Obumbrate

      Падать легко.       В абсолютной тьме, что их окружает, если бы не свистящий вокруг воздух, пока они стремительно падают вниз, это едва ли можно было бы назвать падением. Пламя Флинса взмывает вверх, его языки неистово хлещут по ветру, но сбавляют свою силу, когда он медленно отпускает их, вбирая огонь обратно в себя. Больше нет нужды продолжать гореть.       Флинс поправляет хватку на Иллуги, прижимая крепче. Его глаза закрыты, но Флинс знает, что он в сознании, потому что его тело напряжено и дрожит там, где они прижаты друг к другу. Из уголка его рта сочится свежая кровь.       Аэдон — золотая полоса рядом с ними, его крылья плотно сложены, клюв направлен строго вниз, а короткий поток света тянется за ним, словно хвост кометы.       Вниз, вниз, вниз.       Какое облегчение — не тонуть в кромешной тьме одному.       И какой кошмар — тащить Иллуги вместе с собой.       Иллуги приоткрывает глаза и смотрит на Флинса. Он не может говорить — они падают слишком быстро, с предельной скоростью. Даже Флинс чувствует, как воздух с силой врывается в ненужные ему лёгкие, наполняя их и заглушая звуки вокруг. Иллуги произносит слова одними губами — окровавленные, они складывают каждый слог медленно и размеренно в странном полумраке, что создаёт сияние Флинса, Аэдона и Бездны от его собственного тела.       — Ненавижу, что ты здесь, — говорит он, дрожа в объятьях Флинса, и тот качает головой, совсем не удивляясь. Руки Иллуги по-прежнему крепко сжаты в кулаки на его груди.       Флинс наклоняется ещё ниже, губами касаясь уха Иллуги так, чтобы звук доносился до него сквозь шум ветра. Ему не нужно дышать, чтобы говорить и открыть Иллуги прямую, неприукрашенную правду:       — Мне всегда было суждено упасть вместе с тобой.       Он чувствует, как Иллуги отпрянул, слегка дёрнувшись в его руках, — не для того, чтобы отстраниться, но потому, какое отторжение вызвали его слова. Конечно, Иллуги не хочет, чтобы он был здесь. Он скорее умрёт в одиночестве, чем позволит кому-то сделать это за него. Запятнанный Бездной, истекающий кровью от бесчисленных ран, сочащийся болью, в нём всё ещё есть место для скорби. Иллуги умирает, но больше всего на свете ему ненавистно то, что Флинс умрёт тоже.       Иллуги, Иллуги, Иллуги.              Иллуги беспомощно качает головой, ненавидя, ненавидя это, но продолжая крепко, отчаянно цепляться за Флинса, и тот скользит рукой по его щеке, успокаивая и вновь прижимаясь лбом к его лбу, пусть этого никогда не будет достаточно. Утешение, предложенное слишком поздно.              Флинс тоже это ненавидит. Иллуги не должен быть здесь. Он не должен был погибнуть в этой глубокой, тёмной дыре. Флинс никогда не хотел для него такого конца.              А затем — свет.              Высоко над головой, словно солнце, прорывающееся сквозь тучи, вспыхивает яркий свет, развеивая тьму и устремляясь вглубь пропасти. Сначала Флинс видит его отражение в широко раскрытых глазах Иллуги, резко контрастирующих с пурпурным сиянием Бездны, но когда он отрывает взгляд от его лица и смотрит вверх, белый свет почти ослепляет.              Путешественник ныряет к ним сквозь этот свет, удерживая Паймон одной рукой и вытягивая перед собой вторую, словно пытаясь дотянуться до них. Пульсирующая первозданная сила, каскадом посылающая ударные волны света с его протянутой ладони, кажется солнцем, но это не оно.              Это луна.              Одна из волн обрушивается на них, обжигая своим сиянием и чистой энергией, и вся сущность Флинса содрогается, когда она проходит сквозь него, пламя яростно мечется, словно его терзает ураган. Аэдон никак не реагирует, волна не причиняет ему никакого вреда, но Иллуги в руках Флинса вздрагивает, задыхаясь, когда куувяки вступает в реакцию со скверной Бездны в его теле. Две противоборствующие силы терзают его, и Флинс обнимает Иллуги ещё крепче, пока тот корчится от боли.              Это длится лишь мгновенье, но вскоре их накрывает следующая волна.              На долю секунды физическая форма Флинса искажается, пульсация куувяки становится невыносимой, энергия настолько концентрированная, что грозит разорвать его на куски. Иллуги бьётся так сильно, что едва не вырывается из хватки Флинса, и кашляет кровью, пока трещины Бездны на его груди заметно смещаются, выжженные воздействием куувяки.              В промежутке между волнами Флинс обвивается вокруг Иллуги, прижимаясь к его телу настолько крепко, насколько может, охватившее их пламя шипит, когда их накрывает очередной поток. Иллуги с влажным всхлипом сплёвывает ещё больше крови, содрогаясь всем телом, и Флинс, стиснув зубы, снова запрокидывает голову, чтобы найти Путешественника — такими темпами он убьёт их обоих.              Путешественник всё ещё высоко над ними, но он неестественно быстро сокращает расстояние, как будто гравитация тянет его вниз с ещё большей силой. Флинс щурится от очередной мучительной волны куувяки, Иллуги сотрясается от нового приступа кашля, забрызгивая их обоих кровью, а затем он видит Рери.              Ему удалось вырваться из призрачных цепей, и теперь их обломки тянутся за ним, пока Рери падает вслед за Путешественником; когтистая перчатка рвётся вперёд, одержимо влечённая к Лунному Светочу. Паймон замечает его приближение и отчаянно колотит Путешественника по плечу крошечными кулачками, но тот не сводит глаз с Флинса и Иллуги, устремляясь к ним, и из луны в его ладони вырывается очередной импульс куувяки.              Флинс вздрагивает, когда волна проходит прямо сквозь него, вся его сущность мечется, едва не распадаясь на части. Иллуги издаёт пронзительный крик боли, граничащий с очередным надрывным всхлипом, трещины Бездны в его теле судорожно мерцают, сияя ярче и излучая лихорадочный жар. Флинс крепко сжимает его, пытаясь собраться с силами, удержать их обоих вместе — ещё одна волна, и он рассыплется вдребезги, а Иллуги вспыхнет, сгорая в фальшивом пламени Дикой Охоты.              