Время на то, чтобы узнать, что может тебя убить (и все равно не найти способа)

На самом деле, это все просто. Между нами. Не нужно разгадывать, потому что это никакая не загадка. Не нужно думать, потому что это не ребус.  Мы не играем в шахматы, когда видим друг друга. И не стоим на поле боя, где умирали люди до нас, – от наших или нет рук – и будут умирать после.  Ты вызываешь во мне все те эмоции, которые я так ненавижу. Ты – словно олицетворение дьявола, который стоит и улыбается двумя улыбками – фарфором и кожей.  Ты смотришь на меня, а я думаю, как хочу вырвать твои глаза, которые горят смехом. Не важно – буду я причиной или нет. Ты все равно найдешь способ, как посмотреть так, чтобы я захотел тебя убить.  Ты поворачиваешься корпусом, и я думаю, как сильно хочу сломать тебе кости. Раздробить ключицу, чтобы ты больше не смог пользоваться руками, твое горло будет сжиматься от кусочков остроты, а кровь начнет выливаться на грязную землю. Хочу разбить грудную клетку; мой кулак внутри тебя; я чувствую, как ребра царапают меня, словно не хотят выпускать снова. Ты не сможешь дышать, а будешь лишь хрипеть, тело наивно начнет пытаться взять воздуха, который я вырву.  И снова ты будешь на меня смотреть.  И снова улыбаться двумя улыбками.  И снова смеяться глазами.  Голоса в моей голове говорят, шепчутся, но когда ты появляешься, то они сходят с ума. Они говорят убить тебя столькими способами, что я даже не задумывался и о половине. Вырезать каждую вену, лишить мышц, перерезать связки и наблюдать за куклой. За оболочкой, которая все также не изменит свои повадки. И даже после смерти будет надо мной смеяться.  Когда я встречаюсь с тобой глазами, то мечтаю разодрать глотку. И когда у меня получается, то это лучше всех наркотиков, что я пробовал. Кайф, который протекает по моим венам, когда я душу, а твой смех наконец-то стихает и срывается во вздохах. Твои руки пытаются снять мои, когда ты лежишь подо мной. Словно твоя сила больше моей. Ты царапаешь, а я лишь поднимаюсь выше. Твои глаза закатываются, перестают открываться, а я лишь добавляю силы.  И когда ты уже не смотришь, не смеешься и не злорадствуешь, я все равно жду щелчка.  Окончательно переломанных костей, когда мои руки коснуться асфальта, будут мокрыми в твоей крови и липкими, а она на вкус останется все такой же восхитительной, когда я слижу со своей ладони.  Потом ты вернешься снова. Живой и невредимый, словно твоя голова не была отделена от тела и не лежала рядом, а между ней и телом – раздробленный позвоночник, порванные связки, разбитые вены и артерии.  И снова ты будешь на меня смотреть.  И снова улыбаться двумя улыбками.  И снова смеяться глазами.  Так будут проходить годы. Сначала мы делали это из-за злости. Потому что не выносили мысли о том, как кто-то еще подобный нам, может существовать в этом же мире. Как кто-то другой может проживать те же годы, что и я; мы ненавидим друг друга, потому что не понимаем другого и не понимаем себя. Способы, которые даже не приходили в мысли нашим врагам, были использованы нами же.  Ты бросил меня со скалы. Пока я падал, мои кости ударялись, хрустели и трескались. Кожа ломалась и кровоточила. Ты наблюдал и ждал дни, пока я очнусь внизу этого места, сорвав своими летящими останками вниз все ветки, кусты и траву. Я грязный и пыльный, весь в земле, но целый и невредимый.  – Слушай, тебе бы не мешало сходить в душ, – твой отвратительный рот извергает слова, словно ты не причем и просто проходишь мимо. Словно это не твои руки били и не твоя нога сделала решающий удар мне в ребра на краю склона. – Ты вообще знаешь, что это такое? – ты говоришь свысока, пока я поднимаюсь по горе. Мне плевать сколько идти, я все равно тебя достану, куда бы ты ни ушел. В тот момент я так мечтаю закрыть твой рот, что еще вначале ломаю тебе ноги, чтобы ты не смог уйти. И, таща за шкирку, желаю только одного: чтобы твои зубы оказались внутри твоего кишечника, который разрезается ими изнутри, и кровь выйдет из твоего рта. Но этого не происходит.  