Американо

      Неприятнее, чем проиграть Олимпиаду, — только жить после неё.       Читать тысячи новостных заголовков: «Падение Бога Квадов с Олимпа», «Как же Илья Малинин будет реабилитироваться после проигрыша на Олимпиаде?». Видеть сотни эдитов, в которых запечатлены моменты, когда ты из надежды нации резко стал для всех болезненным разочарованием. Смотреть, как незнакомцы лезут тебе под кожу и анализируют каждый твой шаг, пытаясь понять, что же именно пошло не так.       Почему ты показал ужасный результат.       Скролля ленту, натыкаться в интернете на миллиарды теорий, которые друг другу противоречат: был чересчур самоуверен — выходил на прокат со взглядом жертвы, развлекался перед соревнованиями — тренировался слишком усердно, переживал перестройку тела — не следил за весом.       Илья сглатывает гнусные обвинения, уверяет, что обязательно продолжит кататься, улыбается бестактной прессе, хотя на грани, чтобы повеситься коньки на стену. Не даёт пищи хейтерам, даже тогда, когда хочется послать их лесом и напомнить, что он — тоже человек, и он — не железный. Показушно радуется командной медали, как будто у неё есть хоть какая-то, по сравнению с личной медалью, ценность.       Если спросить Илью — зачем он это делает, он не ответит. Или отмахнется и пошутит, мол, американский менталитет того требует. Делать вид, что всё в порядке, отвечать «I'm fine, thanks» даже тогда, когда охота перерезать себе горло коньковым лезвием.       Но правда в том, что самое худшее после проигрыша Олимпиады, — чувствовать, как меняется отношение людей к тебе.       Горько смотреть, как прежние фанаты, мечтавшие стать крошкой из-под лезвия твоего конька, отворачиваются от тебя, увидев, что ты способен побеждать не всегда; противно замечать, как в прежде восхищённых глазах появляется жалость к тебе и страх за тебя. Тяжело наблюдать, как люди, смотревшие на тебя снизу вверх, начинают смотреть сверху вниз на тебя и рвутся тебя опекать, будто ты совсем пропал.       Илье всегда хотелось, чтобы им гордились, и сочувственные взгляды — последнее, что ему хотелось видеть.       Унизительно для того, кто называл себя «Богом Квадов» лицезреть, как к нему относятся как к простому смертному. Он не для того раздвигал границы возможного и двигал фигурное катание вперёд, чтобы в конце концов остаться с тем, чтобы на него смотрели как на напакостившего ребёнка — с огорчением. Будто не было времени, когда он сиял, как звезда, будто восьмое место на главном турнире в его карьере — его единственное определение.       Он привык быть лучшим, и когда мир перестаёт его видеть таковым, он чувствует себя самым худшим на планете. Он не знает, кто он, когда не приносит медалей Америке.       Илья пытается хоть как-то выправить положение, чтобы люди думали о его прошлых и его будущих победах, а не об этом обидном поражении.       Скрывает свою уязвимость и паршивое настроение, поздравляет своего соперника, как будто рад его победе, старательно притворяется, будто не ломается под чужими ожиданиями, непрошенными советами и непомерным давлением. Хотя его так и подмывает сорваться, перестать держать лицо и всем недовольным ответить: «Как будто вы смогли бы прокатать лучше, окажись на моём месте, будто вы знаете, с чем я сталкиваюсь каждый день в борьбе за то, чтобы быть самым лучшим фигуристом на планете. Как будто вы знаете, каково это — мучиться от травм и бояться, что из-за очередной — конец карьере, и каково это — каждый день быть сносимым потоком ненависти в интернете».       Он неукоснительно продолжает ходить на все запланированные мероприятия, наигранно веселиться с сокомандниками и записывать глупые видео с рекламой, выполняя условия спонсорских контрактов, чтобы их не разорвали, и чтобы не загнать свою жизнь в ещё большую яму. Он сносит депрессивные репосты, чтобы самому поверить в иллюзию, что всё осталось как раньше, и чтобы другие за него перестали волноваться.       А внутри — мечтает удалить из интернета видео, в которых он прячет плачущее лицо в руках, падает с прыжков, с которых выезжал всегда, заходит на самоубийственное сальто по принципу: «Сгорел сарай...», когда совсем не в ногах.       Не хочет, чтобы его запомнили — вот так.       Это будет настоящий провал.       Один он уже допустил, второго — нельзя.