Рери выпускает две обжигающие сферы Бездны — чёрную энергию с красными искрами, те ярко вспыхивают в темноте, устремляясь вниз, прямо к ним. Путешественник уже достаточно близко, и Флинс слышит полный страха крик Паймон, видит, как начинает пульсировать луна, готовясь извергнуть очередную безжалостную волну куувяки-              — Коломбина! — кричит Путешественник, и Флинс за полсекунды изворачивается, вытягивает руку и хватает Аэдона, заталкивая золотого соловья между собой и Иллуги, когда всё вокруг становится сияюще, ослепительно-белым.              Их движение замедляется, а затем прекращается вовсе.              То же происходит и с ветром, ощущение невесомости от падения сменяется лёгким наклоном, и теперь спина Флинса касается мягкой земли, будто он, подобно опавшему листу, просто спланировал вниз. Иллуги тяжело лежит сверху, лицом вниз, прижимаясь к его груди, он дрожит и тяжело дышит, и слышно, как жидкость булькает в его лёгких. Флинс не разжимает руки на его пальто, даже когда чувствует, как Аэдон выбирается из-под них, взмахивает крыльями и улетает куда-то ввысь.              Яркий свет меркнет, позволяя миру постепенно вернуться в поле зрения. Флинсу всё же требуется несколько долгих лишних секунд, чтобы прийти в себя, восстановить подобие порядка в своей огненной сущности и укрепить форму, что почти пошла по швам. Только после этого он может попытаться сориентироваться в окружающем пространстве; все его чувства перегружены после взрывов куувяки и резкого перехода от падения сквозь шум и тьму к… этому.              Теперь их мягко омывает успокаивающий лунный свет. Над ними возвышается куполообразный каменный свод, но, в отличие от давящей тяжести горы, эта пещера открыта и просторна. С потолка свисают длинные лозы, украшенные огромными распустившимися цветами цвета сумерек. Вокруг них медленно кружат крошечные золотистые частицы куувяки, парящие в воздухе, словно сверкающие снежинки, и мерцающие, как ночное небо. Аэдон проносится над головой подобно падающей звезде.              Пользуясь обездвиженностью Иллуги, Флинс как можно аккуратнее сдвигается в сторону, позволяя силе тяжести мягко опустить того на мягкую траву цвета индиго. Какое-то время Флинс не может до конца разжать руки, не желая — или, возможно, не в силах — отпустить его. Всё его тело напряжено, будто по-прежнему готовое к удару или, что менее вероятно, к тому, что кто-то попытается снова забрать у него Иллуги. Тот безвольно лежит на боку с закрытыми глазами, приоткрыв губы и неровно дыша. Всё его лицо залито кровью.              Отсюда Флинс видит Путешественника, что устало поднимается с земли, тяжело дыша, как будто он только что пробежал несколько километров, а не упал. Паймон тревожно парит у него за плечом.              — Прости… — выдавливает он, — прости- мы были так глубоко- она бы не смогла- найти нас- без мощного сигнала.              Едва поднявшись, он, пошатываясь, проходит мимо Флинса и Иллуги и направляется куда-то за их спины. Паймон бросается за ним, крича:       — Коломбина, ты в порядке?              Флинс не обращает внимания — всё, что имеет значение, это Иллуги. Он заставляет мышцы рук разжаться, отпуская их ровно настолько, чтобы приподняться и опуститься на колени рядом с ним. Мягкая трава под Флинсом чернеет и увядает от лижущих языков пламени по левую сторону.              Они больше не падают, но Флинсу всё равно кажется, что он летит вниз — ведь упасть так просто. Гораздо труднее остановиться.              — Иллуги, — говорит Флинс, не сводя глаз с его лица, и нежно кладёт руку ему на плечо, укладывая на спину прямо на землю. Трава кажется почти светящейся, окутывая его неземным сиянием.              — Я-я здесь, — выдыхает Иллуги, не открывая глаз. В лунном свете и отблесках травы его перепачканное кровью лицо выглядит измождённым и бледным. Из его рта её течёт ещё больше, вязкая и тёмная.              Кратер Бездны на его груди беспокойно мерцает, но он изменился: стал совсем немного меньше, хотя раньше доходил почти до плеча. Пурпурное щупальце, ползущее к горлу, тоже отступило, больше не угрожая задушить. Что-то заставило его отступить.              Лунный Светоч, осознаёт Флинс. Чистый, нерафинированный куувяки прямо из своего изначального источника. Он не подпитывал Бездну, подталкивая Иллуги к возгоранию, — он сжигал её.              — Открой глаза, — говорит Флинс, рассеянно поднимая другую руку, чтобы укусить себя за перчатку, стягивая её зубами, а затем опускает обнаженную руку, нежно касаясь щеки Иллуги. Кожа к коже. Он горячий на ощупь, и не только из-за близости к Флинсу.              Флинс осторожно проводит большим пальцем прямо под родинкой Иллуги, и тот сначала морщится, а затем медленно, болезненно открывает глаза и мутным взглядом смотрит на Флинса.              — С моим отрядом всё в порядке?              Флинс пристально смотрит на него, продолжая медленные поглаживания.              — Да. Они в безопасности.              — Хорошо, — произносит Иллуги, и это слово звучит как едва слышный выдох, окрашенный облегчением. Он вздрагивает от пульсации трещин на груди, и Флинс скользит другой рукой вниз, переплетая их пальцы.              — Флинс.              — Не сейчас, — тихо отвечает Флинс, потому что знает, что скажет Иллуги. То, что говорили бесчисленные ратники до него, столкнувшись с мрачной реальностью, когда оставалось только два варианта.              Убей меня, пока я не обратился. Позволь мне умереть таким, какой я есть, а не монстром Бездны.              Иллуги тяжело вздыхает, на мгновенье закрывая глаза, затем с видимым усилием открывает их снова. Из-под прилипшей ко лбу от пота и крови челки на Флинса смотрят узкие щелочки его сверкающих глаз.              — Я рад, что это ты.              — Иллуги, — пламя Флинса колеблется, земли под ним нет. Он по-прежнему падает.              Иллуги пытается сказать что-то ещё, но вместо этого кашляет кровью. Он сжимает руку Флинса — то ли рефлекторно, то ли попросту от того, что ему нужно держаться, — и Флинс не возражает. Вторая рука остаётся на щеке Иллуги, продолжая успокаивающе поглаживать, пусть вся ладонь уже и окрасилась кровью.              Аэдон спускается вниз, трепеща крыльями, и приземляется на землю рядом с головой Иллуги. Он подпрыгивает ближе и зарывается клювом в волосы у его виска, слегка дёргая за серебристые пряди, нежно поправляя их, пока приступ кашля не проходит. Иллуги, тяжело дыша, снова обмякает на траве, и Флинс осторожно вытирает ему рот.              