Я нахожу вариант получше. Или хуже. В любом случае, я никогда не избавляюсь от своих идей, как тебя заткнуть, это только вопрос времени и обстоятельств.  Так что тогда ты тонешь. Я нахожу водоем. Достаточно глубокий, чтобы он был мне по бедра, а ты не смог из него выбраться, когда я кидаю тебя в воду и наступаю на спину ногой в ботинке. Для меня это прекрасные мгновения, когда ты слабо, по моему мнению, под тяжестью пытаешься выбраться; руки скребут землю, пузырьки воздуха выходят на поверхность музыкой, такой сладкой для моей ушей.  Ты кричишь под водой, а я слышу арию.  И даже когда все прекращается, твои легкие не выдыхают, становятся мокрыми, я все равно еще какое-то время не убираю ногу, просто смотря на твой труп в мутной воде, который не так заметно. Будь возможность, я бы нарисовал это картиной и повесил на стене своего дома.  Мне было плевать, когда через неделю ты выследил меня и снял кожу, разбирая мышцы по частям, вырезая в каком-то своем порядке.  – Я вырежу улыбку, – снова отвратительный голос разносится у меня за спиной, который я просто хочу лишить голосовых связок навсегда, – на каждом твоем спином позвонке, – ты явно улыбаешься, когда мои кости трескаются, скрежет ножа о них разносится по комнате, пока мои руки привязаны к потолку. – И причем так, чтобы по возрождению, они все равно остались.  Ублюдство всегда текло в твоей крови. Со временем ты начал ревновать. Ты решил, что если мы пытались убить друг друга пару веков, то это только наше. Ты даже застрелил того, кто убил меня пулей в сердце. Дождался, пока я очнусь на полу той улицы, сидя сверху, словно ожидая удара моего сердца.  – Пускай все знают, что только я могу убить тебя.  И пуля из твоего пистолета пронзила мой череп ровно по пути той, что была ранее.  Сначала это было только твое. Ты не мог выносить, когда кто-то пытался меня убить. Конечно, этим ты упрощал каждое мое дело, убивая без совести всех, кто на меня посмотрел дольше двух секунд. Твое не имение мозга и эмпатии проявлялось в отсутствие размышлений перед тем, кто стоял перед тобой. Тебе было плевать на них. Но ты не мог отрицать своими действиями, что тебе не плевать на меня.  Никому другому ты не улыбался. Для них это все происходит быстро и тихо.  А потом я вспоминаю, как ты вырубил меня и обмотал мои кишки вокруг своей шеи, размахивая краем, словно это было обычной тканью. Ты сидел у меня на бедрах и смотрел на звезды наверху, облокотившись на мои колени руками. Кровь забрызгала твою щеку, когда ты поднимал органы, выбирая, что хочешь сделать, а я просто смотрел, словно был столом, который сервируют на праздник и ждут гостей.  Ты никогда никого не ждешь, кроме меня.  Тогда ты сказал благодарность, что это тебя согрело в холодную ночь. И за секунды до отключки от потери крови, я было подумал, что ты благодаришь за годы вместе, за которые тебе так и не удалось окончательно меня убить. А затем ты взмахнул моими кишками на своей шее. Усмехаясь, я не был разочарован.  Проснувшись, рядом из прежних моих органов еще оставался след твоей фирменной улыбки, как марка. Принадлежность. Ты так часто говорил, что никто не может прикоснуться ко мне, кроме тебя, что я начал неосознанно это повторять. Это желание обладать – оно текло горящей кислотой, словно сама щелочь стекала с жерла вулкана, а я стоял наверху.  Тебя пытались утопить в каком-то ведре, выпытывая информацию. Жалко. Честно, жалко. Я делал по-другому: держал зажигалку до тех пор, пока запах плоти не наполнял три улицы и не сбегались собаки. Даже когда они обгладывали твои кости, ты все равно ничего не говорил, а лишь смотрел и проклинал меня, пока твое тело не сдалось даже под натиском животной дозы адреналина.  