☆

      Приятнее, чем выиграть Олимпиаду, — только найти ради чего жить после того, как проиграешь её.       Это непросто, но Илье удалось.       Во-первых, он был голоден до новых побед, он хотел доказать, что в спорте ещё не сказал всё, он жаждал отыграться и на следующей Олимпиаде взять своё.       Во-вторых, жизнь преподнесла ему подарок в виде человека, который перепрограммировал его боль и превратил её в ноль.       Аккурат перед чемпионатом мира его тренер, Рафаэль Арутюнян, — который после провальной Олимпиады стал главным, — сообщил, что к ним в Калифорнию на двухнедельную стажировку пожалует Пётр.       — Я сам его пригласил. Тебе будет полезно пообщаться с ним, Илья. Поспрашивай у него о том, как он добился такой психологической устойчивости, последи за тем, как он тренируется. Лишним точно не будет перенять у него опыт.       Илья кивнул. Он понимал, что тренер во всём прав. Ведь Пётр держался тогда, когда другие не выдерживали, и смеялся тогда, когда все остальные плакали. Сколько бы ему не нашёптывали гадостей и как бы ни сторонились в Милане, грязь к нему не прилипала, он продолжал сиять, относиться ко всем доброжелательно и максимально чисто откатывать свои программы.       Настоящий кремень, несокрушимая стена, человек надёжный, как скала. Илье, как и всем остальным, хотелось задать ему вопрос, какой он магний принимает, и он ли успокоил тихий океан.       В общем, новость о приезде Петра привела Илью в восторг, потому что ему искренне нравился Пётр. Ведь тот после заваленной произвольной программы, — когда все чужие «Ты должен» превращались в «Ты должен был», — поддержал его так, как никто другой не смог.       Пока отец хватался за голову и причитал: «Какой позор», пока хейтеры злорадствовали и строчили токсичные комментарии, пока соперники радовались, что благодаря его провалу могут занять место на пьедестале, Пётр стоял рядом в мужской раздевалке и убеждал его, что это — не конец, это — не всё.       — Это испытание, Илья, — он тактично не стал добавлять «божье», потому что говорил с безбожным Божеством. — Я убеждён, что ты его пройдешь. Ты талантлив, как никто другой, и я знаю, как для тебя была важна эта медаль, так что я уверен, что на следующей Олимпиаде ты своё заслуженное золото возьмёшь, если захочешь остаться на ещё один цикл. Мир ещё увидит, как ты хорош, — без капли жалости посмотрел тогда на него Пётр и положил ему руку на плечо. От неё по всему телу разливалось тепло, и все страхи, горести и напряжение как будто смывало рекой.       Пётр не пытался спасти его, не говорил ему, где он сплоховал, не давал советов, как больше так лажать, и не ждал, что потом он будет побеждать. Он ничего не требовал, он просто находится рядом, безусловно давал своё тепло без надежды вернуть его обратно. Поэтому Илья от него не убегал, поэтому хотел оставаться с ним в одном пространстве, ведь не ощущал, что на него давят.       Рядом с Петром можно было быть слабым, не боясь получить затрещину словами: «Соберись, вставай», когда единственное, чего хочется — продолжать лежать. Пётр не требовал мгновенно прийти в себя, не требовал продолжать пахать, когда мотивация умерла, и не требовал даже после поражения раздавать слэйный вайб.       Чуткая поддержка Петра ослабила броню Ильи, он почувствовал, что его не жалеют, а понимают, и поэтому его прорвало:       — Я облажался. Я всех подвёл. Я не смог показать то, что показать был на сто процентов готов, — его голос надломился, он опустил покрасневшие глаза в пол. Крашеные белокурые волосы закрыли его лицо, когда он опустился на скамейку, — однажды подведшие его ноги снова подвели его и больше не держали его.       Широкая ладонь Петра крепче сжала его плечо. Пётр не стал возвышаться над ним, а намеренно сделал так, чтобы они остались на равных, — просто взял и присел рядом с Ильей.       — Я представляю, как тебе сейчас тяжело. Но помни, что твои фанаты любят тебя, несмотря ни на что, а твои соперники продолжают уважать тебя. Ты силён, на следующую Олимпиаду ты точно попадёшь, возраст у тебя молодой. Ты ещё не раз покажешь свои программы в лучшем виде и все увидят, что первое место на пьедестале — именно твоё. А оно действительно твоё, Илья. Ты прекрасен. Я даже просил организаторов записывать меня на тренировки вместе с тобой, потому что мне нравится смотреть на твоё катание, — тихо сказал Пётр, не обесценивая его проблему, и не уверяя, что боль от проигранной Олимпиады — ничто, и что кому-то хуже, ведь кто-то вообще попасть на неё не смог.       