Возможно, удар чистой куувяки на какое-то время и остановил стремительный рост скверны, но Флинс знает, что это ненадолго. Иллуги глубоко заражён. У Бездны были часы, чтобы распространиться внутри него и пустить корни. Как только она стабилизируется, разложение снова начнёт расти, пока от Иллуги не останется ничего, что можно было бы поглотить.              Её нужно выжечь из него полностью, за один раз.              — Флинс, — снова слабо пытается Иллуги, всё ещё задыхаясь, и Флинс моргает, выныривая из своих мыслей.              — Держись, — отвечает Флинс и осторожно усаживает его, заводя одну руку ему за спину, чтобы поддержать.              От этого движения Иллуги стонет, его глаза стекленеют, но он не сопротивляется, повиснув на Флинсе и прижавшись плечом к его груди.              — Ты- ты скажешь отцу-              — Иллуги, — беззлобно перебивает его Флинс, — послушай меня.              Иллуги замирает в его руках и растерянно моргает, слишком ошеломлённый, чтобы сопротивляться. Флинс не вкладывал в свой голос никакой реальной силы, но Иллуги сейчас так ослаблен, что всё, сказанное на Древнем языке звучит почти как приказ, даже если он не понимает слов. Даже если Флинс лишь раз попробовал его кровь, что была отдана против воли.              Прости меня, Иллуги, — думает Флинс, дрожа пламенем в сердце, — за то, что я собираюсь с тобой сделать.              — Не уходи от меня пока, Иллуги, — начинает он, и ему хотелось, чтобы слова прозвучали как обычно легко и шутливо, но он почему-то промахивается. Его голос звучит слишком серьёзно даже для него самого.              Иллуги неуверенно поднимает дрожащую руку, и Флинс замирает, когда он прижимает ладонь к его щеке, повторяя жест, которым Флинс его успокаивал, и смотрит сквозь пелену боли. Сколько раз Иллуги сидел рядом с умирающим товарищем, утешая его в последние минуты жизни? Говорил нежные слова, но в конце концов был бессилен и мог лишь наблюдать, как тот уходит?              — Всё в порядке, — мягко говорит Иллуги, как будто его собственное тело не разрушается на глазах у Флинса, — не бойся.              Ощущение падения сразу же исчезает.              Пламя бушует вокруг них, но Иллуги не вздрагивает, его взгляд прикован к лицу Флинса, когда тот склоняет голову к его ладони, прижимаясь к ней так, словно это единственное, что ещё удерживает его на земле. На мгновенье кажется, что только это ещё связывает его с физической формой, от которой осталась лишь половина, и он тянется к руке Иллуги, когда та начинает ускользать. Силы Иллуги снова иссякли, и его глаза закрываются.              Весь мир сузился до прикосновения ладони Иллуги. Потёртая кожа его перчатки грубая и потрёпанная, и там, где рука Флинса накрывает руку Иллуги, он представляет, что всё ещё может нащупать каждую из обманчиво хрупких человеческих костей.              Он представляет, что чувствует, как они оба прижимаются щека к щеке, — обжигающее тепло ещё не погасших угольков, тлеющих слабым свечением.              Он его не потеряет.              Флинс снова обретает дар речи. Запах крови Иллуги силён.              — Заключи со мной сделку, — предлагает он, осторожно опуская руку Иллуги, и просовывая свою под его колени. — Я не стану этого делать, если ты не хочешь?              Иллуги кряхтит, когда Флинс поднимает его, содрогаясь всем телом от пульсации Бездны на груди.              — Хорошо, — рассеянно соглашается он, слегка отрешённо, но этого достаточно. Флинсу нужны только слова.              Флинс поднимает глаза ровно настолько, чтобы одним взглядом рассмотреть окружающее их пространство. Он стоит в поле бледно-голубых цветов, что слегка колышутся, несмотря на отсутствие ветра в пещере. Помимо них на земле встречаются идеальные сферы Серебра захода луны, сияющие неземным светом. Небольшой, кристально чистый ручей вьётся по траве, словно змея, нарушая почти священную тишину мягким журчанием воды. Из-за лепестков цветов на Флинса смотрит необычная куухенки: изогнутый полумесяц поблёскивает за крыльями на её голове, широко раскинутыми, как у готовой к полёту птицы.              Должно быть, они на острове Хийси, думает Флинс. Нигде больше Серебро не образуется с такой лёгкостью, и это также объясняет количество куувяки в воздухе. По крайней мере, это хороший исход: учитывая нынешнее состояние Иллуги, лучшего места, где они могли бы сейчас остановиться, просто не найти.              В глубине пещеры, у подножия огромного монолита из Серебра захода луны, стоят Путешественник и Паймон. Это самый крупный монокристалл, который Флинсу доводилось видеть: его переливающаяся поверхность непрерывно меняется, свет бесконечно струится сквозь его кристаллическую толщу. Широкой дугой монолит огибает огромную сферу, ниспадая к земле изящной волной, где Путешественник бережно помогает устоять той, кто кажется самой луной.              Флинс начинает пробираться сквозь цветы, лепестки которых увядают за считаные секунды, а затем вспыхивают голубым пламенем, оставляя за собой шлейф пепла и разрушения. Иллуги безвольно повисает у него на руках, огонь обнимает его, не причиняя вреда.              — Ещё одна сделка, — говорит Флинс на ходу, словно предлагая очередную партию в карты. — Держи глаза открытыми.              — Флинс, — едва слышно выдыхает Иллуги, и в его голосе слышится тот самый оттенок раздражения, которого так ждал Флинс. Глаза Иллуги остаются закрытыми, даже когда Аэдон опускается на одно из его колен. Одна рука соскользнула вниз, свободно болтаясь, но это не важно. Ему не нужно держаться. Флинс будет держаться за них обоих.              — Открой глаза, — повторяет Флинс, почти предупреждающе, — и я расскажу тебе оставшуюся часть истории позже.              — Какой из, — бормочет Иллуги, каким-то образом умудряясь вложить в эти слова весь свой скептицизм: Ты все свои истории оставляешь незаконченными.              Губы Флинса растягиваются в невольной улыбке, пусть Иллуги этого и не видит.              — Все.              