выгнать из дома, то, что осуждают все вокруг. Но ты всё равно это делаешь. Потому что это — ты. Чонгук сглотнул. Никто никогда не говорил ему таких слов. — Ты думаешь, те, кто танцуют в клубах — просто оторвы, которым плевать на всё? — продолжил Юнги. — Нет. У большинства из них за плечами такие истории, что волосы дыбом встанут. Они сбежали из домов, где их не принимали, от людей, которые их ломали. Они приходят сюда не развратничать. Они приходят, чтобы впервые в жизни почувствовать, что они могут владеть своим телом. Что оно принадлежит им. А не родителям, не учителям, не этому долбаному обществу. Он затянулся и выпустил дым в сторону. — Ты не позор, Чонгук. Ты не шлюха и ты не сломанный. Ты — боец. Просто ты пока сам этого не понял. У Чонгука задрожали губы. Он изо всех сил пытался сдержать слёзы, но они всё равно покатились по щекам. — Но я такой... такой слабый, — прошептал он. — Я плачу, я боюсь и не могу дать им отпор. Юнги резко встал, пересек разделяющее их пространство и сел рядом на диван. Вплотную. Взял Чонгука за подбородок, заставляя поднять глаза. — Слушай меня, — сказал он тихо, но весомо. — Слёзы — это не слабость. Это значит, что ты живой. Это значит, что у тебя есть чувства, которые ты не боишься показывать. Ты плачешь, потому что тебе больно. А больно бывает только тем, у кого есть сердце. У тех, кто умеет любить. У тех, кто умеет чувствовать. Он провёл большим пальцем по мокрой щеке, стирая слезу. — А насчёт того, чтобы дать отпор... Ты думаешь, те пьяные мудаки в клубе не почувствовали твою силу? Они почувствовали. Они напали на тебя, потому что испугались. Потому что увидели в тебе что-то, чего у них нет — огонь, свободу. Ты танцуешь так, как они никогда не смогут. Ты живёшь так, как они никогда не рискнут. Им страшно от того, что ты — настоящий. Поэтому они попытались тебя сломать. — Но сломался ли ты? — спросил Юнги, глядя прямо в глаза. — Нет, ты здесь, ты говоришь со мной и доверяешь мне свои тайны, абсолютно чужому и малознакомому человеку. Ты не сдался. Это и есть твоя сила, Чонгук. Ты не сдаёшься. Даже когда кажется, что всё идёт против тебя. Чонгук всхлипнул и сам потянулся к Юнги, уткнувшись лбом в его плечо. Юнги не отстранился. Наоборот, обнял его свободной рукой за плечи, прижимая к себе. — Простите, — пробормотал Чонгук в его футболку. — Я вас всего слезами измажу. — Ничего, ты и твоё состояние важнее— усмехнулся Юнги. — И давай на «ты», ладно? Я чувствую себя старым, когда ко мне обращаются на «вы». Они сидели так несколько минут. Чонгук понемногу успокаивался, чувствуя, как твёрдая, но осторожная рука гладит его по спине. Круг за кругом, успокаивающе. — Знаешь, что я понял за годы работы в баре? — тихо сказал Юнги. — Что все мы тут немного сломанные. Но сломанные — не значит испорченные. Это как виниловая пластинка с царапиной. Она всё равно играет. Иногда даже интереснее, чем новые. Чонгук фыркнул сквозь слёзы. — Ты сравнил меня с царапиной? — Нет, я сравнил тебя с музыкой. С той музыкой, которая не боится быть разной. И которая находит тех, кому нужна именно такая. Он осторожно отстранил Чонгука, заглянул в лицо. — Ты нашёл меня. Я нашёл тебя, мы нашли друг друга этим вечером. Не знаю, почему именно я оказался рядом, какая неведомая сила потянула меня туда. Но я рад, что это случилось. Потому что ты... ты особенный, Чонгук. Тот, кто умеет так чувствовать и так танцевать, не может быть неправильным. Чонгук шмыгнул носом и слабо