Убив их всех – кто охранял здание, кто отдавал приказы и разговаривал по телефону, кто держал тебя и лишал воздуха, – мне тоже было плевать на них. Я не хотел на них тратить время, мне было все равно, как они умрут и в какие позы лягут. Но ты... Когда я достал тебя, лишенного сил драться, потому что тебя и так уже потаскали и ты просто ждал перезагрузки в другом месте, – я точно знал, как хочу, чтобы выглядел твой труп.  – Тех.. – ты тогда посмотрел на меня, кашляя, а вода вытекала даже из носа.  Нет, я захотел, чтобы каждый раз твоя потеря сознания была от моих рук. Чтобы эти глаза закрывались только при мне, а воздух из этих легких выходил в последний раз в моем присутствии.  Тогда я понял тебя.  Поэтому швырнул на пол, словно ты для меня никто. Но это было не так. Из твоего горла раздался хрип, ты кашлял водой, тело пыталось избавиться от нее.  – Мешают легкие? – я спрашивал с издевкой, которую ты мне дарил каждый раз при встрече. Просто возвращаю.  Сначала ты не понял вопроса. Но я заметил тот самый момент, когда до тебя дошло.  Потому что ты расслабился и выглядел так, словно дождался. Ты был довольным.  И я достал нож, разрезав живот у грудной клетки. Твои губы сжимались, проклиная боль. А для меня это оказалось наслаждением, молитвой и вкушением свежего персика в жаркий день. Мой нож был слишком тонким, чтобы сломать кости, так что я одолжил твой, хоть ты и пытался пожаловаться. Тяжело, но хруст все же разнесся.  И, о, честно, это еще не было настолько приятно. Заявлять права. Мне хотелось спросить – чувствовал ли ты это же, когда рисовал тридцать три или тридцать четыре раза на моих костях, желая увековечить там свое клеймо. Разжигался ли в твоих венах огонь, который ты понимал, что невозможно потушить. Хотел ли ты настолько сильно меня раздробить, чтобы выкрасить в высохшую кровь стены своего дома; жить и видеть везде меня и знать, что это я.  – Иди нахуй, – ты простонал от боли, и мне хотелось бы слышать это чаще. Ты часто так говорил, а мне было немного наплевать на тебя, чтобы ответить.  Но не когда я убил тех, кто хотел твоей смерти.  – Тебе бы это хотелось, – и вижу в твоих глазах проблеск удивления. – Может быть, позже, – разрывая в стороны грудную клетку, я не могу точно понять нынешний твой наполовину стон, наполовину крик – от боли он или от желания.  Погружаясь пальцами внутрь, мне тепло. Словно весна. Кровь меня привычно обволакивает, как если бы узнавала и обнимала. Сжимая твои наполненные легкие водой, думаю о том, что они были такими же, когда я утопил тебя в том озере, когда держал ногой в воде.  Тогда топил я. И только мне это можно.  Они мягкие, склизкие. Когда я сжимаю кулак, то они расползаются в моих руках. Абсолютно не держатся. Мне уже все равно, ты наверняка отрубился от боли или от потери крови. Так что я измельчаю их оба в фарш, желая приготовить их и подать под сливочным соусом. Но ткань сгниет через несколько минут.  Находя сердце, которое не бьется и просто ждет перезагрузки, я беру свой нож мокрой в твоей крови рукой. Вырезаю на нем свой знак. Корону. Даже если ты не знаешь об этом.  Спустя время я все же скажу тебе Это будет, как шутка, очередная издевка, но ты прислонишь руку к сердцу и остановишься в движениях. Как если бы тебя это задело и тронуло, но это же невозможно – пробиться сквозь твои усмешки. Тогда ты найдешь способ меня привязать цепями к асфальту, чтобы я лежал и смотрел на ночное небо, будучи на крыше строящегося здания. Ты подойдешь ко мне и сядешь на ноги. Не ударишь, не накричишь, не вырвешь мне голову голыми руками и даже не будешь отрезать по частям конечности.  Ты просто посмотришь и скажешь:  – Ты действительно имел это в виду? – наклонив голову в бок. Имея уважение, которое появляется в самом извращенном способом. Мы убивали друг друга, но сейчас ты спрашиваешь о чем-то большем. О чем-то, с чем мы станем только еще хуже.  – Да, – я отвечаю, понимая, что после этого изменится наша зависимость. Нам будет абсолютно похуй на жизнь. Не то, чтобы было дело до нее раньше. – Это сейчас? – ты положишь ладони мне на живот, который все еще скрыт слоями одежды, не срываешь ее. Словно парень, который боится причинить мне дискомфорт. От этой мысли мне смешно, я смеюсь с этой хорошей шутки, а ты сначала нахмуришь брови, а затем разозлишься. – Это сейчас. – ты скажешь уверено, наконец обретая ту силу, что была всегда, и разрежешь футболку острием, она будет трещать, пока ты не думаешь. А я все еще буду смеяться.  И когда прислонится лезвие твоего любимого ножа к моей целой коже, я лишь откину голову на пол.  Ты никогда не сделал бы это правильно. Никогда не так, как все.  Так что я не удивляюсь, когда ты разрываешь свои штаны, одновременно с тем, как делаешь разрез. Ровный, хирургический, неспешный, словно ты делаешь это напоказ в музее, показывая значение слова «Вкус».  Не удивительно, когда одной рукой ты берешь меня за волосы, опуская голову, чтобы я видел. Чтобы смотрел на тебя. Ты злишься, что не получаешь меня полностью, но ты берешь силой. И этим вечером, под звездами в этом положении, я тебе это дам.  – У тебя на позвонках мои знаки, – ты говоришь это так, словно напоминание, словно я тебе задолжал. – Ты мой, – шипишь так, словно я не нахожусь под тобой и даже не пытаюсь откусить тебе нос. Ты надавливаешь другой ладонью на рану, чтобы заткнуть. Но мне похуй.  – А на твоем сердце – мои, – я отвечу. Потому что всегда так делаю. И ты от этого повторения стонешь, как если бы услышал самое привлекательное в своей жизни. Опуская взгляд ниже твоего лица, неудивительно видеть, как ты проводишь рукой в крови по своему члену, наслаждаясь там, насколько это грязно и скользко.  – Ты кончишь от этого? Жалко, – но я никогда не могу держать язык за зубами, мне нравится смотреть, как злость заливает твое лицо, и появляется оскал, с которым ты обычно оставляешь меня разбросанным частями по разным сторонам.  Ощущение вставленного члена в живот переворачивает наши взаимодействия. Ты слишком близко, слишком долго. И ты задерживаешься, не двигаясь какое-то время, пока крови вытекает на бетон больше. Я слышу твое забитое дыхание, чувствую, как рука в волосах сжимается сильнее. Ты сдерживаешься. Впервые ты даешь себе время на что-то, а не делаешь это быстро.  Но это прекращается, ты собираешься. Отодвигаешь бедра и снова входишь. Мне кажется, что органы разваливаются, а нервные окончания горят и искрятся от боли. Но тебе настолько плевать. Ты разжимаешь руку на волосах и касаешься места, где моя голая плоть соприкасается с твоим членом, ты мараешься в моей крови. Твои руки грязные в красном, но ты подносишь одну ладонь к лицу и проводишь языком по двум пальцам посередине, слизывая.  Толкаешься внутрь и одновременно засовываешь безымянный и средний пальцы в рот по самые костяшки, твои глаза закатываются, пока кровь пачкает щеки и вместе со слюной стекает по подбородку.  Ты вылизываешь пальцы так искусно, что мне жаль, что ты сидишь так высоко и не можешь прокатиться на моем члене, взять его также хорошо, как сейчас показываешь. Я дергаю цепи на крыше, а ты лишь усмехаешься, что я не могу выбраться.  Специально почти вынимаешь, оставляя внутри кончик и садишься ниже. Мне больно, что ты так близко, но далеко одновременно. Я вздыхаю, не хочу говорить, но по моему телу заметно. Ты достаешь пальцы изо рта и улыбаешься довольно. Упираешься руками вперед на живот, чуть выше раны, которая хочет затянуться и восстановиться.  Затем так элегантно проводишь задницей по моему вставшему в штанах члену, вырывая мой стон. Блять, как бы хотелось вырваться, повалить. Сжать твою шею настолько крепко, чтобы ты не смог даже дышать, не то, чтобы стонать. И трахнуть так сильно, чтобы без ножа было видно клеймо, чтобы даже после воскрешения ты все еще помнил очертания члена, каждую вену и то, как буквально задыхался, пока не умер.  Но ты лишь давишь и водишь, нарываешься на то, чтобы в следующий раз тебя размазали по любой поверхности.  – Я так долго этого ждал, – ты выдыхаешь, делая тазом особенно сильную волну, – ты чувствуешь это? – и слегка, вовсе дразня. – Вот столько.  