winging.

      «Ночь в Эдо — это время, когда стираются границы между мирами. Люди расходятся по домам, и на улицы выходят те, кому не нужно солнце».       Ночь опустилась на Эдо неслышно, как падает лепесток сакуры. Фонари вдоль улиц зажглись один за другим, и их тусклый свет выхватывал из темноты то угол дома, то спешащего прохожего, то призрачную тень, скользящую вдоль стен. Жители Эдо постепенно затихали, а вместе с ними и сам город. Где-то ещё слышались голоса, где-то смеялись, но всё это было далеко, словно в другом мире. И вдруг, шаги.       Цуруками мерно постукивали по утрамбованной земле, и этот звук терялся в общем гуле затихающего города. Где-то вдали, со стороны посадских улиц, ещё слышались удары молотков — последние мастера спешили закончить работу до темноты. Пахло древесным дымом от очагов и вечерней стряпнёй, смешанным с сырой свежестью, которую принёс ветер с реки Сумида. Прохожие, кутающиеся в стёганые содэнаси, торопливо расходились по своим делам. Кто-то нёс в руках узелок с ужином, завёрнутый в фуросики; двое подмастерьев, смеясь, обсуждали что-то своё, и их дыхание едва заметно парило в прохладном воздухе. Женщина в глубокой амигаса, скрывающей лицо, быстро скользнула в боковой переулок, ведущий в сторону чайных домиков.       Владелец цуруками шёл не спеша. Он явно не принадлежал к числу тех, кто должен куда-то бежать. Шаги были размеренными, юноша, похоже, направлялся куда-то после долгого рабочего дня. Может быть, это был ронин — самурай без господина, размышляющий о превратностях судьбы, о вопросах жизни и смерти, а может, столь пугающего будущего, или же зажиточный купец, позволяющий себе роскошь никуда не торопиться после удачного дня.       Ветер вдруг принёс обрывок мелодии — где-то вдалеке, в квартале развлечений Ёсивара, уже настраивали сямисэны для вечерних гостей. Но здесь, на этой тихой улице, было спокойно. Лишь изредка где-то лаяла собака да скрипела телега запоздалого разносчика тофу. Район красных фонарей всегда отличался своей активностью по вечерам, в то время как другие улочки медленно погружались в сон, а жители спешили спрятаться по домам.       На поясе идущего болтался кисэрудзуцу, из него мельком выглядывала кисэру, что служила для его владельца личным успокоительным. По утихающей улице раздавался тонкий лязг металла: это прикреплённый к кисэрудзуцу висел хиирэ — небольшой футляр для тлеющего угля. Этот металлический звон, то затихающий, то возникающий вновь, становился спутником прогулки. Достать трубку было не так просто, обладателями обычно являлись, высшие чины или простые самураи. Для самого юноши, этот звук был — тянущийся, почти медитативный, подтверждение того, что всё необходимое для маленького вечернего ритуала при нём. Наверное, именно в этом ритуале скрывалось что-то личное.       Тяжёлые шаги затихают окончательно. Незнакомец решил остановиться под козырьком какого-то магазина — тот давно закрылся, потому и хозяин небольшой забегаловки ругаться не станет.       Руки, покрытые множеством мозолей и ссадин от кропотливой работы, вынули отдыхающую кисэру из футляра, а маленький хиирэ оказался как нельзя кстати под рукой. Лёгкий металлический звон — и коробочка с тлеющими углями уже в руке. Пальцы, привыкшие к грубости дайсё⁸, с удивительной нежностью набивают крошечную чашу табаком из кисета. Незнакомец слегка наклоняет голову, подносит чашу трубки к тлеющему в хиирэ угольку. Короткая затяжка — и на мгновение уголёк вспыхивает, становится ярче, освещая снизу уставшее, но умиротворённое лицо; тишина способствовала какой-то мимолётной гармонии и возможности отдохнуть от вечного гама. Хиирэ закрывается и отправляется на своё законное место — пояс.       Тишина на вечерней улице вновь разрезается тяжёлыми цуруками — резко, грубо, нарушая только что обретённую гармонию. Табачный дым плетётся тонкой струйкой за своим хозяином, оставляя невидимый след пропавшего спокойствия.