Иллуги вздыхает, хрипя, но Флинс видит, как его глаза снова приоткрываются, совсем чуть-чуть. Он стойко подыгрывает, хотя бы потому, что об этом его попросил Флинс. Даже сейчас Иллуги даёт ему слишком много.              И Флинс намерен просить больше.              Он останавливается у ручья, вода струится по белому песку. Краем глаза Флинс замечает, что куухенки последовала за ним, но по-прежнему держится на почтительном расстоянии, избегая тропы, что Флинс прожёг в цветах, и наблюдает за ним.              Флинс осторожно опускается на колени и укладывает Иллуги на землю у кромки воды. Аэдон взмахивает крыльями, но не улетает далеко — он спрыгивает на мягкий песок, склонив голову и глядя на Флинса, словно ожидая, что будет дальше. Флинс удерживает Иллуги в сидячем положении, одной рукой обхватив за спину, а другой снова берет его ладонь, пристально вглядывается в едва открытые глаза. Он всё ещё в сознании, пусть и держится на грани, но ясность ума — дело другое. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем Иллуги начнёт терять связь с реальностью, а вскоре за этим последует и его способность бодрствовать.              — Флинс! — Паймон парит перед Путешественником и Лунной богиней, и Флинс успевает заметить, как меняется выражение её лица при виде Иллуги. — О нет! — В ужасе восклицает она, — мы опоздали?              — Нет, — твёрдо говорит Флинс, но Паймон не может скрыть своего сомнения, неуверенно оглядываясь на Путешественника.              Губы Путешественника сжаты в тонкую мрачную линию, его взгляд прикован к трещине, расползающейся на груди Иллуги.              — Прости, Флинс, — говорит он, и в его голосе действительно звучит сожаление. Он сжимает руку в кулак. — Я смогу очистить, но не могу исцелить. Даже если я избавлю его от скверны Бездны… при такой степени заражения она уже срослась с его внутренностями. Если я уберу её, он умрёт.              — Паймон может слетать за Лаумой, — оживляется Паймон, — и, может быть, она сможет помочь? Она ведь уже должна была вернуться из Нашгорода, верно?              — Стоит попробовать, — соглашается Путешественник, но в его взгляде читается невысказанный вопрос: продержится ли Иллуги до её прихода?              — Возьми с собой Аэдона, Паймон, — говорит Флинс, глядя на ожидающего соловья. Он лишь пару раз коротко беседовал с Посланницей Лунной Баллады из Детей Морозной Луны, но её репутация известна далеко за пределами Нод-Края: она придёт, если сможет. — Если госпожа Посланница не занята другими делами, её помощь была бы кстати.              — Точно, — отвечает Паймон, решительно расправляя плечи. — Паймон сейчас же отправится в путь. Пойдём, Аэдон!              Аэдон чирикает и расправляет крылья. Он взмывает в воздух, облетает Флинса и Иллуги золотой вспышкой и устремляется к выходу из пещеры. Паймон спешит за ним, оставляя за собой сверкающий звёздный след, и кричит:              — Эй, подожди Паймон!              — Ты прав, — говорит Флинс Путешественнику. Иллуги кашляет, вздрагивая, его дыхание прерывистое, но Флинс держит его крепко. — Очищение от скверны убьёт Иллуги так же верно, как и то, если мы оставим её в нём. Но если госпожа Коломбина будет любезна, — говорит он, вежливо склоняя голову в сторону, где та молча стоит рядом с Путешественником, — мы могли бы использовать Лунный Светоч.              — Лунный Светоч? — задумчиво спрашивает Путешественник, нахмурившись. — Это чистый куувяки. Он отталкивает Бездну, но я думал, что большинство людей не выносят его высокой концентрации.              — Да, — соглашается Флинс, — но у Иллуги устойчивость к куувяки выше, чем у большинства. — Это одна из многих маленьких странностей Иллуги, о которых Флинс узнал за эти годы. — Твоя способность к очищению не лишена достоинств, но думаю, ему будет легче, если мы используем чистую куувяки.              — Хорошо, — говорит Путешественник, продолжая немного сомневаться, но поворачивается к Коломбине. — Коломбина, я знаю, что немного опоздал с разрешением, но позволишь нам использовать Лунный Светоч?              — Любопытно, — замечает Коломбина. Её слегка отстраненный голос звучит так же легко и воздушно, как частицы куувяки, парящие в воздухе вокруг них. Глаза закрыты и скрыты вуалью, но Флинс всё равно чувствует на себе её пристальный взгляд, и его пламя вспыхивает под его тяжестью. — Не думаю, что я смогу тебя остановить. О?              Пока она говорит, странная куухенки, которая наблюдала за ними издалека, скользит вперёд, слегка двигая длинными ушами. Она останавливается прямо перед Флинсом, зависает над ручьём рядом с Иллуги, а затем выпускает небольшой световой импульс и тихо воркует, склонив голову набок и глядя на Путешественника и Коломбину, покачиваясь на месте.              — Луоннотар? — озадаченно спрашивает Путешественник.              — Похоже, она хочет помочь, — говорит Коломбина. — Я отдала Лунный Светоч Путешественнику на хранение. Если ты хочешь использовать его так, то мне всё равно.              — Примите мою искреннюю благодарность, госпожа, — говорит ей Флинс, снова склоняя голову. Возможно, Лунная богиня заслуживает чуть большего уважения, особенно та, что даровала им эту милость, но Флинс упорно не желает вставать с колен, даже ради соблюдения этикета.              Иллуги в очередной раз кашляет, издавая непроизвольный стон от боли, его тело сотрясается в конвульсиях, а скверна Бездны вспыхивает на груди. Одно из щупалец снова начинает подбираться к его горлу. Время на исходе.              — Но Куувяки всё равно его не вылечит, — говорит Путешественник, заходя в воду и присаживаясь на корточки рядом с Луоннотар. — Ты уверен, что хочешь начать до того, как придёт Лаума?              — Я прослежу за ним, — говорит Флинс, не сводя глаз с лица Иллуги. Его глаза всё ещё приоткрыты, но, скорее всего, он не слышал ни единого слова из их разговора. — Нет смысла медлить.              — А ты? — спрашивает Путешественник. — Я видел тебя там. Лунный Светоч чуть не разорвал тебя на части.              — Другого выбора нет, — просто отвечает Флинс, но его прерывает Луоннотар.              