Мне хочется взять тебя силой. Даже так. Вырвать руки из цепей, снять штаны и посадить тебя на свой член, чтобы прокатить. Тебе это точно понравится. Насколько грубо это будет. И насколько глубоко.  Но ты меня приковал и нагло пользуешься. Остановившись, смотришь на часы на руке, делая вид безразличия в ожидании чего-то, начиная медленно входить в рану на животе, которая снова начинает резать и болеть.  Убедившись в чем-то своем, ты снова возвращаешь на меня внимание, одаривая той самой улыбкой и смеющимися глазами. И, словно решив закончить, ускоряешься.  Мои органы плачут и болят, нервы ноют, а кровь выходит сильнее на пол. Я отпускаю голову, закрывая глаза, сжимая собственные зубы. На этот раз ты не дергаешь меня и не заставляешь обратить внимание. Просто берешь себе свое, словно так и должно быть.  – Я близко, – твой голос срывается, и это заставляет меня открыть глаза, чтобы посмотреть на тебя и увидеть лицо в удовольствии, которого еще не было все эти века на тебе. А также что-то сверху ровно над моей головой. – Я так хочу за... Кончить, – ты усмехаешься от шутки, сохраняя высокий темп, от которого я уже не чувствую органы.  И после этих слов нечто над головой разносит щелчок.  – Блять, – я выдыхаю, понимая, что что-то огромное и тяжелое летит на голову.  И оно размазывает мне череп с мозгами, как разбитый кетчуп по тарелке. Ты кончаешь внутрь ровно в момент, когда я превращаюсь в кашу. Ты ликуешь и кричишь, пока на километры моя кровь размазана. Ты получаешь дозу адреналина в свою кровь, пока вытекает по асфальту моя.  Когда я перезагружаюсь, то чувствую, словно часть твоей спермы смешалась с моей кровью и протекает по венам, и ты навсегда протекаешь по моему телу. Сначала залез в голову, а затем еще ближе. Я знаю, что полностью вернулся в то же состояние, что и пару веков обратно, но это не мешает мыслям снова вернуться к дням назад.  То, как ты выглядел совсем по-другому, получая удовольствие, о котором долго думал. Удивлен, что ты не взял это сразу, как пришло в голову. Честно. Оказывается, ты способен раскрывать о себе что-то новое спустя столько времени.  Сначала мы делали это из ненависти. Убивали, калечили, проклинали.  Затем – из-за скуки. Искали друг друга днем и ночью, будучи занятыми или нет. Будь другой на противоположном конце света – первый все равно бы дошел. Словно разные полюса магнитов.  А после – это стало зависимостью. Мы убивали всех тех, кто смотрел косо. Кто проявлял больше внимания и пытался удержать кого-то. Если бы одного посадили за решетку, то другой бы взорвал тюрьму. И ждал бы воскрешения и раздающихся проклятий из-под завалов. Как когда-то.  Так что всегда было просто тебя найти. Несмотря на все свои хитрости и уловки, ты все равно громкий. Шепот о людях разносится быстро, я ловлю на лету, выслеживая, словно по невидимому оставшемуся запаху.  И самое главное правило, которое никто из нас не озвучивал – мы оплачиваем друг другу теми же монетами, что кинули.  Найти тебя среди обломков взорванного здания оказалось также легко, как и все эти годы. Запах пороха витал по городу, я шел на него, словно гонимый за поводком, и руки, держащие другой конец, его сжимали. Мы когда-то привязали друг друга вместе и все еще не можем выбраться.  Стоя посреди смога и дыма, ты напоминал такого же бога хаоса и разрушения, как и я. Твоя фарфоровая маска медленно повернулась ко мне; вся твоя одежда была пропитана грязью и пылью, но мне было плевать.  Когда ты начал смеяться, понимая, что была подброшена монета, я сорвался с места и побежал к тебе. В этом звуке я слышал хруст костей и переломы, знал точные названия и сколько это заживает на обычных людях. Никогда не на таких, как мы.  Поставить тебя на колени – легко. Связать руки оторванным моими руками куском твоей толстовки – тоже. Ты стоял, маска снесена и выброшена на крышу, все равно никто не увидит, а если попробует, то больше не сможет дышать.  