улыбнулся. — Откуда ты знаешь такие правильные слова? Юнги просто пожал плечами. — Не знаю. Просто я говорю то, что вижу. И то, что чувствую. А чувствую я, что тебе сейчас нужен был кто-то, кто скажет: ты не один. И всё будет хорошо. Не сразу, не легко. Но обязательно будет. Он взял кружку Чонгука, которая почти остыла, и поставил на стол. — Хочешь ещё чаю? Или, может, поспишь немного? До утра ещё часа четыре. Можешь остаться на диване, а я постелю себе на полу, — Юнги ласково потрепал его по голове, взлохматив волосы, и мягко улыбнулся, — И да, приставать не буду, можешь не волноваться. Чонгук посмотрел на него с робкой надеждой. — А можно ты побудешь со мной? — спросил он тихо. — Просто посиди рядом, хорошо? Мне так будет спокойнее. Только если тебе не трудно, конечно. Юнги кивнул, сходил за пледом побольше, укрыл их обоих и придвинулся ближе, позволяя Чонгуку опереться на него. — Не трудно, — сказал он просто. — Отдыхай. Они сидели в тишине, глядя, как за окном медленно светлеет небо. Чонгук чувствовал тепло чужого тела рядом, слышал ровное дыхание и впервые за долгое время не хотел никуда бежать. Не хотел притворяться. Не хотел быть кем-то другим. — Юнги? — позвал он шёпотом. — М? — Спасибо. За все твои слова и за поддержку. И за то, что... что не прогнал. Юнги чуть повернул голову и улыбнулся той самой усталой, но тёплой улыбкой. — Всегда пожалуйста, — ответил он. — А теперь поспи. Завтра будет новый день. И он точно будет лучше. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает. Впервые ему казалось, что он не один. Что есть кто-то, кто видит его настоящего — и не отворачивается. И это было лучшее чувство в мире. *** После той ночи Чонгук продолжал приходить в «Noir». Сначала он убеждал себя, что это просто место, где он может быть собой, где его не трогают родительские запреты. Но очень быстро он понял настоящую причину. Юнги. Теперь, выходя на сцену, Чонгук знал, куда смотреть. В правый угол барной стойки, где Юнги всегда находил секунду, чтобы остановиться и просто посмотреть на него. И когда их взгляды встречались, уголки губ Юнги приподнимались в едва заметной, но такой тёплой улыбке. Это было их маленьким секретом, ритуалом. Чонгук танцевал иначе, зная, что теперь эти глаза следят за ним, за каждым его движением. Не похотливо, как другие посетители, а с чем-то, отчего внутри всё переворачивалось. Обожание — вот какое слово вертелось у него в голове. Взгляд Юнги не требовал ничего взамен, он просто принимал его. Каждое движение Чонгука, каждый изгиб тела, каждый дерзкий взгляд в зал — всё это встречало безмолвное одобрение человека за барной стойкой. Юнги следил. Чонгук замечал, как тот незаметно наблюдал за каждым, кто приближался к сцене. Однажды какой-то мужчина слишком долго пялился на Чонгука и попытался сунуть купюру ему за пояс штанов. Юнги моментально оказался рядом, вежливо, но непреклонно оттесняя нахала: — К стриптизёрам прикасаться запрещено. Правила клуба. Мужчина что-то проворчал, но отошёл. А Юнги, проходя мимо сцены, коротко взглянул на Чонгука. И в этом взгляде читалось: «Я здесь. Я рядом. Никто тебя не тронет». После выступлений Чонгук больше не спешил в гримёрку и домой. Он переодевался в обычную одежду — свободный свитер и джинсы, смывал с лица блёстки и лёгкий макияж — и садился за барную стойку. Ближе к концу смены посетителей становилось мало, и они с Юнги могли спокойно поговорить. — Твой фирменный, — Юнги улыбался уголками губ и ставил перед ним высокий стакан с мятой, лаймом и газировкой. Безалкогольный мохито. Чонгук ни разу не просил его сделать, но Юнги каким-то чудом угадал, что он любит именно его. — Ты же даже не спрашивал, хочу ли я, — усмехался Чонгук, втягивая через трубочку прохладный напиток. — А ты не хочешь? — Юнги упирался локтями в стойку, наклоняясь ближе. Вблизи его глаза казались ещё более выразительными, а лёгкая щетина придавала лицу усталую, но невероятно притягательную мягкость. — Хочу, — тихо отвечал Чонгук, и это «хочу» относилось вовсе не к напитку. Они говорили обо всём и ни о чём. О музыке, которую пишет Юнги. О книгах, которые читает Чонгук, о смешных посетителях. О планах, которых у Чонгука, по сути, и не было, кроме как «дожить до окончания университета и съехать». — Знаешь, — как-то сказал Юнги, протирая бокалы. — Ты очень смелый. — Я? — Чонгук удивлённо моргнул. — Ты видел меня в ту ночь? Я трясся как осиновый лист и не знал, как защитить себя. — Это не то. Смелость — это не когда не страшно. Это когда страшно, но ты всё равно идёшь. Каждую ночь ты ломаешь свою тюрьму. Ради нескольких часов свободы. Это очень смело, Чонгук. От звука своего настоящего имени в его устах у Чонгука по спине пробегали мурашки. Для всех остальных он был просто очередным танцором, «Джейкеем». Для Юнги же он был Чонгуком. Просто Чонгуком. Когда смена Юнги заканчивалась, они вместе выходили из клуба. Летние ночи были тёплыми и звёздными, и город затихал, принадлежал только им двоим. — Мне в ту сторону, — показывал Чонгук направление к своему дому. — Я провожу. Мало ли, что может случиться с тобой по дороге. Они медленно шли по пустынным улицам, плечом к плечу. Расстояние между ними постепенно сокращалось. Сначала ладони случайно соприкасались, и оба делали вид, что не заметили. Потом Чонгук сам потянулся и взял Юнги за руку. Просто так. Тот чуть сжал его пальцы в ответ, и они пошли дальше, уже не разнимая рук. — А о чём ты мечтаешь? — спросил однажды Чонгук, глядя на звёзды. — О своей собственной студии, — честно ответил Юнги. — Чтобы писать музыку, не думая о деньгах. Чтобы эта самая музыка приносила людям радость и помогала в трудные минуты жизни. — он усмехнулся. — А ты? Чонгук задумался. — Я хочу... однажды утром проснуться и не вспоминать, кто я сегодня. Просто быть. И, — он запнулся, — чтобы рядом был кто-то, кому не всё равно, какой я. Юнги остановился и развернул его к себе. В свете уличного фонаря его лицо выглядело мягким, почти нереальным. — Ты найдёшь такого, — тихо сказал он, и , помедлив, добавил: — Может, уже нашёл. Сердце Чонгука пропустило удар. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто шагнул ближе и уткнулся носом в плечо Юнги, вдыхая запах кофе, табака и чего-то родного. Юнги обнял его в ответ, легко, бережно, словно боясь разбудить хрупкое доверие, которое зарождалось между ними. Так они и стояли посреди пустынной улицы, обнявшись, пока где-то вдалеке не залаяла собака и не раздался первый утренний трамвай. Домой Чонгук вбегал за несколько минут до того, как родители обычно просыпались. Он бесшумно проскальзывал в окно, падал на кровать и смотрел в потолок с глупой улыбкой. В кармане его джинсов лежала записка, на которой Юнги нацарапал номер телефона, когда Чонгук уходил. «Напиши мне, когда будешь на месте. Чтобы я знал, что ты в безопасности» — сказал он, вкладывая её Чонгуку в карман. Чонгук достал телефон, внёс в контакты новый номер и напечатал: «Я дома, всё хорошо. Спасибо за ночь». Ответ пришёл через минуту. «Отлично, теперь я спокоен. Спокойной ночи, Чонгук. Сладких снов». «Тебе тоже, Юнги». И, помедлив, добавил: «Увидимся завтра». «Обязательно». Чонгук прижал телефон к груди и закрыл глаза. Дневной кошмар с учебниками и родительским контролем должен был начаться через несколько часов. Но сейчас, в эти короткие минуты между ночью и утром, он чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Потому что у него был Юнги. А у Юнги был он. И это стоило всех масок в мире. Их встречи перестали быть просто «после клуба». Теперь они искали любой предлог, чтобы увидеть друг друга. Юнги начал подстраиваться под расписание Чонгука. Если Чонгук говорил, что в субботу днём у него «окно» и есть перерыв между парами, Юнги отпрашивался с работы. Они встречались в парках, кафешках на окраинах, где никто не мог их узнать, или просто бродили по городу, держась за руки под прикрытием длинных рукавов. Однажды Чонгук пришёл к Юнги днём. Впервые он видел его квартиру при солнечном свете. Пылинки танцевали в лучах, падающих из большого просторного окна в гостиной, на столе стояла наполовину пустая чашка кофе, а на коленях у Юнги лежала гитара. — Сыграешь что-нибудь? — попросил Чонгук, сворачиваясь клубочком на его диване. Юнги усмехнулся, но взял аккорд. Полилась простая, грустная и одновременно светлая мелодия. Чонгук смотрел, как двигаются его пальцы, как хмурятся брови, когда он попадает не в ту ноту, и чувствовал, как сердце наполняется чем-то тёплым и липким, как мёд. — Это ты написал? — спросил он, когда музыка стихла. — Да. Я назвал это «Осень в конце августа». — А про что она? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Про тебя. Про то, как чего-то ждёшь, хотя ещё не время. Чонгук покраснел до корней волос. Юнги каждый раз при встрече дарил ему подарки. Первый - милый брелок плюшевого зайчика, он получил, когда Юнги предложил попробовать ароматный латте в его любимой кофейне. Чонгук тогда смотрел на зайчика, как маленький ребёнок, с горящими и счастливыми глазами. Юнги улыбался уголками губ, не сводя глаз с его счастливого лица. Второй подарок Чонгук получил в дождливый вечер, когда они вместе возвращались из клуба, и Юнги снова вызвался проводить Чонгука до дома. Перед тем, как уйти, Юнги молча сунул ему в ладонь маленький бархатный мешочек. Внутри оказалась тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном — половиной сердечка. — У меня вторая, — тихо сказал он, вытаскивая из-под футболки такую же. — Глупо, да? Как в школе. Чонгук замотал головой, сглатывая ком в горле. Глупо? Это было лучшее, что с ним случалось. — Помоги мне её надеть, пожалуйста, — попросил Чонгук, поворачиваясь к нему спиной. Пальцы Юнги коснулись его шеи, застёгивая замочек, и задержались на затылке чуть дольше, чем требовалось. Но Чонгук не одёрнул, не опрянул, давая ему прямой намёк на то, что он не против. Что хочет большего. Большее случилось снова ночью, в квартире Юнги. Чонгук тогда прибежал после выступления, всё ещё слегка запыхавшийся, с не до конца смытыми с лица блёстками. Юнги уже ждал его — на столе стояли две кружки с только что заваренным чаем, и горела настольная лампа, создавая уютный полумрак. — Устал? — мягко спросил Юнги, подавая ему кружку. — Нет, — Чонгук сделал глоток и поставил её на тумбочку рядом с кроватью. — Когда я с тобой, то никогда не устаю. Они сидели на диване, почти соприкасаясь плечами. Говорили