После "после"

Сердце сжималось невыносимо. «До и после». Что бывает до «до» и после «после»? С и-и всё понятно, от этого Арсений предпочёл бы держаться подальше. С додо вообще-то тоже. Птица. Вымершая. Арсений немного даже завидует. До «до» есть ещё ля и си. Любимые ноты Павла Воли, между прочим. Как давно это было… Определённо точно уже после «до». То есть, во время «после». И всё-таки, после «после» что? Послевкусие, послезавтра, послеобеденный сон, последний раз. *** Антон сказал: «Пятого февраля две тысячи шестнадцатого года моя жизнь разделилась на до и после». И тот день, конечно, означал начало новой эпохи. Первый успешный пилот, большие деньги, узнавания на улице. Глобальное, несравнимое отличие от «до». Антон сказал: «Да ладно, чё вы, пацаны, не грустите! Не в последний раз видимся, на днюхе Стаса, как минимум, пересечёмся». Вот где-то здесь и закончилось «после». А что началось? В ванной Арсения теперь стоят две электрические зубные щётки, в розетку у кровати воткнуто сразу две зарядки, две пары тапок встречают у входа. И все, конечно, его личные. Просто наконец-то появился повод разобрать вещи из сумки, с которой он вечно катался в Москву. Сейчас Арсений даже не знает, какая у Антона причёска. Он поправляет неосознанным жестом волосы и вертит слова на языке наугад — будто собирает рассыпавшиеся кусочки паззла. Киты. С-кит-аться. Ски-фы. Блок. Сигареты. Антон. Эту игру Арсений придумал давно и не специально. Просто каждое случайное слово в его голове неотвратимой цепочкой ведёт к одному. Балерина. Большой театр. Большой. Высокий. Антон. Хоть и не вслух, он говорит, не задумываясь — первое, что придёт в голову, потому что знает: в этой игре он никогда не проигрывает. Или не выигрывает. Кто б ещё разобрал. Аэродром. Аэродрон. Дрон. Офис. Антон. Ресницы. И тут дорожка сразу прямая. Без поворотов, извилин и подводных камней. Из фамилии Шастун — Арсений понимает запоздало — он мог бы собрать слово «шанс». Но вышел только «шут». И где он был не прав, конечно. *** Между ними вообще-то никогда ничего не было. Или было одновременно всё. С точки зрения физики, атомы разных тел никогда не могут коснуться друг друга, бесконечно отталкиваясь, оставляя невидимый глазу зазор, так что любое ощущение прикосновения — это сила сопротивления. А значит, ничьи в мире губы никогда не сталкивались по-настоящему. С такой стороны, так ли важно, что Антон с Арсением в числе тех, кто никто и никогда? Сопротивляться они тоже умели хорошо. Арсений, впрочем, помнит каждый раз, когда фиолетовый дым в полумраке очередной добровольно-принудительный тусовки немного стирал границы. Антон обычно слегка уставал, а сам Арсений обладал умением в первые полчаса поговорить с каждым и оставить впечатление, что он был здесь весь вечер. И где-то после этого при удачном стечении обстоятельств какой-нибудь тихий угол их обоих обязательно спотыкал об себя и заставлял остаться. Откровенничать с Антоном было легко почти с самого начала. Отсутствие света убеждало, что собеседника как будто вовсе и нет, а единственная бутылка пива в руках была почти достойным оправданием на случай, если он скажет лишнего. Сам Антон всегда искрился улыбкой и рассыпал вокруг снежинки смешинок, и с ним таким делиться хотелось. Спустя пару часов он начинал умилительно клевать носом, а к утру — не помнил, как оказался в кровати. Это Арсений знал только по рассказам, конечно. *** — …и я тебе сейчас это всё рассказываю только потому, что наутро ты как обычно ничего не вспомнишь. Иначе я бы, конечно, не стал, — Арсений начинает говорить расслабленно, растекаясь всем тёпло-пластилиновым телом по поверхности кресла. Но уже к концу подбирается, зацепившись мыслями