***

      Чёрная амигаса скрывала яркие, голубые глаза от нежелательных взглядов. Дайсё было надёжно закреплено за поясом оби — шнур сагэо плотно фиксировал ножны, не давая оружию болтаться на ходу. Дайсё плотно прилегало к левому боку, рукоять и ножны направлены к ведущей руке их владельца, что позволяло быстро взяться за оружие в экстренных ситуациях. Звук металлического лязга ножей, бьющихся друг о друга, заглушали громкие возгласы людей в округе. Город засыпает, но район красных фонарей никогда не спит ночью, всё веселье здесь только начинается.       Ворота Оомон приветливо открыты перед ним, зазывают, словно показывая: «Устал? Здесь ты можешь развеселиться, выпить и хорошенько отдохнуть, не медли». Тяжёлые шаги прекратились, незнакомец остановился перед массивными деревянными воротами, за которыми уже слышались звуки сямисэна и пьяные выкрики. Стражник у входа привычным жестом протянул руку. Никаких слов не требовалось — правила знали все. Юноша, чуть помедлив, отстегнул от пояса драгоценное дайсё. С единственной самозащитой прощаться не хотелось. Эти ножны передались ему от самого сёгуна, крайне драгоценная вещь. Короткий металлический звон — и оружие перекочевало в чужие руки, оставив своего хозяина беззащитным перед тем, что ждало его внутри ярко освещённого квартала.       Обыскав юношу и не найдя другого оружия, охрана с явным удивлением уставилась на незнакомца перед ними. К вечеру в Эдо поднялся сильный ветер — шляпу, скрывавшую личность юноши, сорвало одним из его игривых порывов. Чужому взору открылись ярко-голубые глаза, вздёрнутый острый подбородок, аккуратный курносый нос и несвойственные японцам огненно-рыжие волосы. На мгновение всё замерло — даже ветер, будто довольный своей шалостью, притих, наблюдая за эффектом. Один из стражников попятился, другой машинально потянулся к оружию, которое сам же только что заставил оставить у ворот.       Голубоглазый незнакомец медленно, словно у него было в запасе всё время мира, поднял руку и поправил выбившуюся прядь рыжих волос. Уголки его губ тронула едва заметная усмешка.       — Что-то не так? — голос прозвучал спокойно, даже лениво. На чистейшем японском, без малейшего акцента.       Тишина длилась ровно три секунды, а потом старший стражник, пожилой самурай с глубокими морщинами у глаз, отставил оружие и медленно кивнул:       — В Ёсивару входят без имени, здесь это не важно. — Он чуть помедлил, продолжая осматривать непонятного ему «японца». — Но лицо твоё запомнят. Такое не забывается, сторонился бы ты подобных мест с подобной внешностью.       Он отступил в сторону, освобождая проход. Руки незнакомца потянулись за шляпой и, подняв её, вернули на рыжую макушку, вновь скрывая яркую внешность за краями аксессуара.       «Но правила игры знаю я, и сейчас мы будем играть по ним», — пронеслось в голове у рыжего юноши, после чего он поспешил удалиться.