Кровь стекала с разбитой губы, по щеке след копоти, ты усмехаешься и ждешь. Не вырываешься и не протестуешь, стоя подо мной, глядя снизу, глазами, полными усмешки и веселья. Ты счастлив, азарт протекает по венам, словно наркотик, ты подсел на смерть, а я – твоя очередная доза.  Так что я беру в руки твое лицо с нежной кожей, на которой зажили абсолютно все шрамы, которые могли бы существовать за все время.  Выбить тебе зубы одним ударом не составляет труда. Ты сгибаешься, выплевываешь кровь на землю, кости выпадают следом. Не все, но передние лежат перед тобой, пока ты смотришь на них и задыхаешься от боли. Через секунду мозг перестанет различать ее и удовольствие, так что ты поднимаешь голову ко мне, наполовину в красном.  Ухмылка криво прорежет губы.  Мои большие пальцы опускают твои веки на глазах и начинают медленно надавливать, пока другими сжимаю светлые пряди.  Крик. Твой крик, дикий, – словно ты горишь или с тебя снимают кожу заживо, – разносится по крыше.  Это симфония, ее нужно записать и включать в театрах. Знаешь, как в том, где я подрезал главную люстру, которая на тебя упала и оставила сцену крови и грязи, в красные кресла окрасились потом в высохший коричневый. А позже ты мелочно сбросил на меня рояль в том же месте. Тебе ведь оно понравилось, да? Ты поешь для моей души, когда крови становится больше. Она марает мои руки, но они уже пропитаны в ней, частично сотканные и знающие только ее.  Мои пальцы продавливаются в сам череп. Думаю, я даже мог бы дойти до мозга. Найти ложку и через пустые глазницы выковырять, чтобы съесть на ужин. Вот так – при тебе, пока утекают последние капли сознания.  Почти все твое лицо залито, осталось так мало места для кожи. Рот открыт в немом крике, ты дышишь так часто, твое тело борется и находится на грани. Только бессмертие помогает подождать еще немного, без него ты был бы бесполезным трупом, множество которых мы оставили после себя.  Я расстегиваю штаны, ты все равно не видишь, так что не за чем устраивать представление. Одной рукой сжимаю прядь волос; блонд окрашивается в красную краску, становится мокрым. Другой направляю свой член тебе в рот.  Количество крови создает впечатление, словно я погружаюсь в море, но тепло и задние зубы, – я нахожусь в тебе. Из-за шока ты не можешь отреагировать полностью, а лишь задыхаешься, когда я затыкаю тебя полностью.  Боже, как я мечтал тебя заткнуть, чтобы этот блядский рот перестал говорить, а глаза не смеялись надо мной в постоянной усмешке.  Голоса счастливы, они видят картину поклонения, где ты ничего не можешь сделать, когда я отодвигаю твою голову и возвращаю обратно.  Никаких слов.  Никаких смешков.  Ты словно перестал бороться, находясь на абсолютной грани со смертью, когда она уже сама шепчет и говорит сдаться ей. Но ты не падаешь. Как всегда упрямый. Ты берешь воздух и сжимаешь мой член в своем рту, словно очнувшись ото сна, и перемещаешь язык на его бок.  Кровь все еще непрерывно стекает с пустых глазниц, как у обреченной на грех религиозной статуи.  Ты – воплощение греха.  Ты – заставляешь меня делать самое ужасное, что только возможно. И ты же заставляешь получать от этого удовольствие.  Как гребаный паразит в моем мозгу. Сжимаю волосы крепче, ты издаешь звук, похожий на стон, насколько это вообще возможно с лишенным воздухом и постоянной болевой агонией. Твоя кровь остается на моем члене, когда я его почти достаю, оставляя только кончик, а ты гонишься и тянешься вперед, чтобы упасть на него.  Как одержимый всем тем, что я ненавижу.  Беря свое, я решаю перестать церемониться и просто использовать твой рот, набирая быстрый темп. Кровь стекает по подбородку, смешивается со слюной и падает на землю дождем. Нам плевать.  