Илья почувствовал себя так, будто устами Петра с ним заговорил сам Господь. Пётр всё ещё видел в нём короля льда, а не сверженного с трона государя, и это исцеляло больше всего.       Он смотрел на Илью так, как все смотрели на него до этой Олимпиады — как на уникальный феномен, а не как на сына, который разочаровал, и не как на фаворита, который даже не занял пьедестал. А как на легендарного Илью, который всех своим четверным акселем в своё время очаровал.       Даже когда он страдал, и когда от душевной усталости не мог прыгнуть ни одного нужного прыжка, Пётр продолжал видеть в нём бойца. Человека, а не результат. И не сломанного человека, которого нужно чинить, а просто очень уставшего.       Глаза Петра, которые видели его таким, показались ему красивее и глубже тихого океана. Они видели его правильно.       — И да, на следующей Олимпиаде я во время прокатов твоих соперников буду стоять у бортиков, и буду гипнотизировать их, как Загайнов. Буду мысленно раскидывать бананы. Так что без моей поддержки не останешься, — улыбнулся Пётр ярко-ярко, лучики сверкнули у уголков его солнечных глаз.       Илья искренне засмеялся. Как же с Петром было хорошо и легко. С ним забываешь о своих проблемах, с ним забываешь о том, что в мире вообще существуют проблемы. С ним все преграды кажутся преодолимыми, все неудачи кажутся лишь толчком к победам. Он дарит ощущение, что всё можно пережить, если как следует посмеяться над тем, что тебя тяготит.       Он всегда глядит на мир с юмором, и это так привлекательно, что Илье хотелось проводить с ним вечность. Пессимисты всегда смотрят на оптимистов с восхищением, и всегда мечтают зарядиться их позитивной энергией.       Похоже, спокойная уверенность Петра передалась Илье через его ладонь, потому что последующие дни в Олимпийской деревне Илья провёл так, будто он в произвольной программе не отполировал лёд.       Они встречались на тренировках, непринуждённо перебрасывались фразочками, смотрели друг на друга с теплом. Это время было лучшим для Ильи, потому что при одном взгляде на Петра у него сама лезла улыбка на лицо.       Бывают же люди, которые согревают всех вокруг своим внутренним светом, даже, по сути, не делая для этого ничего. Они просто одним своим присутствием дают веру в то, что всё будет хорошо и всё трудности будут ни по чём. Потому что сами на все сто убеждены в этом, потому что смотрят на мир через оконное стекло, озарённое солнечным лучом.       Но вот, Пётр улетел домой, и дарованное благословение будто ушло. Таких людей, как Пётр, хочется всё время держать рядом, чтобы они были в твоей жизни наподобие талисмана. Без них — начинаешь вязнуть в страхах, без них — забываешь, что мы посланы сюда, чтобы радоваться, без них — нет надежды, что справишься. Без них чувствуешь себя одиноким в своей борьбе. Тяжко.       Поэтому будь его воля, он бы попросил Петра здесь остаться. Петру было всё равно, проигрывает он или побеждает, — для него он всегда был одинаково ценен и хорош, он любил его не за медали, и Илью это освобождало. Он давал ему внутреннюю опору одним своим существованием.       Илья понимал, что Петру явно самому было несладко, и вся эта хладнокровность — была лишь маской, за которой бурлили переживания, что медаль, которую он явно заслужил, судьи ему попросту не отдали. Но он со своей горечью блестяще справлялся, — он вёл себя невозмутимо и не давал злым языкам повода о нём судачить.       Илья по-белому завидовал такому навыку, потому что сам он снова и снова влипал то в один, то в другой скандал, и ненавистникам всегда было за что его пошпынять. И их дурная молва привела его туда, где он сейчас.       Но хоть он из-за них Олимпиаду проиграл, зато приезд Петра — не иначе, как знак, что ему улыбается судьба. Это его личное утешение за то, что все его многолетние усилия привели его в никуда.       Накануне прилёта Петра Илью предупредили, что он прибудет вечером.       Илья ждал этого момента с неясной надеждой.