Она снова тихо воркует, излучая тот же мягкий свет, что и раньше. Он омывает Флинса прохладной волной, и его пламя на мгновение вспыхивает, словно от внезапного порыва ветра. Он ждёт, что его слегка ужалит слишком концентрированной энергией, будто он слишком близко подошёл к кусту лунных фиалок, но этого не происходит.              — Вот как, — говорит Коломбина всё так же отстраненно, но теперь в её голосе слышится нотка слабого интереса. Похоже, она способна видеть то, чего не видят они. — Луоннотар благословила вас, мистер Флинс. Она защитит вас от всей мощи Лунного Светоча.              — Я не знал, что она так умеет, — говорит Путешественник, и Коломбина слегка пожимает плечами.              — Я тоже.              — Я очень признателен, мисс Луоннотар, — благодарит Флинс, опять склонив голову. Маленькая куухенки слегка вспыхивает. Он не знает, как действует её благословение, тем более перед лицом такой древней силы, как Лунный Светоч, но он не в том положении, чтобы отказываться. Он потерпит ради Иллуги.              — Хорошо, — отвечает Путешественник и поднимает руку ладонью вверх. В поле зрения появляется та же миниатюрная луна, наполненная мощной энергией. Однако, в отличие от предыдущего раза, излучение не такое сильное — словно Флинс находится под защитным покровом, что приглушает её интенсивность. Благословение Луоннотар. — Как будешь готов.              Флинс кивает и снова смотрит на Иллуги. Ему не нравится делать это на глазах у Путешественника и Коломбины, но, думает он не без доли иронии, на безрыбье выбирать не приходится. Он забывает о них и фокусируется только на Иллуги, осторожно приподнимая его лицо одной рукой, выводя из оцепенения.              Иллуги тяжело моргает, глядя на него, и Флинс видит, что ему явно трудно сосредоточиться, последние крупицы сознания держится на волоске.              — Ещё одна сделка, — говорит Флинс, в этот раз словно извиняясь.              — Такое чувство, что я на аукционе, — шепчет Иллуги, и Флинс тихо посмеивается над ним, несмотря на боль.              — Ты меня видишь, Иллуги?              Иллуги смотрит на него. Отблески пламени Флинса мелькают на его лице.              — Да, — говорит он, отвечая и на сказанное, и на невысказанное. Я знал, что ты не человек, сэр Флинс. — Я тебя вижу.              — Ты меня впустишь, Иллуги? — спрашивает Флинс, наклоняясь ближе, так, что их лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Обнимая его, он чувствует медленное, неровное биение сердца, сильно контрастирующее с пульсирующей скверной Бездны. — Позволишь завладеть тобой?              Вот так, он может чувствовать каждый прерывистый вдох Иллуги, каждый тёплый выдох. С каждым вдохом лазурный огонь Флинса подбирается всё ближе и ближе, его языки раскачиваются взад-вперёд в такт дыханию, медленно, но неотвратимо притягиваясь к нему. Он тянется к Иллуги, одной вспышкой за другой. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Взад, вперёд. Взад, вперёд.              Вот так, он может видеть, как Иллуги смотрит на него, — по-настоящему смотрит — всё, что есть у Флинса, выставлено напоказ, ему нечего скрывать. Он видит, как ответ Иллуги кристаллизуется между ними, как тлеющие угольки ярко вспыхивают, как высекается искра, и, наконец, разгорается огонь.              — Ты сам это сказал, — отвечает его Иллуги, и уголки его рта приподнимаются, когда пламя Флинса касается губ. — Я с самого начала был твоим.              Флинс преодолевает оставшееся крошечное расстояние и целует его, наконец-то ощущая знакомую, до боли любимую улыбку Иллуги. Иллуги издаёт тихий звук, но не отстраняется, а, насколько это возможно, подаётся навстречу поцелую. Флинс проводит рукой по его щеке, шее, а затем по волосам, нежно обнимая за затылок. Иллуги со вздохом приоткрывает губы, наклоняясь к Флинсу, который углубляет поцелуй, проникая языком в его рот, чтобы ощутить сладкий привкус крови.              Вокруг них ярко вспыхивает пламя Флинса, на мгновенье окружая их огненной завесой, словно защитным щитом, отделяя от всего остального мира — только они вдвоем, вместе, будто они снова на тихих берегах Кладбища Ночи. Иллуги вздрагивает в его объятиях, когда их окутывает свет, его глаза распахиваются — он скорее удивлён, чем напуган, но не пытается отпрянуть, продолжая целовать Флинса, продолжая впускать его в себя.              Он такой тёплый. Флинс мог бы поклясться, что он холоден по сравнению с манящим человеческим теплом Иллуги, а мягкое скольжение его губ опьяняет. Кажется, этот поцелуй длится целую вечность. Как будто Флинс всё это время ждал только этого, ждал Иллуги.              Флинс немного отводит огонь, так, что мир за пределами их маленького пузыря снова становится виден. Путешественник по-прежнему стоит в ручье вместе с Луоннотар, теперь Коломбина рядом с ними. Одна из её рук поднята вверх, чтобы создать небольшой водный щит, защищающий их от пламени.              Флинс осторожно вынимает язык изо рта Иллуги, унося с собой вкус его крови и давая ему последний шанс вздохнуть, — тот задыхается, тяжело дышит, пока Флинс перекатывает его кровь по нёбу, прежде чем проглотить.              На этот раз он не даёт крови сгореть. Его пламя поднимается из горла и жадно поглощает её, проникая в самое нутро. Кровь Иллуги, наконец, отданная ему добровольно.              Иллуги, наконец, его.              — Готов? — спрашивает он прямо у его губ, и тот, ошеломлённый, едва заметно кивает. Флинс знает, что он не до конца понимает происходящее, и не в состоянии осознать все последствия. Это несправедливо, но всё, что было с Иллуги, несправедливо. Другого выбора нет.              Но где ещё Иллуги может быть с Флинсом, если не в безусловной, глубокой безопасности?              — Будет больно, — говорит Флинс, и пламя срывается с его губ, устремляясь к Иллуги, — но ты со мной.              — Флинс, — слабо произносит Иллуги, когда языки пламени вспыхивают прямо у его приоткрытых губ, готовые вот-вот коснуться.              — Как лавина, — шепчет Флинс и срывается с обрыва, на котором балансировал, словно лист, наконец сорванный с истончившейся ветки завывающим, ненасытным ветром.              