за что-то, чего он ещё не понял сам. Антон молчит. И — да, в этих арсеньевских витиеватостях, в волшебной пыли, которую он пускает в глаза уже почти профессионально, хотя и совсем без усилий, прячется ловушка. Не запланированная. Не то чтобы поставленный заранее капкан. Скорее Арсений ощущает себя одним из чудовищ в лабиринте Минотавра, которое набрело на незадачливого путника — так же неожиданно и непреднамеренно, как и путник набрёл на него. Набрело и непременно тяжело вздохнуло. Чудовищам здесь вообще-то положено загадывать загадки и не выпускать из своих цепких лап раньше, чем прозвучит ответ. Работа такая. Впрочем, Арсений, если и чудовище, то совсем не принципиальное. И слегка покрасневшие уши вкупе с шумным сопением за ответ вполне принимает. Ничего Антон не забывает наутро. Арсений в ту ночь вернулся домой на каком-то автопилоте и ещё долго стоял под душем, прокручивая в голове, что ещё мог помнить Антон. Что? Что. Эти дымно-полумрачные разговоры всегда были чем-то вроде воздушных замков: смотреть можно, касаться нельзя. Полуреальное видение вряд ли бы выдержало даже минимальную проверку на прочность. Это была их маленькая отдельная реальность, где было кое-что похуже пьяных поцелуев — чистая откровенность. Арсений вывел для себя правило: всё, что происходило в этом полусонном мареве, никак не касалось их с Антоном дневных, обычных, рабочих, просто коллег. Арсений вывел для себя правило. Но, кажется, забыл поделиться им с Антоном. *** Жизнь, в понимании Арсения, делится совсем не на до и после, а на до и сейчас — в моменте, на пике. На вершине. Втыкая в скалистую землю свой первооткрывательский флаг, подставляя щёки под лучи солнца и славы, погружаясь с китами в глубины, ты находишься в самом настоящем настоящем, а не в эфемерном после. «После» ощущается как скользящие между пальцев кудряшки, за которые не можешь ухватиться, да и не хочешь. Больно же наверняка. Нет, всё-таки «наверное». Наверняка Арсений ещё не знает. И наверняка не узнает уже. Арсений не сходит с ума. У него скрипят на зубах и путаются в ресницах снежинки, календарь пестрит всеми цветами радуги — каждый охотник желает заполучить… Дальше было что-то про графское сиятельство и фотосессию. Щёки болят от улыбок, натянутых и не очень, глаза ещё почти искрятся, а руки мёрзнут. Это, конечно, всё февраль и чернила, которые, кстати, дома закончились. А в офисный принтер всегда Антон покупал. И про перчатки Арсению напоминал тоже он. Вот оно что, перчатки. Конечно же, дело в них. *** — Арс, блин! Какой марафон? А если колено проебёшь, мне тебя на сцену на руках выносить?! В голове крутилось что-то между «Да, пожалуйста, да» и «Не говори мне такого, я же прямо сейчас пойду его бежать». И третий вариант, которого он сам боялся ещё сильнее: «Да, ты вообще-то не представляешь, как сильно я хочу оказаться у тебя на руках. Или представляешь, если ты помнишь все наши ночные разговоры так же, как и я». — Арс, ну! Скажи честно: тебя взбесило слово «допрыгаешься», и ты решил добегаться? — Звучит как мой новый хэштег, — Арсений тогда прыснул и отмахнулся, но встревоженный взгляд Антона исподтишка, отвернувшись, нервно, как воришка, всё-таки сложил в свою шкатулку греющих по ночам вещей. *** Арсений не может уснуть. Сегодня были очередные пробы и пробки, конечно, тоже. И всё, кажется, прошло даже неплохо, но комочное ощущение, что чего-то не хватает, подкатывает к горлу и не даёт уснуть. Чьих-то дурацких, таких надоевших шуток, чьего-то ничего не значащего касания между лопаток, чьего-то смеха рядом. Такие мысли думать, конечно, нельзя. Нельзя вспоминать, представлять, фантазировать; лезть в переписки и перечитывать запрещается тоже. Всем