о всякой ерунде, но слова становились всё тише, а паузы между ними — длиннее. Чонгук первым нарушил тишину. — Юнги, — позвал он шёпотом. — Да? — Можно я... Юнги повернул голову, и в полумраке его глаза блестели, как у кота. Он не спросил «что именно?». Он просто чуть наклонился вперёд, безмолвно давая разрешение. Чонгук закрыл глаза и потянулся к нему. Их первый поцелуй был неуклюжим, мягким и осторожным. Губы Юнги пахли мятой и табаком, и это было так его, что Чонгук невольно улыбнулся прямо в поцелуй. Юнги отстранился на миллиметр, тоже улыбаясь, и прошептал: — Ты чего? — Ничего. Просто... я счастлив. Юнги усмехнулся и провёл большим пальцем по его скуле, стирая остатки блёсток, и поцеловал снова. Увереннее, глубже, но всё так же бережно. В ту ночь Чонгук впервые остался у него до утра. Они просто лежали на мягком диване, обнявшись, и Чонгук слушал, как бьётся сердце Юнги в унисон с его собственным. — Я люблю тебя, — выдохнул он в темноту, думая, что Юнги спит. — Я знаю, — пришёл тихий ответ, и его нежная рука коснулась волос Чонгука. — Я тебя тоже. *** Всё рухнуло в один вечер. Чонгук возвращался от Юнги, ещё чувствуя на губах его поцелуи, и прокручивал в голове их планы: на следующей неделе Юнги обещал показать ему новую песню, а через месяц они хотели поехать куда-нибудь вдвоём. Куда-то поблизости, возможно, в Инчхон или Кванджу, но вместе. Мысль о том, что Чонгук сможет провести целый день с Юнги и как следует насладиться присутствием дорогого человека, грела душу. Он вошёл в дом и сразу понял: что-то не так. Родители сидели в гостиной. Отец — мрачнее тучи, мать — с заплаканными глазами. На журнальном столике лежал его брелок зайчик. Тот самый, который подарил Юнги. Рядом с ним был его комикс, который он начал читать совсем недавно, и несколько фотографий с Юнги, которые были сделаны в фотобудке несколько дней назад, когда они гуляли по торговому центру. На них Чонгук был по-настоящему счастлив. Юнги обнимал его со спины, целовал в висок и смотрел на Чонгука с таким обожанием, как никто другой никогда не смотрел. Даже родители. — Объясни, — голос отца был ледяным. — Что это? Чонгук похолодел, а слова застряли поперёк горла. — Я... — начал он, но мать перебила всхлипом: — Мы всё знаем, Чонгук. Про этот ужасный клуб. Про твои... выступления. Про этого парня. — она произнесла «этого парня» так, будто речь шла о каком-то преступнике. — Как ты мог? Мы тебя растили, мы тебе всю свою жизнь посвятили, а ты... ты позоришь нашу семью! — Я не позорю, — голос Чонгука дрогнул, но он заставил себя говорить. — Я живу свою жизнь. — Живёшь? — отец встал, нависая над ним. — Ты танцуешь полуголым перед пьяными мужиками! Ты встречаешься с каким-то нищебродом! Это жизнь, по-твоему? Мы хотели, чтобы ты стал человеком, а ты... ты просто ведёшь себя как самая настоящая шлюха! Последнее слово ударило как пощёчина. Чонгук побелел, но не опустил взгляда. — Не смей так говорить. Ни про меня, ни про Юнги. — Ах ты щенок! — отец замахнулся, наровясь нанести удар, но Чонгук перехватил его руку. Впервые в жизни. — Нет, — сказал он твёрдо. — Хватит. Вы меня не слышали никогда. Вы видели во мне только свою картинку — удобного мальчика, который будет жить вашими мечтами. А я живой. Я хочу танцевать, я хочу любить. Я хочу быть с тем, кто видит меня настоящего. — С тем, кто тянет тебя на дно? — прошипела мать. — С тем, кто вытащил меня из того дерьма, в которое вы же меня и загнали! — выкрикнул Чонгук. Голос сорвался, но он уже не мог остановиться. — Вы не давали мне дышать! Вы контролировали каждый мой шаг, пытались сделать из меня того, кем я не являюсь, а Юнги... он первый, кому я был нужен просто так. Не идеальный, не удобный, а просто я. И я не откажусь от него. Ни за что. В гостиной повисла тишина. Родители смотрели на него так, будто видели впервые. Чужого, непослушного, сбежавшего из-под контроля. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, — тихо сказал отец, жестом указывая на входную дверь, — ты нам больше не сын. Уяснил? Чонгук замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на мать, которая отвернулась, на отца с каменным лицом, на этот дом, который никогда не был ему домом. — Хорошо, — спокойно сказал Чонгук, окинув родителей равнодушным взглядом, — Если вы не можете принять меня таким, значит, будет так. Я хочу жить свою жизнь и быть собой, а не сидеть в вашей золотой клетке. Прощайте. Он развернулся, быстро натянул на себя лёгкую олимпийку, кроссовки, и ушёл, громко хлопнув за собой дверью. Только покинув родительский дом, он позволил себе разрыдаться. Чонгук буквально бежал по ночному городу, слёзы текли по его щекам, размывая огни фонарей в цветные пятна. В голове билась одна мысль: к Юнги, только к Юнги. Чонгук влетел в подъезд и нажал кнопку домофона трясущимися пальцами. — Кто там? — раздался по ту сторону сонный голос Юнги. Гостей он явно не ждал в такой поздний час. — Юнги, это я. Открой, пожалуйста, — выдохнул Чонгук и разрыдался прямо в динамик. Дверь щёлкнула мгновенно. Чонгук взлетел на червёртый этаж, и когда дверь квартиры распахнулась, упал в объятия Юнги. — Тише, тише, зайчонок, я здесь, — Юнги прижал его к себе, затаскивая внутрь, закрывая дверь перед всем миром. — Что случилось, мой хороший? Чонгук, посмотри на меня. Но Чонгук не мог смотреть. Он только трясся и плакал, вцепившись в его футболку, пытаясь рассказать сквозь всхлипы: — Родители... Они... Они всё знают. Про клуб, про тебя... Отец назвал меня шлюхой, сказал, что если я уйду, у него больше не будет сына. Я не могу, Юнги, я не хочу назад. Я только к тебе хочу... Юнги слушал, гладя его по спине, по волосам, и в глазах у него плескалась ледяная ярость с бесконечной нежностью. Когда Чонгук замолчал, обессилев, Юнги подхватил его на руки и отнёс на диван. — Послушай меня, Чонгук, — сказал он, укутывая его пледом и садясь рядом. — Ты самый смелый человек, которого я знаю. То, что они сказали... это их проблема, не твоя. Ты не обязан быть удобным. Ты обязан быть счастливым. — Я не знаю, что делать, — прошептал Чонгук, глядя на него покрасневшими от слёз глазами. — Ничего, — Юнги наклонился к его лицу и нежно поцеловал его в висок. — Просто будь здесь, со мной. Я люблю тебя, — прошептал Юнги, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Слышишь? Потому что ты самый живой человек из всех, кого я встречал. Ты чувствуешь так, как другие не умеют. Ты борешься так, как другие даже не пробовали. Ты пришёл ко мне — не за деньгами, не за крышей над головой, а просто потому, что я — это я. Потому что доверился, потому что выбрал. — Я так боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что оно того не стоит. Что я того не стою. И уйдёшь, как все, а я снова останусь один. — Я не уйду, — уверенно сказал Юнги, оставляя на заплаканном лице невесомые поцелуи. — Слышишь? Я здесь не потому, что ты удобный. Не потому, что с тобой легко. Я здесь потому, что