☆

      Пётр появился на катке аккурат тогда, когда Илья чисто приземлил квадаксель, причём выезд был таким идеальным, что судьи бы точно поставили GOE +4, а то и +5.       — Потрясающе, — донеслись до Ильи хвалебные слова. Он обернулся на бархатный голос Петра и заглянул в его блестящие глаза.       В них плескалось такое чистое, неподдельное восхищение, что Илья взгляд не мог оторвать. Это то, чего ему так не хватало в последнее время, — человека рядом, который всё ещё видел в нём фигурнокатательного гения, а не бедного ребёнка, которого нужно жалеть.       — Спасибо, — горделиво вздёрнул подбородок Илья и улыбнулся во все тридцать два. Одобрительный вердикт Петра показался ему важнее всех красивых оценок, которые судьи могли бы ему нарисовать.       Он вальяжно подъехал к Петру, стоящему у борта, и увидел, что даже на коньках оставался ниже его на сантиметра два. В этот раз вместо бело-голубой куртки нейтрального атлета Пётр надел свою чёрную куртку и брюки со стрелками. Длинные тёмные пряди подчёркивали его аристократическую внешность, и, признаться честно, Илья на него загляделся.       Пётр держался с абсолютным достоинством, и Илья его за это уважал, и была в нём какая-то особая стать, которую Илья даже был бы не прочь перенять. Он настолько покорял своим мягким обаянием и породистой красотой, что, кажется, влюблённые в него девушки даже не страдали от разбитого сердца, понимая, что такой красавчик должен принадлежать и всем, и никому одновременно. Достояние человечества, а не одной конкретной девушки.       Илья не знал, почему он вообще думал об этом, но раз его голова так решила, то что поделать. Он не привык себе отказывать ни в чём, даже в странных размышлениях.       Прежде чем Илья успел что-то сказать, его опередили:       — Я скучал, Илья, — открыто признался Пётр и добродушно, широко улыбнулся.       Сердце Ильи сделало кикфлип. Вот уж Пётр наврал, когда сказал, что злодейств не делает, — как тогда объяснить то, что всего пара его слов поселили внутри Ильи странное, несвойственное ему волнение?..       — Я тоже, — честно ответил Илья, и поправил причёску, которая и так была идеально уложена. — Мне Рафаэль заранее сказал, что ты приедешь сюда. Я думал, мы ещё нескоро встретимся. И очень здорово, что получилось всего через месяц.       — Ага, — кивнул Пётр, зеркальным жестом поправив накладные наушники, висящие на шее. — Ты как вообще?       Пётр был первым человеком, перед которым Илья не хотел юлить и отвечать нечестно.       — Да так себе, — признался Илья. — Все вокруг меня бегают и жалеют, как будто забыли о том, что два сезона у меня были победными. Одна неудача будто перечеркнула все мои прежние победы, и людям я запомнился как неудачник с восьмым местом.       — Да у людей просто память как у золотых рыбок, — махнул Пётр рукой, подразумевая, мол, «Чего с них взять?». — Но скоро Чемпионат Мира, и, я уверен, ты им напомнишь, что ты катаешься, как король.       Илья улыбнулся. Да, именно этого ему не хватало всё время после улёта Пётра из Милана: что бы кто-то просто сказал, что все вокруг не правы, а он всё ещё Бог. Петина лёгкость в общении поселяла лёгкость в его раскуроченном сердце.       — Спасибо, я постараюсь показать свой максимум. А ты как? — спросил Илья, ведь за всё время, что они общались, они больше говорили об Илье, чем о Петре. Так что Илья решил: надо исправляться, хотя бы чуть-чуть сгладить свои нарциссические замашки.       — Да нормально. Правда немного печально, что не попаду на Чемпионат Мира, но что поделать. Уже за несколько лет успел смириться, что международка нам не светит, — выдохнул Пётр, и его взгляд едва заметно помрачнел.       