Да будет воля твоя

Раздался треск. Магнитофон с окончившейся плёнкой подскочил от взрыва слабого заряда. Снейк автоматически дёрнулся, осыпав пепел с кончика сигары, но его взгляд не дрогнул, даже не вынырнул из пустоты. Это был провал. Абсолютный. Он поверил Еве, он за долгую миссию привык опираться на неё, привык знать — что она не подведёт. Но она предала. Просто, изысканно, гладко прошла сквозь него, сквозь его нелюдимость, недоверие, незаинтересованность в бесконечных намёках — прошла пулей навылет, забрав последний дар от Босс, пластиковый квадратик с бесценными данными. Ей было, как и пуле, всё равно, что с ним случится, он до последнего, до сонных объятий после миссии и секса на тёплой тигриной шкуре интересовал её лишь как цель задания — как она и сказала. Даже оставила его в живых Ева только ради Босс, из уважения к ней, исходя из задачи — передать её последнюю волю. Только чтобы он знал правду и нёс с собой — дальше, как перезаписанная живая плёнка без шанса быть проигранной. Снейк затянулся, глубоко и медленно, глядя в чёрное каминное око. Слова Евы, её дрожащий от слёз голос оседали в огромном пустом зале, отдавались тающим эхом от деревянных стен. Ева выполнила оба задания, забрав у него Наследие и оставив ему тяжёлую, неподъёмную, убийственную правду. Он сам же… Провалил всё. Он подставил Босс, он подставил майора Зеро и всё ЦРУ. Ему больше нечего было передать президенту и директору, ожидающим в Лэнгли, у него больше не было в руках драгоценной плёнки Философов, за обладание которой Босс в итоге отдала жизнь, честь, свой отряд и самое себя. Прямо сейчас плёнка, скорее всего, уже летела в Китай — вместе с Евой. Снейк прищурился, находя среди каминных углей квадратные очертания рации. Он кинул взгляд влево, в коридор, где на тумбочке чернел телефон с обрезанным проводом. Ева сделала всё, чтобы он, оставшийся в одиноком служебном коттедже, в аляскинской глуши под Анкориджем, не успел связаться и доложить. Даже мгновенно одевшись и кинувшись в погоню, даже подняв на уши Зеро и всё ЦРУ — не успел остановить. Снейк закрыл глаз. Да, он предотвратил ядерный конфликт, уничтожил могущественное советское изобретение. Даже, вероятно, на какое-то короткое время стал Боссом в умах руководства — пока в ЦРУ не обнаружат, что плёнка не у него, и не выставят прочь. Но… Огромная кровавая чёрная дыра, на краю которой он стоял после выстрела в Босс, смотрела в него, звала его. С верной Евой, твёрдо стоявшей за его плечом, с внезапно оказавшимся своим, а не чужим Адамом, улыбнувшимся ему с другого края, эта дыра как будто стянулась, её края отвердели, покрываясь трещинами. Вчера после миссии, у этого самого камина, он будто смог выдохнуть, не смотреть вниз. Понадеяться на какое-то завтра. Балансируя на краю, он думал: что ж, есть начало и есть конец. Он думал: потери — неизбежность. А потом почувствовал толчок в спину — от той, что только что удержала его, не дав упасть. Потом — узнал об ужасающей, несправедливой жертве Босс. Снейк слепо ткнул догоревшей сигарой в пепельницу. Не глядя подхватил бутылку из ведёрка с давным-давно растаявшим льдом. Руки действовали сами, ему не было нужды даже смотреть. Его тело, его лучшее оружие, могло справиться и без него. Снейк глотнул кислое, терпкое вино. О, как оно не понравилось ему вчера — он едва только сделал глоток, в отличие от Евы. А теперь ему было так всё равно. Вокруг была бездна, одна только слепая, холодная, удушающая бездна. И он в неё падал. Без шороха, без звука, без крика.