я тебя люблю. — Но почему? — выдохнул Чонгук, и это «почему» вместило в себя все годы неверия в себя, все родительские «ты недостаточно хорош», «ты делаешь недостаточно», «ты должен быть лучше», все страхи быть брошенным. Юнги чуть отстранился, чтобы заглянуть Чонгуку в глаза, и осторожно, как хрупкую драгоценность, взял его лицо в ладони, большими пальцы поглаживая скулы. — Тебе честно сказать? Чонгук кивнул, боясь дышать, как будто сейчас решался вопрос его жизни и смерти. — Я люблю тебя, потому что, когда ты танцуешь, ты не притворяешься. Ты отдаёшь всего себя — и это завораживает. Я люблю тебя, потому что ты читаешь глупые романы и краснеешь, когда я ловлю тебя на этом. Я люблю тебя, потому что ты боишься, но всё равно идёшь. Потому что ты умеешь быть нежным. Потому что ты плачешь, когда тебе больно, а не делаешь вид, что всё хорошо. Потому что ты живой, Чонгук. Настоящий, — голос Юнги дрогнул — впервые за всё время. — Ты думаешь, я идеальный? У меня тоже бывает полный пиздец в голове. И я тоже боюсь. Боюсь, что однажды ты поймёшь, что я слишком скучный, слишком уставший, слишком никчёмный для тебя. — Нет! — вырвалось у Чонгука раньше, чем он успел подумать. — Ты не никчёмный! Ты самый лучший, ты... Он осёкся, понимая, что попался в ловушку собственных чувств. Юнги улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука подгибались коленки. — Вот видишь? — сказал он мягко, поглаживая чонгукову щёку, — Ты уже защищаешь меня, даже когда внутри у тебя самого хаос. Потому что ты умеешь любить по-настоящему. И тот, кто умеет так любить, не может быть «не стоящим». Никогда. Чонгук всхлипнул и уткнулся лицом в шею Юнги, пряча очередную волну слёз. Юнги обнял его крепко, обеими руками, прижимая к себе так, словно хотел защитить от всего мира. — Я здесь, — шептал он в макушку. — Я никуда не уйду. Я буду здесь сегодня, завтра, через месяц и через год. Буду бубнить тебе под ухо, когда ты не высыпаешься. Буду гладить по голове, когда тебе страшно. Буду делать тебе твой любимый мохито, даже если ты его не просишь. Потому что я тебя люблю, Чонгук. Просто люблю, без условий. Чонгук поднял голову, мокрый, красноглазый, но с робкой улыбкой на губах. — Правда? — спросил он тихо, по-детски. — Правда, — ответил Юнги и поцеловал его в висок. Потом в щёку, солёную от слёз, потом в другую, в кончик носа и замер в миллиметре от губ. — Можно? Чонгук ответил вместо слов — сам потянулся и поцеловал его. Нежно, благодарно, отчаянно. Когда они оторвались друг от друга, Юнги провёл пальцем по его нижней губе. — Знаешь, что мы будем делать? Мы будем учиться. Ты — верить, что тебя можно любить просто так. Я — верить, что я достоин такого счастья. Вместе. Медленно, сколько потребуется. — А если у меня не получится? — прошептал Чонгук взволнованно, сжимая плечи Юнги. — Получится, — твёрдо сказал Юнги. — Потому что я буду рядом. И буду напоминать тебе каждый день, какой ты замечательный. Даже если придётся повторить тысячу раз. Чонгук фыркнул, утыкаясь носом ему в плечо. — Тысячу - это много. — А мне не жалко, — усмехнулся Юнги, гладя его по спине. — У меня впереди ещё целая жизнь, чтобы тебе это доказывать. Чонгук обхватил его лицо ладонями и улыбнулся сквозь слёзы. — Я так тебя люблю, Юнги. Спасибо, что ты есть, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. За окном светало. В маленькой квартирке пахло кофе и покоем. И впервые в жизни Чонгук точно знал: он там, где должен быть. Он дома.