Он снова целует его, приоткрыв рот, и проникает внутрь, когда Иллуги податливо раскрывается ему навстречу, его бархатный рот мягкий и всё ещё такой тёплый. Он вздрагивает в объятиях Флинса, и тот в последний раз нежно проводит по его щеке ещё одним язычком пламени, успокаивая, прежде чем полностью воспламениться.              Форма Флинса колеблется, когда он отпускает пламя, но он продолжает удерживать её, едва-едва сохраняя физический контакт с Иллуги, по-прежнему прижимая того к себе. Огонь устремляется вперёд — через горло и рот, прямо в Иллуги, ненасытное и всепоглощающее.              Иллуги испуганно дёргается, инстинктивно пытаясь отпрянуть, как сделал бы любой человек, прячась от огня, но Флинс в предвкушении сжимает его сильнее, теперь уже не так нежно. Он крепко, безжалостно удерживает Иллуги на месте, и лазурное пламя проникает внутрь — не обжигая, не причиняя никакого вреда, оно скользит по его зубам и языку, по горлу, вниз, в самые лёгкие. Крови так много, её слишком много, но Флинс выпивает всю.              Когда лёгкие наполняются огнём, а весь кислород сгорает, Иллуги начинает трясти. Безумная паника, вызванная отсутствием воздуха, грозит затмить остатки его рассудка, но в таком состоянии он слишком слаб, чтобы вырваться из хватки. Он пытается извернуться, обеими руками толкая Флинса в грудь, но тот непоколебим, сжигая Иллуги изнутри.              — Я знаю, — говорит ему Флинс. Его голос звучит бесплотно от того, что он разделил себя между телом Иллуги и своей собственной физической формой, а их рты всё ещё сомкнуты в поцелуе. Сейчас Иллуги вряд ли его слышит, не говоря уже о том, чтобы понять, о чём он говорит, но даже так Флинс не может быть с ним жесток. — Дыши со мной. Позволь мне быть воздухом.              Грудь Иллуги сжимается, когда Флинс проникает в него всё глубже, влекомый его тщетными попытками вдохнуть. Вот она, скверна Бездны, заражающая его лёгкие и разъедающая всё, как паразит, — зловещее пурпурное свечение перед глазами Флинса. В этой форме у него нет челюстей, но присутствие Бездны всё равно отдаётся болью как от стиснутых зубов, как бессловесный рык, когда его пламя содрогается от ненависти. Она не получит Иллуги. Она не получит то, что принадлежит Флинсу.              — Теперь, Путешественник, — говорит Флинс, и его собственный голос звучит далёким даже для него самого. Он чувствует, как застывает Иллуги в его руках, когда чистая, нерафинированная куувяки начинает струиться по его телу.              Бездна яростно бушует от столкновения двух сил, когда куувяки устремляется внутрь, подобно приливу. Она обжигает Флинса, но ощущение притупляется благодаря защите Луоннотар, энергии пульсируют, сплетаясь воедино, каждая пытается одолеть и поглотить другую. Флинс чувствует крик, застрявший в горле Иллуги, когда тот снова пытается вырваться, в его лёгких скапливается больше крови, а сердце бешено колотится.              Флинс выжигает кровь, жадно поглощая её, чтобы очистить то, что осталось от лёгких Иллуги. Он знает, как это должно быть больно. Невыносимая агония.              Прости, — беззвучно произносит Флинс, вкладывая этот смысл в Иллуги, пока его пламя, подпитываемое его кровью, начинает превращаться в нечто совершенно иное. Это магия, столь же древняя, как куувяки, выкованная на костях древних зверей тысячелетия назад. Это договор, скреплённый человеческой кровью Иллуги. Он отдаёт Флинсу всего себя — тело, разум и душу, а Флинс принимает его всего с облегчением, сравнимым с первым проблеском света после долгого тёмного сна.              Он мой, он мой, он наконец-то мой.              Иллуги содрогается в последний раз, не в силах дышать и испытывая невыносимую боль, и Флинс чувствует это, когда отпускает его. Тот полностью обмякает, теряя сознание, неспособный больше держаться, — и Флинс подхватывает его, не давая упасть.              Лунный Светоч сжигает скверну Бездны, но Флинс уже далеко впереди. Он проникает в лёгкие Иллуги, поднимается по его артериям, пылающим огнём распространяется по венам во всём теле, оседая во внутренних органах и в самой сердцевине костей. Нет больше места, где заканчивается Иллуги и начинается Флинс.              Вместе с кровью Иллуги Флинс течёт к слабо бьющемуся сердцу в груди. Безмерная награда. Флинс обхватывает его бережно, словно свечу, что дрожит на ветру. Он чувствует каждый удар, и этот звук эхом отдаётся по всему его существу.              На одно-единственное мгновенье Флинс зависает над сердцем Иллуги. Его переполняет страшный голод, ненасытная природа фей заставляет его желать чего-то сверх всякой меры. Вот, каково это — голодать, когда тебе предлагают единственное блюдо, способное утолить всепоглощающую жажду. Искушение съесть сердце Иллуги, поглотить его целиком, велико. Ничто не могло бы с этим сравниться. Никто не смог бы обладать им, кроме Флинса.              Так же мягко Флинс отталкивает всё это прочь. Он хочет Иллуги, и Иллуги у него есть. Иллуги был у него всегда. Этого достаточно.              Флинс держит сердце, погружая его в свое пламя, но не поглощая его. Он погружается в него, в место, которому всегда принадлежал, и вместо этого подпитывает его своей силой, поддерживая жизнь Иллуги, пока его тело очищается от Бездны. Он будет держать Иллуги в этом осторожном анабиозе до тех пор, пока не прибудет госпожа Посланница Лунной Баллады, пока не будет уверен без тени сомнения, что Иллуги снова может дышать самостоятельно.              Иллуги, — думает Флинс, выходя за пределы физического мира и прижимая к себе бьющееся сердце, сливаясь с ним почти воедино. Здесь, на глубине, он не может не думать о нём так, как думал бы о себе: его душа — это пламя, которое неуклонно горит на небольшом ложе из угольков, и свет его так ярок и прекрасен, что на него почти больно смотреть.              И Иллуги откликается, притягивая его к себе всё ближе, ведь даже его подсознание настроено на Флинса, словно маяк, зовущий Иллуги обратно в безопасную гавань сквозь всякий шторм. Он впускает Флинса снова и снова, окутывая его своим чистым человеческим теплом, сияющим, как солнце. Флинс.       

***

             В руках Флинса Иллуги наконец вспыхивает, но не фальшивым фиолетовым огнём Дикой Охоты.              Вместо этого он горит ярким лазурным пламенем легендарного Феи-Фонарщика.              