невзаимно влюблённым настоятельно рекомендуется избегать контакта с объектом симпатии. Арсений, конечно, слушается. А если взаимно? При попытке добавить неизвестное «если» к системе уравнений про «до» и «после» компьютер взрывается. Пепел складывается, конечно же, в число «сорок два». Кукушка в часах орёт, что Арсению остался примерно месяц. Арсений отключает будильник на утро и вместо овечек перебирает слова. Шорох простыней, шёпот, шоколад, Шантарам, шиповник, шары, шушера, шурпа, шипение, что-то ещё было на Ш, большое и не страшное. Барашковое? Дурашковое? Кашемировое? Нет, с кашами было что-то не так. Шоркающее! Шуршание, шелест, седьмой, а не шестой, шейный позвонок, звонок в дверь? Нет, некому. Коммуникации — они налажены, жены нет, нет преград, нет последствий. Последствия. Вот оно — после после. Арсению слова на букву придумываются легко. А вы попробуйте придумать слово на человека. Исполин. Громадина. Всеобъемлющий. Вязкий. Зыбучий — для того, кто подошёл слишком близко, кичась тем, что у него крылья. Показушно, конечно, но неотступимо. Он актёр, если нужно, он сыграет, что угодно — и крылья, и твёрдую землю под ногами, и безразличие, и то, что не любит Антона, и фифу, и в фифу, и… Сегодня ночью у него обе стороны подушки горячие. *** — Арс, здарова. Сорри, что голосовым, руки заняты, а потом забуду. Короче, я со студии еду и что-то подумал… А ты чего сам в озвучку не попробуешься? Я теперь ещё и, — звук на мгновение прерывается всеми шуршащими буквами, и Арсений добавляет ещё и это в свою копилку вещей, которые он больше об Антоне не знает, — прикинь? «А меня на главную роль кое-куда позвали», — Арсений отвечает текстом, но Антон, конечно, тут же перезванивает. — Арсе-е-ений, Арсен, и ты молчал! А ну, давай колись, куда позвали, — голос Антона трещит февральским морозом, и гласные смешно растягиваются от улыбки. — Да там… Ерунда, — Арсений, кажется, разучился обращаться с Антоном. Раньше он мог почти каждый день тайком выдавать по маленькой порции нежности — подсовывать в карманы и подсыпать украдкой в чай. Теперь, когда Антона нет рядом, её накопилось так много, что, кажется, ещё чуть-чуть — и проломит грудь. — Не ерунда, Арсений. Ты молодец, — ну вот за что он с ним так?! Вместо внятного ответа у Арсения выходит только булькнуть в трубку. — Так чё, не хочешь отпраздновать как-нибудь? Главная роль — это ж ебать! Хочешь, в Питер пригоню? У Арсения брови ползут вверх, потому что это звучит как-то совсем фантастически. Он, впрочем, быстро приходит к мысли, что это один из тех взрослых разговоров, где все договариваются о том, что «надо бы обязательно» — собраться, встретиться, пересечься, но никто никогда на самом деле не. Но Антон зачем-то уточняет детали и даты. Зачем-то сверяется с графиком. Зачем-то спустя полчаса скидывает свой купленный билет. *** — Арс, а ты никогда не думал сбежать? — Антон тогда, кажется, был совсем трезвым. Кажется, это было даже не на тусовке, а в одной из гримёрок после очередного концерта. Тогда Дима ещё убегал поскорее к жене, а Серёжа — к одной из своих девочек. — И на какой край света ты бежать собрался, Шаст? — Не знаю. Я бы, может, пожил где-нибудь в палатке, чтобы просыпаешься — и сразу звёзды над головой, — Антон тогда зачем-то упал лохматой головой Арсению на колени и смотрел снизу вверх в ожидании ответа. Арсений успел забыть вопрос, пока просчитывал, будет ли чересчур зарыться пальцами в пушистые кудри. Решил, что да, и так и замер с рукой, приподнятой в воздух. Кажется, там был какой-то вопрос? Что-то про палатки? — Я люблю походы, — пришлось выдавать что-то на ходу и надеяться на попадание. Антон фыркнул, заграбастав без колебаний Арсеньеву руку