***

      Ёсивара встретила рыжего узкой освещённой дорогой, вдоль которой находились различные заведения: таверны, публичные дома, из которых доносилась живая музыка, длинные деревянные клетки. За их решётками, словно драгоценные экспонаты, сидели женщины. Они были величественны, облачены в роскошные шёлковые наряды, расшитые золотом и серебром. Часами они могли оставаться безмолвными и неподвижными, словно восковые фигуры, ожидая, пока их образ не привлечёт внимание какого-нибудь прохожего.       Кисэрудзуцу с кисэру внутри, которые висели на поясе, всё ещё издавали тихое звучание. Именно оно придавало уверенность: тишина и спокойствие всё ещё с ним, даже среди шумных улиц и откровенных притонов. На лице рыжего юноши красовалась лёгкая и беззаботная улыбка, он здесь — но не с ними. Главная цель — добраться до одной таверны, что находилась в самом конце шумной и оживлённой улицы. Посетить её парню посоветовал один давний знакомый. Когда-то они работали вместе, но вскоре товарищ принял решение покинуть пост. «Если хочешь отдохнуть после очередной охоты, как-нибудь вечером в пятницу, посети улицу красных фонарей. На самой окраине шума ты найдёшь одну из самых тихих и безмолвных таверн, тебе точно там понравится». В тот момент на лице напарника играла озорная улыбка, сам он бывал в той таверне часто, но юноша всегда отказывался от предложений пойти с ним, а предлогом служило то, что не царское это дело, охотникам по притонам разгуливать.       Пробираться сквозь толпу в таких местах всегда было тяжело. Руками приходится придерживать всё, что находится на поясе. Остаться без дорогой трубки и табака, что каждый вечер приносили расслабление, — не особо хочется, недешёвое это удовольствие.       Веселье к ночи разыгрывается лишь сильнее. На улице открылись ларьки с закусками и дешёвым сакэ, хоканы заставляли заливистый смех разноситься вместе с ветром по длинному переулку и залетать в каждый уголок этого отдалённого мира. Людям нравились даже самые глупые шутки, в которых совсем не было смысла, хотя в этом и была суть хоканов, заставлять людей валяться по полу от смеха.       Вскоре перед голубоглазым парнем появилась цветастая вывеска «Сэйон». Пару метров назад он видел публичный дом с названием «Кагаяки» — значит, эта таверна принадлежала публичному дому, но стояла отдельно. Тот дом пользовался особой популярностью, но таверна оставалась тихой.       Лёгкие норэн колыхал вечерний ветер. Юноша наконец покидает громкие улицы и попадает в абсолютно другой мир, отдалённый от громких возгласов и заливного смеха. Рыжеволосый сразу улавливает приятный запах риса и сакэ, который заполнил всю таверну. По заведению разносится звучащая тишина. Где-то в темноте сидит одинокая женщина, в руках её — сямисэн, от которого распространяется тихая, почти интимная музыка в жанре «коута», а пение дамы дополняет мелодию, делая её почти зазывающей вглубь тьмы. Но куда она зазывает? Вглубь таверны? Вглубь ночи? Вглубь самого себя? Это так и останется загадкой, ответа на которую не найти нигде.       Из полумрака шагнул мужчина, поклонился и заговорил, будто продолжая прерванный разговор:       — Ну наконец-то! Я уж думал, ты сегодня не…       Он осёкся, всмотревшись в лицо незнакомца. Секундная неловкость одолела двоих, но почти сразу рассосалась в тихой музыке.       — Прости, обознался. Тень здесь играет странно, — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то, чего парень понять не смог. — Но раз пришёл — оставайся, гостем будешь. У нас сегодня особенно хорошо поют.       Парень слегка улыбнулся и кивнул в знак приветствия. Видимо, это был владелец таверны, и он явно кого-то ждал. Мужчина жестом пригласил следовать за собой, и рыжеволосый пошёл, чувствуя спиной чей-то взгляд из темноты.       Столик оказался одним из самых дальних и находился совсем рядом с гейшей — музыку тут можно было разобрать отчётливее, чем у входа. Именно в глубине этой тьмы юноша смог позволить себе расслабиться. Шляпа была отложена чуть поодаль от ног, рыжие локоны выпали из её плена. Лицо парня освещал только тусклый бумажный фонарь, который предоставили ему, когда провожали до столика. Из-за пояса вновь показались кисэру и хиирэ — кажется, металлический лязг и вправду был его путеводителем. В пространстве рядом с ним распространился густой табачный дым; он медленно растекался по заведению и смешивался с гулящим дымом других посетителей. Казалось, они играли друг с другом, знакомились, а после становились одним целым и исчезали навсегда.       Кто-то опустился на колени у его столика. Юноша поднял глаза — молодой человек в одежде прислуги разливал сакэ по чашечкам, но не смотрел на будущего собеседника. Вроде бы всё как обычно. Но что-то было не так.       — Ты не похож на местных, — вдруг сказал парень, и голос его звучал слишком твердо для обычной прислуги — уверенно, с лёгкой насмешкой. Взгляд его всё ещё был опущен к столу. — И на самурая тоже не похож, кто ты?       Юноша молчал, разглядывая его. Интерес явно взял своё. Вроде обычный слуга. Но что-то в нём было… другое, то, что отличало его от всех. Острые ключицы, видневшиеся из-под чужого, явно великоватого кимоно, озорная усмешка, тронувшая губы, слишком плавные движения, прямая осанка, музыкальные пальцы — нестандартно для обычных прислуг в далёкой таверне.       — А ты кто? — спросил наконец юноша.       Неизвестный улыбнулся — открыто, почти дерзко, голос понизился до томного шёпота:       — Я тот, кто нальёт тебе сакэ. А дальше… посмотрим.       Он пододвинул чашечку ближе и замер в ожидании. Взгляд наконец обратился на собеседника. Глаза тёмные, как смола, густые и глубокие, напоминающие что-то… давным-давно позабытое рыжим юношей. Сердце сделало кульбит, ком тревоги заполнил горло, мощнейшая аура, что исходила от подсевшего, заставила парня выпасть из реальности и окунуться в собственные воспоминания.       Глаза напротив были такими же, как те, которые он пытался забыть и похоронить глубоко в своей памяти. Чёрные, бездонные, без намёка на зрачок. Они смотрели прямо в душу, и рыжий почувствовал, как привычная стена, которую он строил годами, даёт трещину.