Илья и представить не мог, каково это, — когда тебя искусственно ограничивают, не дают завоевывать победы, и устанавливают для тебя потолок. Илья был удивлён, как Пётр вообще за всё это время не растерял мотивацию соревноваться и не ушёл кататься в шоу.       — Международка многое теряет, не допуская российских спортсменов до соревнований. Ты бы покорил их красотой своего катания, — поддержал его Илья, и в его словах не таилось и тени вранья.       Ему и правда нравились и программы Петра, и его характер, и его квады, и его катание... В общем, абсолютно всё, да.       — Спасибо, Илья. Я буду молиться за то, чтобы нас допустили в следующем сезоне на международку, — без тени иронии сказал Пётр, будто правда будет проводить вечера за иконами, и Илья прикусил язык, чтобы не брякнуть какую-то неуместную шутку. — Слушай, у тебя ведь уже тренировка закончена, как я понял. Хочешь, пойдём кофе попьём? Я тут кофейный автомат нашёл, — будто невзначай предложил он.       — Давай, — согласился Илья и покинул лёд. Он по-быстрому надел чехлы на коньки, опираясь на борт. Коньки нужно было снять и оставить в раздевалке, так что он туда вместе с Петром и пошёл.       Пётр по-джентельменски открыл дверь перед ним, пропуская вперёд. Илья молча прошёл и взмолился всем Богам про себя, чтобы Пётр не заметил, что у него покраснели корни волос. Чёрт бы побрал воспитание Петра, от которого смущение Ильи в геометрической прогрессии росло.       Он как будто повстречался с интеллигентным юношей из девятнадцатого века, и он терялся рядом с ним, ведь не привык, что к нему проявляют хорошие манеры. Пётр как будто ухаживал за ним, как за девушкой, и как на это реагировать, — Илья понятия не имел. Но такое внимание было лестно, особенно после того, как ему по лицу чуть пару раз от других спортсменов не прилетело дверью.       Он запер в шкафчике свои коньки, спустился вместе с Петром в холл и сразу подошёл к кофейному автомату. Илья без задней мысли заказал латте, — и сразу же забрал его с автомата, — а Пётр выбрал американо. Илья удивлённо посмотрел на Петра и едва вслух не присвистнул от выбора, который можно назвать странным. Вечер на дворе, зачем заказывать такой крепкий кофе, чтобы потом всю ночь не сомкнуть глаз?..       — Я каждое утро американо пью с тех пор, как приехал домой с Милана. Напоминает о тебе, — протянул глубоким баритоном Пётр, отвечая на немой вопрос.       Чёрт. Вроде Пётр ничего такого не говорил, но у Ильи от каждой его фразы полз жар по шее, а от его внимательного взгляда — горячо на сердце. Илья крепче сжал пылающий стаканчик в руке, надеясь, что телесные ожоги отвлекут от душевных.       Легко всё списать на то, что Пётр просто так выражает восхищение, — ничего удивительного нет в том, что один фигурист восторгается другим фигуристом-рекордсменом, — и Илья так реагировал только потому, что сам, видимо, неровно дышал к Петру. Но Илья за свою жизнь повидал столько фанаток, так досконально изучил их поведение, что был уверен — ему не показалось, и семена греха на самом деле проросли в душе сына священника.       Но говорить о своём открытии пока что не время. Как и о том, что эти семена, походу, ему самому передало ветром.       — Тем, что он такой же горький, как и моё поражение? — свёл всё к шутке Илья и слегка перевёл тему.       Но Пётр не пальцем делан.       — Нет. Названием, конечно, — лучезарно улыбнулся Пётр и взглянул в глаза так проникновенно, что у Ильи расширились зрачки. Голубая радужка утонула в чёрном, но, как ни странно, голубого в Илье стало только больше.       — В таком случае, жаль, что руссиано не существует, я бы тоже его пил каждый день, — отшутился Илья, и поймал ответную улыбку Петра.       