в захват, прижав к собственному лбу и выглядывая одним прищуренным глазом: — Смешной ты, Арсений. Арсений глотал воздух и не знал, что сказать. Пришлось только глупо улыбаться в ответ. *** Приезжает Антон зачем-то с букетом голубых хризантем. — Ты цветочный по пути ограбил? — Боже, Арс, эта шутка старше, чем ты. Совсем шутить разучился? — Антон в своей антоновской манере говорит неприятные вещи таким нежным тоном, что в него хочется укутаться. Арсений наконец втаскивает этого кошмарного человека за рукав его кошмарного пуховика внутрь квартиры, чтобы не пришлось отвечать. — Это типа тебе к премьере, — Антон неловко тычет цветами Арсению в руки, мельтеша и будто не зная, как это всё вообще делается. — Это типа сейчас, но как будто на День рождения? Антон закатывает глаза и советует ему больше тренироваться в юморе. Арсений давит в себе слова о том, как скучал, и смеётся. *** К моменту, когда все руки вымыты, все ноги обуты в тапочки — наконец та запасная пара пригодилась снова, — все два одиноких тела усажены на кухонные стулья, и чайник поставлен, Арсений наконец не выдерживает. — Я не ожидал, что ты приедешь. — Да я и сам не ожидал. Как-то оно всё… Как будто вот кусок жизни оторвали, — Антон ерошит волосы на затылке нервным жестом и утыкает взгляд в стол. — Как будто давно уже понятно было, что к этому идёт, а всё равно как-то… Шандарахнуло. — Шандарахнуло. Какое слово хорошее. Меня вот тоже. Шандарахнуло, — Арсений говорит с усмешкой, но и сам чувствует, какая она выходит фальшивая. Антон, не глядя, тянется через стол обеими руками к ладони Арсения, двигает чуть ближе к себе и падает в неё лбом. — Мне бы сейчас, знаешь, — голос со стороны уткнувшегося в стол и ладонь лица звучит сдавленно, — выключить тут свет, накурить кальяном и по бутылочке пива в руки. Ну так. Для антуражу. — Для антуражу есть только чай, — Арсений шепчет, уловив намёк. — Пойдёт. — Сделать? — Нет. Антон сидит так долго, у Арсения затекает рука, покачивается мир и тревога маятником стучит от виска к виску. Чайник выключается, вода в нём замерзает до состояния льда, листы отрывного календаря разлетаются по комнате, город рушится, и на его месте возводится новый — обходя только кухню Арсения, потому что центр Вселенной сейчас прямо здесь, — сердце совершает не меньше трёх тысяч оборотов вокруг орбиты, слоны поскальзываются и падают с черепах, солнце взрывается, Антон вздыхает. Тёплое дыхание касается арсеньевской руки, и мир почти становится на место. — Я так скучал, Арс, пиздец. — И я тоже скучал, — Арсений всё-таки зарывается рукой в маячащие перед глазами кудри. Кудри. Не блонд. Арсений думает с запозданием «слава Богу, не лысый». — И по мне тоже? — Шаст, что за вопросы? — что это за вопросы?! Арсений чувствует себя сапёром в первый рабочий день, — по тебе тоже, конечно. — Арс, — Антон судорожно выдыхает, и Арсений прилагает все в мире усилия, чтобы запихнуть своё сердце обратно в грудную клетку, — я не уверен, что ты меня поймёшь. И что я сам всё правильно понял. Но как будто терять уже особо и нечего, так что… Точно пива нет? — Шаст. Какое нахуй пиво? — Действительно, нахуй пиво. Ща. Соберусь. — Я тебя сейчас сам разберу и соберу, — не лучшая тактика. Арсений осознаёт. Но он сейчас ёбнется от нервов, если Антон не скажет, к чему он так долго клонит. Впрочем, если скажет, не факт, что будет лучше. Зависит от того что. Во что-то хорошее Арсений не очень верит. — А ты слышал шутку, которую рассказывают только геям? — Не слышал, — Арсений сейчас побился бы головой об стол, но Антон занял всё место. Какой предусмотрительный. — И я не слышал. Антон замолкает, и до Арсения медленно доходит. — Шаст, ты мне сейчас признался в