***

      Иллуги спит.              На следующий день после побега с Пепельной скалы Итэр сидит на корточках у котелка и медленно помешивает содержимое, чтобы оно загустело, но не пригорело. Парящая рядом Паймон хмурится, высунув крошечный язычок, читая свой лёгкий роман и украдкой поглядывая на огонь в надежде, что еда скоро будет готова. Он делает вид, что ничего не замечает.              На противоположном берегу ручья Коломбина лениво расхаживает взад-впёред по невидимой тропинке, напевая одну из своих старых песен, которая эхом отражается от скалистых стен, словно они находятся в величественном соборе Мондштадта, а не в тайной пещере в отдаленной глуши. Луоннотар мягко покачивается в такт ее мелодии, тихо ступая по почерневшей, обугленной тропинке, которую Флинс вчера оставил среди цветов.              Над спящим Иллуги, лениво паря в воздухе, лазурным светом горит фонарь Флинса, его пламя, заключенное в закаленное стекло, превратилось в ровное свечение. Он напоминает Итэру прожекторы на подводных башнях крепости Меропид, но его луч направлен только на Иллуги, медленно и глубоко дышащего под тонким одеялом, которое Лаума принесла из Анклава Морозной Луны, когда приходила утром, чтобы проведать их.              Аэдон свил небольшое гнездышко в траве рядом с головой Иллуги. Он распушил свои крылья, спрятав голову под одним из них.              — Как думаешь, готово уже? — с надеждой спрашивает Паймон, бросая все попытки делать вид, что читает, и Итэр посмеевается.              — Да, уже достаточно. Принеси миску.              При виде еды Коломбина тоже оживляется, и несколько минут все сидят в тишине и наслаждаются трапезой. Паймон жадно проглатывает свою первую порцию, накладывает добавки и только после этого поднимает глаза, и на ее лице внезапно появляется чувство вины.              — Может, предложим Флинсу? — спрашивает она, поглядывая на парящий фонарь. Они уложили Иллуги в нескольких метрах от костра, чуть поодаль от всех остальных, чтобы не тревожить. — Или нет, он же говорил, что не ест, верно? Разве не будет невежливо ничего ему не предложить?              — Мы всегда можем пойти и спросить, — пожимает плечами Итэр, отставляя пустую миску. Он не уверен, что Флинс вообще не спит. Он не покидал свой фонарь со вчерашнего дня. Они с Иллуги горели, горели и снова горели вместе, даже после того, как Итэр выжег всю Бездну дотла, а Лаума прибыла и исцелила все раны.              Флинс погасил огонь только тогда, когда Лаума попросила сделать перевязки Иллуги, его физическая форма растворилась, и он спрятался в фонаре. С тех пор Итэр его не видел, хотя прошли уже почти целые сутки. Он устал после всех событий последних дней, не говоря уже о нескольких долгих часах, что они провели, преследуя Рери под горой, но Флинс, должно быть, измотан еще сильнее.              Однако сегодня утром он говорил с Лаумой, когда та осматривала Иллуги. Возможно, сон Флинсу тоже не нужен.              — Пойдём, — решительно говорит Паймон, наполняя новую миску, и Итэр встает, чтобы последовать за ней.              Если Флинс и не спит, то ничего не говорит, когда они приближаются. Иллуги, насколько может судить Итэр, выглядит так же, как и раньше, его лицо расслаблено после сна. Вдоль его подбородка и скул тянутся темные уродливые синяки, и Итэр может различить почти идеальные очертания других синяков в форме пальцев, обхвативших его горло. Однако в остальном Иллуги почти нетронут — вся кровь и грязь, что покрывали его тело, исчезли, сгорев в лазурном пламени, не оставив на его голове ни одного опаленного волоска.              — Может, мы сможем вылить рагу через крышку фонаря, — предлагает Коломбина, и Итэр с Паймон вздрагивают, не подозревая, что она следовала за ними.              — Не подкрадывайся к Паймон вот так!              Флинс издает короткий сухой смешок из своего фонаря:              — Не стоит, госпожа Коломбина, — мягко говорит он, продолжая медленно покачиваться на месте, — но я ценю ваше предложение.              — Ты уверен, что не хочешь есть? — скептически спрашивает Паймон.              — Абсолютно. Хотя я уверен, что это очень вкусно, раз блюдо приготовил Путешественник. Паймон, можешь взять мою порцию, чтобы она не пропала зря.              — Если ты настаиваешь, — пожимает плечами Паймон, но ей не нужно повторять дважды, и она набрасывается на еду.              — Ты там восстанавливаешься? — спрашивает Итэр. — Мы можем подежурить, если тебе нужно поспать, но здесь довольно безопасно.              — Любезное предложение, но я в порядке, — спокойно отвечает Флинс. — Эта форма гораздо больше подходит для отдыха, и, кроме того, я не получил никаких травм, о которых стоило бы беспокоиться.              — Хорошо, — говорит Итэр, решив поверить ему на слово. — Дай нам знать, если тебе что-то понадобится. Мы всё равно планируем пока оставаться здесь.              — О, разве ты еще не спешишь навстречу следующему приключению?              — Мы тоже ещё не пришли в себя, — признается Итэр, — и я не думаю, что это приключение закончилось. Я хочу быть уверен, что мы полностью очистили Иллуги от Бездны.              — Я внимательно слежу за ним, — говорит Флинс, и по телу Иллуги пробегает тонкая рябь голубого пламени, не нарушая его сна. — Я не чувствую в нём остатков Бездны, но я благодарен тебе за усердие, Путешественник, а также за ваше гостеприимство, госпожа Коломбина.              — Эй, а как же Паймон? — спрашивает Паймон, отрываясь от рагу.              — И где бы мы были без твоего стремительного полёта через весь остров, чтобы позвать госпожу Посланницу? — размышляет Флинс, и Итэр слегка ухмыляется, глядя, как Паймон раздувается от похвалы, словно воздушный шарик.              — Да, Паймон правда летала довольно быстро.              На следующий день Лаума возвращается с новостями, которые Нефер передала через Ягоду. Сначала она проверяет состояние Иллуги, опускаясь на колени рядом с ним и осторожно откидывая одеяло, чтобы осмотреть его. Итэр и Коломбина прерывают игру в «лунные шахматы», чтобы понаблюдать за происходящим, а Паймон и Луоннотар кружат поблизости. Даже Аэдон поглядывает за происходящим из своего травяного гнезда — все ждут её вердикта.              — Он хоть раз пошевелился, мистер Флинс? — спрашивает Лаума, аккуратно проверяя бинты, которыми почти полностью обмотан торс Иллуги.              — Нет, — отвечает фонарь, все ещё парящий над Иллуги. Сегодня его пламя горит ярче, оно вырывается за пределы стекла и лениво лижет воздух. — Однако я предполагал, что спать он будет крепко.              — А Бездна?              — По-прежнему ничего, — докладывает Флинс, и Паймон громко выдыхает от облегчения. — Полагаю, Путешественник справился очень хорошо.              — Это замечательно, ведь она укоренилась довольно глубоко, — говорит Лаума, и её облегчение звучит мягче, но не менее искренне. — Я знаю, что, по вашим словам, у мистера Иллуги высокая устойчивость к куувяки, но нам всё равно следует следить за признаками сверх воздействия.              — Я продолжу наблюдать за ним, — заверяет её Флинс, и Лаума соглашается с изящным кивком.              Она кладёт руку на грудь Иллуги и закрывает глаза, заострённые кончики изящных рогов на её голове становятся больше, причудливо изгибаясь.              — Не думаю, что сегодня нужно менять повязки, — говорит она после нескольких секунд тишины, — но на всякий случай проверяй их почаще. — Она снова надолго замолкает. Паймон, кажется, затаила дыхание, её глаза широко раскрыты. — Его лёгкие всё ещё очень уязвимы, но все раны зажили. Сейчас его состояние стабильно.              — Ура-а-а! — ликует Паймон, тут же прикрывая рот ладошкой, когда Итэр жестом просит её вести себя потише. Луоннотар радостно кружится, шевеля длинными ушами.              — Это отличная новость, — добавляет Итэр, разделяя волнение Паймон; он тоже испытывает облегчение. После всей этой тяжелой работы, несмотря на то, как плохо всё складывалось, с Иллуги всё будет в порядке. Они справились.              — Какое-то время будет непросто, — предупреждает Лаума, открывая глаза и возвращая рогам прежний вид. — Его состояние всё ещё очень тяжелое, но я верю, что мистер Иллуги со временем поправится.              — Я глубоко признателен, госпожа Лаума, — торжественно произносит Флинс. — Светоносцы не забудут, какую услугу ты нам оказала.              Лаума улыбается:              — Отчасти мистер Иллуги выживет благодаря нам троим, — говорит она, кивая в сторону Итэра, — в противном случае я не думаю, что это было бы возможно.              — Вперёд, команда! — громко шепчет Паймон, тряся кулачком в воздухе, и Луоннотар снова радостно кружится.              — Итак, — говорит Итэр, пока Лаума аккуратно укрывает Иллуги, — что сказала Ягода?              — Не те хорошие новости, на которые мы надеялись, — мрачно признаёт Лаума. — По крайней мере, в Нашгороде всё спокойно. Отряды Рыцарей и Светоносцев стоят на страже на случай, если Дикая Охота попытается напасть, пока пушка Айно выведена из строя. Но, по словам Нефер, с севера пришла весть из Пирамиды о том, что по всей Пепельной скале наблюдается резкое увеличение активности Дикой Охоты.              — Полагаю, возросшая активность связана с нашим побегом с горы, — говорит Флинс, и Итэр морщится.              — Мы- то есть, я- возможно, совершил ужасную ошибку, — говорит он, стараясь не сжаться под обеспокоенным взглядом Лаумы. — Мне пришлось использовать Лунный Светоч и подать сигнал Коломбине, чтобы она могла нас спасти. В итоге высвободилось огромное количество куувяки, и Рери был как раз рядом, чтобы поглотить её всю.              Паймон замирает.              — Так что, хоть мы и помешали ему использовать пушку Айно в качестве источника энергии, мы накормили его чем-то ещё лучше.              — И теперь Рери, наверное, сейчас ещё сильнее, чем когда-либо, — говорит Лаума, слегка побледнев.              — Да, — мрачно подтверждает Итэр, — нам следует готовиться к худшему.              — Не говоря уже о том, что мы, видимо, по-настоящему разозлили его тем, что нам удалось сбежать, — нервно говорит Паймон. — Паймон даже думать не хочет о том, как он сейчас зол.              — Что ещё сказала Ягода? — спрашивает Итэр.              — Только то, что Великий магистр Варка лично отправился к Пепельной скале вместе с отрядом своих рыцарей, чтобы помочь Светоносцам оценить угрозу, — говорит Лаума. — Но если то, что вы сказали о Рери, правда, я должна немедленно сообщить об этом Нефер, чтобы она передала новость дальше.              Итэр наблюдает за Коломбиной, что медленно бредёт вдоль ручья. Разговор ей наскучил, и в какой-то момент она отошла. Рери, несомненно, удвоит усилия, чтобы найти её, осмелев от того, что вкусил Лунный Светоч. Иллуги тоже в опасности — Рери, скорее всего, убьёт его на месте, чтобы отомстить за то, что ему удалось сбежать живым, а также назло Флинсу, если судить по его способности держать обиду.              Весь Нод-Край окажется под угрозой, если не остановить Рери.              — Если ему удалось вернуть своё тело, то победить его получится только совместными усилиями — говорит он наконец, хотя и не понимает, как они собираются противостоять всей мощи одного из Грешников. Они даже не смогли убить его, когда тот был всего лишь призраком, — жалкой тенью самого себя. — Когда будешь передавать сообщение Нефер, пожалуйста, спроси её, может ли она организовать встречу с Варкой в Куратории тайн, как только он сможет покинуть передовую на севере. Я думаю, нам пора объединить все наши ресурсы.              Лаума склоняет голову:               — Я буду настаивать.              — Флинс, — говорит Итэр, поворачиваясь к парящему фонарю. Иллуги под ним всё ещё выглядит таким умиротворенным, залитый голубым светом. — Я знаю, что ты оказался втянут в это только из-за того, что Рери подставил тебя, обвинив в убийстве, но нам всё равно может понадобиться твоя помощь. Когда придёт время, ты присоединишься к нам?              — Ах, — говорит Флинс своим бестелесным, по-прежнему спокойным голосом, — я был втянут в это с того самого момента, как по глупости подобрал осколок сердца Рери, встав на этот путь, сам того не ведая. Как бы то ни было, даже будь я настолько бессердечен, сказав, что я перед тобой в долгу только за то, что ты последовал за мной в темноту, я также благодарен госпоже Коломбине за то, что она спасла нас от верной смерти, — но это не единственная причина, по которой я не брошу тебя сейчас.              — Так? — спрашивает Паймон, наклонив голову. — Какая ещё причина?              — Он забрал то, что принадлежит мне, — тихо говорит Флинс, и на мгновение кажется, что тени становятся глубже и длиннее, а воздух вокруг них — ледяным. — И хотя утраченное благополучно возвращено, я уверен, что ты так же ясно, как и я, помнишь крики Иллуги, разносящиеся в темноте.              Итэр смотрит на спокойно спящего Иллуги. Он помнит — чистая агония, эхом отдающаяся вокруг. Он помнит, как отчаянно тянулся к Иллуги в хаосе битвы, и ужас на его лице, запечатлевшийся в памяти, когда он промахнулся, и цепкие руки Бездны снова затянули Иллуги в очередной портал.              Пламя Флинса мерцает, горя неестественным, зловещим светом.              — Так что я могу заверить тебя, Путешественник, — говорит он все так же невозмутимо, — что мои дела с Рери ещё далеко не закончены.              

***

      На следующий день, рано утром, Иллуги просыпается.