Илья ощущал кожей, как Пётр его изучает, но тот делал это так мягко, что Илье не хотелось закрываться, напротив, его тянуло податься навстречу его любопытству и самому выложить ему все свои тайны. От Петра не чувствовалось никакого давления, и поэтому ему хотелось довериться.       От него веяло искренним, тёплым добром, и Илью подкупало то, что тот видел во всех людях только хорошее. И в Илье — тоже.       — Кстати, я как только приехал сюда, уже успел погулять немного. Классно у вас тут, в Америке. Я даже успел кружки записать. Могу показать, — предложил Пётр, наконец забрал свой стаканчик с подостывшим американо, и Илья жадно проследил, как тот сделал глоток.       Илья сморгнул наваждение. Да, точно надо на что-то отвлечься, пока он совсем не поплыл и не оставил от себя лишь мокрое место.       — О, покажи, — запоздало отозвался Илья, и прочистил горло. У него голова шла кругом от этого невесомого общения взглядами и намёками. Он привык, чтобы всё вокруг него происходило прямо, быстро, резко, дерзко, а сейчас его занесло на непривычную для себя территорию. И в ней он, походу, ведомый.       Но Илье казалось, что хотя бы ненадолго отдать кому-то бразды правления, снять ответственность со своих плеч и расслабиться, — это здорово. Он устал постоянно вести людей за собой, может, он бы тоже хотел, чтобы кто-то повёл его за собой. Он не против дать Петру поиграть в его любимого Македонского.       Пётр задумчиво огляделся. В холле ходило много людей, и почти каждый бросал на них любопытный взгляд. А некоторые и вовсе внаглую начинали их снимать.       — Только давай отойдём в безлюдное место, а то все на нас смотрят, — сказал Пётр, и, прихватив свой кофейный стаканчик с автомата, направился к лестнице.       Конечно, до Ильи доходили мемы про Петра-стратега, и Илья был готов поклясться, что тот что-то замышляет. Что-то очень коварное, явно. Но Илья решил до последнего не подавать виду, что раскусил его план.       — Окей, — на американский манер произнёс Илья, — он заметил, как кадык Петра дёрнулся, — и проследовал за Петром. Заметив урну, он одним махом допил свой латте и выкинул стаканчик.       Пётр завёл его обратно на ледовую площадку, на которой уже никого не было, и на которой был выключен свет. Пётр щёлкнул выключателем, но не включил свет полностью, а оставил его приглушённым.       Он поставил стаканчик на бортик, достал с кармана куртки смартфон и открыл свой телеграм-канал. Ох. Илье придётся упорно стараться делать вид, что он видит эти кружки в первый раз, будто он не заходил каждый день в его Инстаграм и Телеграм в поисках упоминаний себя.       — Смотри, это я ходил к Золотым Воротам, — показал Пётр кружок, где он улыбался на фоне печально известного моста, к которому Илья сам захотел пойти на фоне провала в произвольной. Но почему-то рядом с Петром вспоминать об этом было не больно. — А это мышь крадётся в Национальной парке, — усмехнулся Пётр, показав новый кружок, и Илья сам засмеялся.       Пётр чуть-чуть наклонился к Илье, и его длинные волосы мазнули по щеке Ильи, обдав запахом шампуня со вкусом миндаля. Илью бросило в оторопь, он не стал отодвигаться. И пока он оттягивал воротник, пытаясь вернуть самообладание и способность к ровному дыханию, Пётр решил добить его окончательно:       — Мне нравится, когда ты искренне смеешься. У тебя красивый смех, и я хотел бы сделать так, чтобы он звучал чаще, — улыбнулся ему Пётр и взглянул на него, как на олимпийскую медаль.       Сердце Ильи тоже научилось делать сальто.       Всё, достаточно.       