том, что ты натурал? — истерические смешинки грозятся вырваться, но выход находит только сдавленный фырк. — Чё? — Антон отрывает наконец голову от стола и смотрит круглыми, как у совы, глазами. Арсений видит, как в них рождается понимание, и всё-таки не сдерживается от хохота. — Ну ты козёл! — Это потому, что я слышал шутку, которую рассказывают только козлам? Антоново лицо в ответ тоже трескается от улыбки. — Арс, — Антон шепчет спустя ещё половинку вечности, и смех затихает рассыпавшимся по полу бисером, — ты же понял, что я сказать хотел? В голове, во всём теле крутятся шестёренки, заново разгоняя успевшее успокоиться сердце. — Шаст, если я правильно понял, то, кажется, за столько лет недомолвок между нами хватило. Скажешь словами? — Если разрешишь, то я покажу. Арсений не верит в происходящее, но доверяет Антону. *** Углы квартиры, столов и стен, угловатое тело напротив, угольно-чёрные глаза от поплывших зрачков и внутри тоже угли — раскалённые. Плавят позвоночник, добираясь до того самого седьмого позвонка и сталкиваясь с чужими холодными пальцами. Пальцы впиваются цепко, другой рукой — шебуршат и ерошат, крошат остатки сознания и раскрашивают нераскрошенное. Стена скользит по спине вверх, геометрия выходит за границы Евклидовой, сталкивая параллельные прямые и сжимая пространство до точки. За сжатием растёт давление: кровяное, атмосферное и какое-то новое, ранее неизвестное — давление Антоновой руки на Арсеньев член. — Что говорить человеку, которого ты столько лет?.. — Не знаю, Арс. У тебя всегда со словами выходило лучше. — В этот раз я поддамся. Пространство услужливо расширяется, роняя две незафиксированные фигуры куда-то в район кровати. — Я так долго ждал. — Мог вообще-то и раньше. — Не мог. Боялся, — Антон говорит отрывисто, то и дело переводя дыхание и мутный взгляд от глаз до губ и обратно. — А сейчас? — Сейчас бояться осталось нечего. Арсений стонет отчаянно и больше ни о чём не спрашивает. Всё обсудится позже, сейчас — наверстать упущенное, забрать то, что по всем законам не должно ему принадлежать, но, кажется, немножко всё-таки да. Зарыться одной рукой в кудри, вторую просунуть вниз, прижать Антона мокрым ртом к такой же мокрой собственной шее. Сжать ровно так, как надо, и показать, как нравится самому. Антон, кажется, тоже дорвался. Его руки судорожно шарят по телу, пытаясь одновременно задрать футболку и расстегнуть штаны. Пуговица непослушно выскальзывает, ткань сбивается в жгут, но Вселенная, кажется, задолжала Арсению, так что обнажённая кожа в районе сердца всё-таки прижимается к такой же чужой. Загадка: сколько человек нужно, чтобы снять с Арсения трусы? Правильный ответ: ноль. Он их не носит. Сильные пальцы наконец добираются до горячего арсеньевского члена, и Арсений, уже не пытаясь сдерживаться, стонет на все лады и ноты — «до» определённо точно где-то там тоже была. Антон хаотично целует каждый сантиметр арсеньевского тела, до которого только может дотянуться, и шепчет в горячую кожу что-то вроде: «если бы я знал раньше, Арс, если бы я только знал». В ответ хочется крикнуть «пожалуйста, не надо, я всё ещё не верю», но из всего этого выходит только «пожалуйста» и «ещё». Антон трёт уздечку, кусает за ухо и целует запястье, и всего этого так много, что Арсений, кажется, на пару секунд теряет сознание, обнаруживая себя заново уже после оргазма. — Сейчас, секунду, я отдышусь и тоже тебе… — Арс, да не надо, я сам могу. — Мне надо. Только поцелуй меня ещё. *** — Я вот всё думал, когда говорят, что жизнь разделилась на «до» и «после», то что происходит, когда «после» заканчивается? Снова «до»? — М? — уже почти заснувший Антон неосознанно добавляет последнюю, недостающую букву.