***

      Ему шесть лет. Солнце давно скрылось за горизонтом Фудзи, на улице — кромешная тьма. Глубокая ночь легла на Эдо совсем незаметно. Мать пребывала в панике: её взгляд метался от места к месту, всё тело одарила неконтролируемая дрожь, а дыхание сбилось. В доме творился настоящий переполох. Мальчишка совсем не понимал, что происходит, из-за чего его мама так встревожена, почему на её глазах виднеются тонкие, мокрые дорожки от слёз?       Его толкают в чулан. Накахара теряется, судорожно хватает мать за подол платья и отказывается отпускать. Глаза постепенно становятся стеклянными — он всегда прекрасно ощущал чужое состояние, и в этот раз ему было по-настоящему страшно.       — Чуя! Не смей отсюда выходить ни под каким предлогом! Понял меня?!       Голос надрывный, дрожит и срывается. В руках она держала чужое детское личико за щёки, женщина откровенно рыдала, зная, что её ждёт, — она знала, что сможет спасти только своего сына.       — Но чтобы ни случилось, знай, я люблю тебя. — Тёплые и столь родные губы в последний раз коснулись детского лба, она отцепила маленькие ручонки от своего платья и вышла прочь, оставляя напуганного Чую одного.       Дверь закрывается. Он ничего не видит. Забившись в самый угол каморки, мальчишка сел на пол и обхватил руками свои колени. Слёзы неконтролируемо текли из голубых глаз — даже будучи столь маленьким, кажется, он прекрасно понимал, что видит свою маму в последний раз. Чуя слышал только тяжёлые шаги, посторонний шум, который сбивал с толку и заставлял теряться в тёмном пространстве. Вдруг за дверью что-то упало и громко разбилось, а дальше истошный, полный отчаяния и страха крик его родной матери. Все затихло, больше не издавалось каких либо звуков, тишина давящая, страшная, та от которой хочется убежать и услышать хоть что-то.       Мальчишка не понимал, что случилось, догадывался, но совсем не хотел в это верить. Неужели это всё? Конец? Аура чего-то потустороннего давила слишком сильно, наседала, заполняла собой всё пространство и забирала последний кислород.       Дверь с тихим скрипом открылась. Тонкая струя света проникла внутрь. Перед ним возник вполне обычный человек, но что-то здесь было не так. Взгляд поднимается выше. Руки его в крови, а на лице — пугающая и до жути спокойная улыбка. Этот крик его матери отложится в памяти маленького Накахары на века. Чёрные, как смола, густые и глубокие глаза — зрачков не видно, пугающие, но так и тянут за собой.       Человек уходит, и мальчишка остаётся один. Всё, что у него осталось, — тёплый голос и поцелуй матери перед её гибелью.