Илье была по нраву эта щекочущая нервишки сладкая игра: «Мы оба знаем, что мы знаем о том, что мы знаем, что между нами происходит, но давай делать вид, что мы просто друзья», но он привык брать всё с нахрапу и мгновенно получать то, что он хотел получать.       В конце концов, он был Богом Квадов, а любой Бог должен на молитвы своих верующих отвечать, даже если те не произносят их вслух, боясь свои желания признать.       — Сколько ещё мы будем ходить вокруг да около, Петя? — смело шагнул в неизвестность Илья, и засмотрелся на мягкие губы Петра уж слишком откровенно.       — Пока одному из нас не надоест, Илья, — хитро улыбнулся Пётр, обезоруживая Илью окончательно.       Илья-то думал, что сейчас Пётр начнёт все отрицать, станет делать вид, что не чувствует никакого повисшего в воздухе напряжения, от которого в штанах тесно, будет говорить, что не понимает, о чём Илья пытается сказать ему.       Но стратегия Петра оказалась идеальна.       — Мне надоело, — Илья охотно прыгнул в заранее расставленный капкан, сократил расстояние до нуля и приник к губам Петра. Схватил его за голову, запуская пальцы в длинные мягкие пряди, и наконец оттянул их, как давно мечтал.       Но хоть и начал целовать он, повёл, очевидно, не он: Пётр сразу взял дело, — Илью, в свои твёрдые руки и уверенно просунул язык Илье в рот.       — Fuck, God, — богохульничал Илья прямо Петру в рот, но тот не разозлился, а, напротив, начал целовать его сильнее и ещё вдохновеннее. Пётр проскользил руками по его поджарому телу, жадно изучая то, что прежде мог видеть лишь по экрану и пару раз в Милане, и широкими ладонями крепко взял его за талию.       Илья заприметил, что от англоязычной речи Петра ведёт, она воздействует на него, как на Парфюмера — приятные запахи. Притягивает и манит.       И раз уж Илья сделал пунктик в голове, что его акцент заводит Петра не меньше его квадов, он не преминул воспользоваться новой информацией:       — Goddamn, I've been waiting for this for so long... — выдохнул он в губы Петру, прижался к нему всем своим взбудораженным телом, схватился за его ровные плечи, и получил в ответ тихий, гортанный стон.       Илья заулыбался, как чеширский кошара, заполучив сладкие доказательства, что люди по нему всё ещё сходят с ума. Что он всё ещё покоряет.       Пётр в его руках — горячий, твёрдый, уже не такой спокойный, каким обычно пытается казаться, и видеть, что это он его таким сделал — чистая магия. Это что-то сродни тому, что смотреть на то, как священник впервые предаётся разврату. Но даже в своём падении Пётр выглядел дьявольски потрясно.       С закрытыми глазами мраморное лицо Петра выглядело ещё более изящным, и Илья положил руки ему на острые скулы, в несвойственной для себя манере их оглаживая. Пётр замлел от ласки и повёл ладонями вниз, на этот раз заставляя Илью задыхаться.       Они будто поменялись ролями — Илья, привыкший нагибать этот мир, совсем не против того, чтобы именно его нагибали, а Пётр, привыкший всё держать в своих руках, свой контроль отпускает. Они оба становились цельными, когда находились друг с другом рядом.       Пётр слизывал с языка Ильи нежный вкус латте, а Илья чувствовал горечь американо, вот только Илье она казалась сладкой. Пускай и руссиано не существовало, и Илья не мог наслаждаться Петром на расстоянии, зато пить американо с его губ — лучшая награда.       Они делили в поцелуе вкус свободной Америки на двоих, никто бы здесь их не осмелился осудить за их близость. Вот только Илья боялся, что Пётр всё-таки сам себя осудит и убежит, как только осознает, что сейчас было.       — А разве не грешно целоваться с мужиком? — всё-таки не удержался и ляпнул Илья, и ему сразу же захотелось помыть с мылом рот. А то вдруг сейчас Пётр оскорбится, и курортная сказочка — всё.       