Тебе не хватает воздуха, ты пытаешься откашляться, но я загоняю член глубоко в глотку и просто держу там, пока ты задыхаешься. Горло сжимается, давая нужное давление., но от меня не падает ни звука. Ты перестаешь кашлять, а я хочу уже закончить, чтобы белый и красный смешались вместе на твоем лице. Ты бы это съел, я бы проник в твой желудок, остался бы в нем, как и ты в моем.  Больше напоминаний о принадлежности, больше заявлений прав на другого. И ты проглатываешь все, до последнего, несмотря на постоянный поток крови, и когда я отпускаю тебя, ты падаешь на колени. Твоя голова стучит о землю при ударе, тело откатывается в сторону. Ты дышишь поверхностно, а я лишь отплачиваю тем же, что ты мне дал.  Шепот разносится из твоих разбитых губ, лишь один хрип и шелест. Вероятно, просишь тебя убить, чтобы ускорить возрождение. Вернуться быстрее в игру, подбросить монетку и сделать следующий шаг.  Но я смотрю на тело – ты лежишь со связными руками позади куском твоей толстовки, глаза кровоточат, подобно слезам проклятых, а рот лишен всех зубов, чтобы кусаться.  И это все – только от моих рук.  Больше никто не сможет никогда сделать из тебя такую картину.  И я хочу, чтобы ты это запомнил.  Своими оставшимися больными мозгами, изломанным и положенным на пол телом. Разбитым и разложенным на части разумом.  Поэтому приседаю на колени, ты явно надеешься, что я приставлю нож тебе к шее, которую ты показываешь и открываешь для доступа насколько это возможно.  Но мне плевать.  – Я хочу, чтобы ты восстановился, – я говорю тихо, а твой рот расширяется от недоверия, от не оказанной милости. – И чтобы все это время думал обо мне. Что это, – беру одной рукой твою челюсть, сжимая кожу и кость, – сделал с тобой я.  Восстановление занимает дольше времени. Это дает мне дни тишины. А также жужжащее чувство ожидания и скуки, которого не хватало от переизбытка адреналина.  Секс будет не обязательно постоянным, это то, что теперь доступно. Новое извращение, которое иногда будет применяться просто из-за скуки.  Через недели две ты выманиваешь меня в промышленную лабораторию и стоишь впереди с рычагом в руке, ухмыляясь со злобой.  – Тебе не понравился последний подарок? – я спрошу с издевкой, наблюдая, как ты еще сильнее загораешься.  – Восстановление? Серьезно, Тех? – ты спросишь агрессивно, словно дикий пес.  Отсутствие милосердия редко в нас проявляется. Поэтому ты злишься и хочешь отдать мне сразу в два раза хуже. Зависимость, построенная на ненависти, – никогда не может быть хорошей.  – Мы не практиковали такое со времен... – я задумаюсь сколько времени прошло.  – С тех пор, когда на тебя накинулось племя с копьями. Неделя на восстановление и на вторую я тебя добил, когда ты почти зажил, – напоминает Дрим. – Полтора века назад! – Много же времени прошло, – я сделаю вид, словно мы где-то в попытках убить друг друга и развлечь не договорились в жестах и действиях, что этого не будет больше.  Ты сдуваешься: воздух выходит, плечи опускаются. Снова на лицо восходит ухмылка.  – А знаешь, что еще давно мы не делали? – ты спросишь, а в глазах загорится огонь, который сжигал города, армии и целые форты. Который топил корабли федераций и пиратов посреди бушующего шторма в океанах.  Дергаешь рычаг, а я чувствую уходящую землю из-под ног. Падаю в воду. Большой резервуар, окруженный стеклянными стенами. Пол закрывается. Сбоку вижу тебя, нажимающего на кнопки с легкостью. И когда начинают подниматься температура, мне хочется выбраться, но выхода нет.  Вода, уже горячая, проникает в легкие, когда тело пытается вдохнуть воздух в отчаянной попытке спастись. Кипяток обжигает, мне хочется раздеться, снять с себя кожу, которая начинает гореть и сжигаться.  Кипяток заполняет нос и рот, он заливает внутренности, подобно лаве.  Возможно, ты вспомнил, как я швырнул тебя в озеро, пока извергался вулкан, лава которого замуровала тебя и сварила.  Отключаясь, я снова вижу две улыбки перед своей смертью. Словно это то, что я заслуживаю каждый раз, когда огонь облизывает мою кровь изнутри.  