***

      Он сделал вдох. Медленный, глубокий, почти незаметный со стороны. Воздух пах сакэ, табаком и чем-то сладковатым — может, от гейшиных благовоний. Эти запахи помогали, дарили гарантию на некую защиту и спокойствие. Они были здесь и сейчас, а не там, в проклятой ночи.       Сердце колотилось где-то в горле, но Чуя заставил себя считать удары. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. На пятом он обычно успокаивался. Всегда работало, но сейчас — увы, очень плохо.       Пальцы, сжимавшие кисэру, побелели на костяшках. Он заметил это краем глаза и заставил себя разжать хватку. Трубка чуть не выпала — пришлось перехватить, будто он просто поправлял её. Никто не должен видеть дрожь. Никто. Он не должен поддаваться собственным страхам и сомнениям.       — Ты не ответил, — голос незнакомца прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости таилась настороженность. Былая уверенность уже не звучала так ярко — кажется, его состояние всё же заметили. — Кто ты?       Чуя поднёс кисэру к губам, сделал короткую затяжку. Дым обжёг горло, и это помогло — привычное ощущение от поступающего в организм никотина успокоило. Он медленно выпустил дым в сторону, следя, как серая струйка поднимается к потолку и расползается по помещению.       «Это не он, — сказал Чуя себе. — Тот был старше, улыбался иначе, и не стал бы наливать сакэ».       — Путник, — ответил наконец Чуя, и голос его прозвучал ровно, но где-то по телу прошлась новая волна дрожи. — Всего лишь путник, который устал от шума.       Он перевёл взгляд на свои руки. На мозоли, оставленные дайсё, на табак, крошечными крупинками лежащий в кисете. Мелочи — именно они спасали. Накахара всегда замечал то, чего не видят другие, запоминал каждую мелкую деталь — ведь они даровали гарантию на реальность.       Незнакомец усмехнулся, и этот звук резанул по нервам. Чуя снова почувствовал тот же холод, что и в детстве — будто сама тьма дышит ему в затылок.       — Путник, — повторил незнакомец, смакуя слово. — С такими глазами и волосами? В Ёсиваре? Ночью?       — Здесь все приходят за чем-то, — Чуя пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным. — Я пришёл за тишиной и отдыхом от службы, так же как и остальные посетители.       — За тишиной? — брови незнакомца приподнялись. — Тогда ты ошибся местом. В Ёсиваре тишины не бывает, только её иллюзия. — Собеседник хитро прищурил глаза, не отводя взгляда от нового встречного. — Говоришь, от службы? Не проще ли пойти отдыхать от работы в родной дом?       Чуя ничего не ответил. Он смотрел на уголёк в своей трубке — маленький, тёплый, живой. Уголь в хиирэ давно погас, но это тепло было его собственным. Он держал его в руках, и это значило, что он жив. Что он не там, не в темноте и не слышит этот звук разбивающегося стекла.       Воспоминание нахлынуло снова — запах крови, крик матери, скрип двери. Чуя зажмурился на долю секунды, а когда открыл глаза, перед ним всё ещё сидел этот слуга, и в его чёрных глазах плясали отблески лампы. Взгляд под этим светом раскрылся иначе.       — Ты побледнел, — заметил тот.       — Табак крепкий, — соврал Чуя. — Не привык к местному.       Ёкай улыбнулся — улыбка не была похожа на ту, что вызывала у него учащение дыхания, ком тревоги в горле или дрожь в теле. Она была другой. В ней проглядывала усталость, возможно, тяжёлое бремя, что нёс на себе этот странный юноша.       «Черт, да успокойся наконец, это не он. Тот улыбался по-другому, и глаза были полностью чёрные…»       Чуя снова ушёл в свои мысли. Сердце медленно приходило в норму, так же как и дыхание. Дрожь в теле полностью ушла, от тревоги осталось лишь неприятное и тягучее чувство в груди.       Взгляд охотника упал на те самые глаза. Отблеск лампы раскрыл их под другим углом — и вот они уже не страшные, не чёрные, как нефть или смола, а вполне обычные для японца, но всё равно отличались. Они будто светились? Словно маленькие души плясали в них, одаривая окружающих блеском. Глаза незнакомца в такой обстановке больше походили на янтарь или тягучий густой мёд. Казалось, что рельефы в них можно рассматривать вечно, и они приносили какое-то странное спокойствие. Две очень дорогие бусины из чистого янтаря.       