Но Пётр и не думал обижаться, он только чуть-чуть отстранился, — для пущего эффекта, конечно, — и сказал с мягкой ухмылкой на губах:       — Ну, как у нас говорят на Руси, — один раз — не... — улыбнулся он, и не стал продолжать.       Илья засмеялся. Боже, как же он часто с ним смеялся, и как же это было прекрасно. Рядом с ним он чувствовал себя живым, как никогда раньше. Умение Петра разрядить обстановку его пленяло.       — Ну, слушай, Петь, всё-таки придётся тебе взять на душу грешок, — всё ещё тяжело дыша, проговорил он. — Мне нужен будет еще один такой мотивационный пинок, чтобы я на Чемпионате Мира зажёг, — подмигнул Илья, вложив в этот игривый жест всё своё хулиганское обаяние.       Илья знал себе цену, понимал, что он красавчик, он умел вызывать у людей влажные фантазии. И теперь надеялся, что его умения хватит, чтобы и Пётр на эту наживку клюнул и сдался.       Пётр не подвёл его ожидания.       — Если тебе это нужно, то я, как праведный христианин, обязан тебе помочь. Помогать ближнему — это мой долг, — улыбнулся Пётр, невозмутимо приглаживая свои волосы рукой, которые Илья превратил в растрёпанное гнездо.       Илья не без восхищения подумал: «Пётр — лучшая реклама религии, однозначно».       — И твоя стратегия очень хороша, если так подумать. Я всё просчитал, она должна сработать на все сто, — продолжил Пётр, взяв стаканчик с американо в руки и сделав глоток.       — Если она сработает, я возьму тебя на парный номер, когда вас пустят на международку, — Илья нагло стырил стаканчик из рук Петра и сам отпил чуток.       Но Пётр не повёл и бровью, будто уже полностью принял ту мысль, что они бро, которые делят на двоих всё.       — Чудесно, я в деле, — тут же подхватил Пётр, и положил руку Илье на плечо. — Зажжём под рэп-рок, — он специально назвал жанр музыки, в котором есть и любимый рэп Ильи, и его любимый рок.       Такая внимательность к деталям ещё сильнее распаляла в Илье желание целовать Петра до тех пор, пока у них обоих не пересохнет рот.       — Ну мёд, — просиял Илья, уже представляя, каким драйвовым получился бы совместный номер. — Одну из песен Linkin Park можно будет взять, будет огонь, — сразу же подхватил он.       — Красота, — Пётр сделал одобрительный кивок. Илья тронул утончённую ладонь Петра на своём плече, и тот, к облегчению Ильи, не убрал её, подтверждая, что да, он упрям до конца во всём, и Илья — это именно то, за чем он сюда пришёл.       Где-то вдали хлопнула дверь, и Илья спохватился, взглянул на настенные часы и осознал, что через несколько минут закроется каток.       — Слушай, не хочешь пойти ко мне домой? У меня Нинтендо есть, поиграть можем в Фортнайт, или во что ты захочешь. Ну или просто вместе ТикТок посмотрим, — добавил он, вспомнив недавнее интервью, где Пётр говорил, что любит залипать в телефоне.       Он мог бы сейчас продолжить касаться Петра и затаскивать его в постель, и, возможно, Пётр был бы даже не против, но почему-то Илье впервые в жизни хотелось не торопить события, а просто сначала узнать его как человека и сходить с ним на свидание.       Пётр заслуживал того, чтобы к нему относились не как к чему-то одноразовому.       — А пойдём, — без промедлений согласился Пётр, и то, что тот так охотно шёл за ним, привело Илью в восторг.       Пока Пётр был рядом, Илья забывал, что Олимпиаду проиграл. Он забывал, что раньше думал, что ему жизнь без первого места не нужна.       Он увидел, что падать не так страшно, если в итоге приземляешься в объятия Петра. И проигрывать не так тяжело, когда находится человек, который продолжает смотреть на тебя, как на короля.       Илья чувствовал на своей шее золотую медаль.