После я замечаю тебя в заброшенном здании. Для остальных тихий, но для меня – вечный маяк. В тишине мне не доставляет труда тебя побороть и, несмотря на сопротивление, проткнуть твою голову арматурой, которая торчит из стены.  Дальше ты убиваешь меня контейнером грузовика, прыгая с противоположной его стороны, цепляя за собой тросами, когда я прохожу мимо. Так что я замечаю твое веселье лишь на секунды, пока меня не прижмет и не раздавит на части по земле.  Порой тебе становится скучно. Так что днём ты просто подходишь с двумя небольшими бутылочками, махая ими перед лицом. Это никогда не к добру. Когда из первой на меня выливается часть и начинает прожигать кожу, я понимаю, что это кислота. Пытаюсь сопротивляться, но человеческое тело подводит. Твой кулак в голову приходит ровно во время заминки, так что я оказываюсь на земле посреди дня. Лежа, смотрю на светлое небо и невинные облака, а затем в поле зрения появляешься ты – полная противоположность. В твоих руках все та же жидкость в пластике и ты молча смеёшься, открывая ее над моим лицом. Кислота разъедает половину. Я нахуй отказываюсь кричать, но это больно, словно крошка из стекла или яд, или ты, протекают внутри. Каждое нервное окончание горит и подзывает во всем тебе. Мне больно, и это явно видно по расширенному нетронутому глазу и каждой напряжённой мышце. Ты находишь это таким впечатляющим, что расстегиваешь штаны и достаешь член. Дрочишь, стоя сверху, и кончаешь мне на оставшуюся не поврежденную часть лица. Глаз больше не видит. А затем проявляешь милость и выливаешь ещё кислоты мне в мозг, который вскоре отключается, и голоса говорят о твоём уходе. Даже не задерживаешься. Словно больше нет барьера, который вообще что-либо сдерживал. Мы использовали все и пробуем повторно, пытаясь насладиться выбросом спермы друг на друга.  Потом я разрываю части твоего тела гранатами и мараю твою кровь белым. А затем оказываю честь и кладу взрывчатку тебе на лоб. Подбирая кусочек мозга, он оказывается просто куском тела, который все также привычно и знакомо тает во рту.  Когда появились технологии благодаря развитию, тебе это сразу понравилось. Кражи всех боевых припасов не были для тебя тяжёлой задачей, даже если на военном участке в тебя стреляли. – Эй, Тех, – ты скажешь, направляя на меня большую установку с ракетой, явно предназначенной взорвать какую-нибудь деревню, – не хочешь массаж? – а затем нажмёшь на спусковой крючок. Это взорвало нас двоих по итогу. Место, где мы стояли, разнесло на части, и мы очнулись в кратере среди обломков. Последствия нашей жизни для этого мира. Фейерверки особенно сильно впечатлили тебя. Настолько, что ты вручил их мне в руки, хотя украл из какого-то магазина. Специально нашел меня, чтобы дать это. – Я хочу сиять в этот раз! – твой крик был громким на всю улицу Воодушевление не сходило с лица, руки раскинуты в стороны, а на губах сияет победа. Ты знаешь, что я это сделаю. Что подожгу любой фитиль, который может тебя убить. Так что когда они шипят у меня в руке, я не боюсь и даже не дергаюсь, направляя ровно на тебя. Взрыв цветной. Хаос из цвета и шума, оставляющий после себя четкий запах пороха. Это тебе подходит – неопределенность направления, которое несёт за собой разрушение. Твое тело будет лежать с травмами на земле без сознания, со следами крови и грязи. Но мне будет этого мало. Всегда мало. Так что беру последний фейерверк и поджигаю его, подходя максимально близко. Когда на этот раз раздается взрыв, я вижу, как разлетаются твои части тела вместе с цветными искрами. И только после этого удовольствие разливается по мне, словно сладкий мед. Это бесконечная петля насилия, где мы ненавидим друг друга, но отдаем честь и убиваем быстро. И мы уже не знаем ничего в мире, что было бы более стабильным и постоянным, как выслеживание другого и убийство его.  Время идет, люди меняются.  Но для меня остается одно на протяжении веков все таким же: И снова ты будешь на меня смотреть.  И снова улыбаться двумя улыбками.  И снова смеяться глазами.