Из своих далёких мыслей его вывел голос собеседника.       — Знаешь, — вдруг сказал незнакомец, подаваясь вперёд и понижая голос до шёпота, — у тебя глаза человека, который видел смерть. Не чужую — свою. Или очень близкую.       Чуя замер. Трубка в руке дрогнула.       — С чего ты взял?       — Я много чего видел, — слуга откинулся назад, снова становясь невозмутимым. — И знаешь что? Такие глаза не лгут. Даже когда их хозяин пытается казаться спокойным.       Внутри Чуи что-то оборвалось. На мгновение ему показалось, что он снова стоит на пороге той подсобки, а перед ним — улыбающееся лицо в крови. Но он заставил себя моргнуть. Раз. Другой. Реальность вернулась.       — Ты много говоришь для слуги, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал жёстко.       — А ты много молчишь для путника, — парировал незнакомец. — Но я не настаиваю. Сакэ налито, музыка играет, можешь просто сидеть и слушать.       Он пододвинул чашечку ближе, и Чуя машинально взял её. Тёплая керамика обожгла пальцы — приятно, отрезвляюще. Он поднёс сакэ к губам, сделал глоток. Рисовая сладость растеклась по языку, заглушая металлический привкус страха.       «Я справлюсь, — подумал он. — Я всегда справлялся».       Парень напротив не сводил с него глаз, но сам Накахара взгляда на собеседника больше не поднимал и знал: эта ночь только начинается.       Он поднял глаза, чтобы снова встретиться с этим странным, пугающим и одновременно притягательным взглядом.       Но напротив никого не было.       Чуя моргнул. Чашечка собеседника стояла на столе — наполовину полная, ещё тёплая. Подушка, на которой он сидел, была всё ещё примята, а лёгкий шлейф аромата масла, что исходил от странного юноши, всё ещё витал рядом. Но сам он исчез — бесшумно и мгновенно, словно его и не было здесь секунду назад.       — Что за… — выдохнул Чуя, оглядываясь.       Вокруг по-прежнему сидели посетители, пили сакэ, слушали музыку. Кихо тихо пела о чём-то печальном. Никто не обратил внимания на пустой стул.       Только ветерок откуда-то потянул по полу — и Чуя заметил, что бумажная лампа на его столике чуть колышется, хотя все двери закрыты.       — Ты что-то искал? — раздался голос над ухом.       Чуя вздрогнул и обернулся. Рядом стояла Кихо с сямисэном в руках. Её лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло понимание?       — Тот, кто сидел здесь… — начал Чуя, но осёкся.       Кихо посмотрела на пустую подушку, на оставленную ёкаем полупустую чашу сакэ, потом на него и улыбнулась одними уголками губ.       — Ах, этот. — Она пожала плечами. — Он часто так. Приходит, говорит, уходит. Никто не знает, откуда он и куда. — Она помолчала. — Говорят, что он тут с детства водится, а сколько ему и откуда он здесь — никто не знает.       — Откуда ты знаешь?       — Я здесь пою уже двадцать лет, — Кихо присела на край его столика, поправив кимоно. — Я видела много подобных ему, с некоторыми знакома, но он — совсем другой. Этот юноша не простой слуга, что-то есть в нём… такое, чего нет в других.       Чуя задумался над этими словами. Аура этого парня и впрямь отличалась от всех, на кого он ранее натыкался. Она была сильнее, мощнее, заполняла собой пространство, но лишь единицы могли по-настоящему прочувствовать эту убийственную силу. Этот странный незнакомец явно являлся ёкаем. Чуя начал строить догадки, из какого рода ёкаев этот юноша, но всё же отложил размышления на потом.       — Спасибо за музыку, — сказал он, поднимаясь. — И за… разговор. Ваша компания приятна, но мне нужно идти.       Кихо кивнула, не сводя с него внимательного взгляда.       — Будь осторожен, — тихо сказала она. — Ночь длинная, а в Ёсиваре не все огни горят для живых.       Чуя усмехнулся уголком губ.       — Я привык.       Он поправил кимоно, проверил, надёжно ли висят на поясе кисэру и хиирэ, вновь скрыл свою яркую внешность за тёмной шляпой и направился к выходу. Проходя мимо столика, где только что сидел ёкай, он на мгновение задержался. Пустая чашечка, примятая подушка, едва уловимый запах масла.       «Кто же ты такой?» — подумал Чуя, но ответа не было.       Норэн легко всколыхнулись от ветра за его спиной.

***

      Ночь встретила его прохладой и шумом. Ёсивара жила своей обычной жизнью: где-то смеялись, где-то скандалили, из открытых окон доносились обрывки песен и звуки сямисэна. Фонари мягко светили вдоль улицы, бросая тени на деревянные решётки, за которыми всё так же неподвижно сидели женщины в роскошных кимоно. Где-то в закоулках можно было разглядеть драку двух пьяниц и зевак вокруг, делающих ставки.       Чуя медленно пошёл по улице, засунув руки в рукава. Прохожие обтекали его, как вода обтекает камень. Кто-то толкнул плечом, кто-то извинился, кто-то даже не заметил. Он был здесь чужим, и это чувствовалось.       Где-то вдали всё ещё хохотали хоканы — заливисто и громко, народ подхватывал и смеялся вместе с ними. Люди развлекались как могли. Чуя шёл, не глядя по сторонам. Мысли путались.       «Почему он ушёл?»       Накахара остановился на углу, где уличный торговец всё ещё продавал жареные рисовые шарики. Запах масла и соуса щипал ноздри, но есть не хотелось.       — Эй, парень! — окликнул его торговец. — Последние! Дёшево отдам!       Чуя покачал головой и двинулся дальше.       Улица постепенно пустела. Шум оставался где-то позади, а впереди были только тени и редкие фонари. Он вышел к тем самым воротам Оомон, через которые входил несколько часов назад. Стражник у входа взглянул на него, узнал и коротко кивнул.       — Оружие получишь вон там, — махнул он в сторону небольшой каморки у ворот.       Чуя молча подошёл, забрал своё дайсё. Тяжесть меча на поясе вернула привычное ощущение защищённости. Он провёл пальцем по ножнам — родной, идеально заточенный металл. На секунду он даже засмотрелся, вглядываясь в отражение своих глаз на острие. Подарок сёгуна, единственное, что осталось от той жизни, где у него был дом.       «У тебя глаза человека, который видел смерть. Не чужую — свою. Или очень близкую». Эти слова заставляли его задуматься. Неужели по глазам его так легко читать? Или всё-таки этот ёкай и вправду не из мира сего?       Ворота открылись, выпуская его наружу.

***

      Город спал. Улицы Эдо были тихими и тёмными, лишь изредка где-то лаяла собака да раздавался шум реки. Чуя шёл не спеша, позволяя ночной прохладе остудить разгорячённую голову.       «Кто ты? И почему так похож на него?» — снова подумал он о ёкае.       Ответа не было. Только звёзды равнодушно смотрели с неба да ветер шелестел в бамбуковых рощах за городом.       Чуя остановился на мосту через реку Сумида. Вода внизу была чёрной, непроглядной, как те самые глаза. Он смотрел в неё долго, пока не почувствовал, что холод пробирается под кимоно.       — Я обязательно узнаю, кто он, — сказал юноша сам себе. — Мой долг — охота на ёкаев, я должен узнать о нём больше.       Накахара развернулся и пошёл дальше, в сторону своего жилья.       Ночь скрыла его силуэт, и только тихий звон кисэру и лязг дайсё на поясе ещё долго звучали в темноте.