***

Кофе в аэропорте имени Даллеса был просто ужасен, можно даже сказать, омерзителен. Оцелот, оставив попытку хотя бы пригубить его, не вдыхая горький запах, щелчком подтолкнул стаканчик к краю столика. Ещё и ещё — стаканчик, послушно подскакивая, накренился над круглым бортиком стола, пошатнулся как будто в лёгком сомнении на самом краю. Нежное, едва-едва заметное прикосновение к картонному боку — и Адам задумчиво пронаблюдал, как неудачный кофе падает в мусорку. От этой маленькой шалости стало приятнее. Он глянул на цифровое табло, на котором 11:46 сменилось на 11:47. Ещё целых двадцать три минуты — и он будет лететь в Анкоридж. Всего лишь восемь часов — и он будет уже на месте, на Аляске. Оцелот вздохнул. Это всё было так медленно, значительно медленнее, чем ему хотелось бы. Чем он себе уже напредставлял. Его работа наполовину состояла из терпения, и он умел ждать — в засаде или в перерыве. Но сейчас мысли о том, что там, царапали его ладони, подушечки пальцев. За его спиной оставался Лэнгли. И в Лэнгли — о, в Лэнгли было чисто. Он принёс им плёнку, так предусмотрительно позаимствованную у Джона в их горячей стычке в параплане. Он отчитался и Хрущёву, подпитав его иллюзии, и директору ЦРУ о завершении миссии, отдельно подчеркнув роль Снейка во всём деле. Он успел перехватить в коридоре штаб-квартиры агента, посланного Зеро к Снейку на Аляску, и благородно взял на себя задание доставить новоиспечённой легенде новости о грядущем награждении в Белом доме. Он проскользнул тут и там, буквально на цыпочках, прикрыв Джону спину, завершив дело — выгадав им целых двое суток. Ну, за досадным исключением полсуток на полёт до Анкориджа, конечно. Но зато Оцелот был уверен, что он точно разминулся с Евой. По его расчётам, китайская шпионка уже давно должна была вылететь из Ванкувера или откуда там она планировала покинуть Северную Америку. Вряд ли она была бы столь сентиментальна, чтобы рискнуть плёнкой ради нескольких часов со Снейком. Да что там часов! Он готов был поставить на кон свой любимый кашемировый шарф, что она бы не провела со Снейком и лишних пяти минут — несмотря на все ужимки, он был всего лишь её заданием. До самого Снейка, такого замкнутого, такого прямого и скрытного, такого волевого и несгибаемого, ей не было особого дела. О, Оцелот видел, что при взгляде на Босс у неё куда больше загорались глаза. И уж конечно, он раскусил это ерундовое прикрытие в виде зачёсанных волос и трогательных очков со сгорбленной фигуркой несчастной статистки из КГБ. Адам прикусил губу: в груди снова кольнуло сожалением, что тогда, в Целиноярске, в заводских руинах она успела первой. Он знал, что второй связной — настоящий Ева — тоже был мужчиной, и ловкая деваха на мотоцикле насторожила его одним своим видом, пока он наблюдал с крыши. Он не мог раскрыть себя Снейку перед ней, не мог рискнуть в тот момент… Лишь демонстративно щёлкнуть в Снейка разряженным револьвером, намекнуть американцу о своей роли, заставить задуматься. Однако в первый, во второй, в третий раз — ему никак не везло! Только в параплане он смог воплотить свой план с холостым патроном, прямо за спиной у тройной китайской шпионки, давно уже списавшей его с серьёзного счёта. Адам усмехнулся: как же может подвести самоуверенность! А между тем, он вёл, вёл Снейка скрытно. Невольное освобождение от роли связного позволило ему хотя бы малость: наблюдать, следить, ловить нужную частоту, когда американец связывался со своими, подслушивая занудные рассказы Парамедика о всех фильмах подряд или шутки Снейка в сторону Сигинта, которые тот принимал за чистую монету. Он даже попробовал на вкус всё, что наловил Снейк в советской климатической аномалии! И, о чёрт, особым удовольствием было наблюдать, как тот охотится заново, как убивает ловко и быстро абсолютно любую тварь. Или очередного агента Кобр. Но что удивило Оцелота, буквально поразило — Снейк почти никого не убивал из простых солдат. Даже ему, в их самую первую встречу вчистую проигравшему этому американцу со странной боевой стойкой, Снейк не только оставил жизнь, но ещё и беззлобно, без толики злорадства или оскорбления, разложил по полочкам все его ошибки. Пусть он и не подозревал, что они были намеренны, что последним застрявшим в пистолете был пустой патрон! Он похвалил Адама — как будто они стояли на каком-то тренировочном полигоне, а он не был вражеским диверсантом на чужой территории. Словно они не были врагами прямо здесь и сейчас, словно во всей этой втройне опасной игре между разведками и интересами двух гигантских держав — никто и ничто не было важным для Снейка в эти несколько щедрых секунд, кроме побеждённого майора ГРУ у его ног. — «Чертовски хорош», — тихо прошептал Оцелот и сглотнул, вспоминая низкий хрипловатый голос, не замечая даже задержанного дыхания. Его годами тренировали в ГРУ, на полигонах и в учебных центрах, буквально с дошкольного возраста. Его научили стремиться выиграть во что бы то ни стало, хитростью или прямым ударом, в бою или исподтишка. Его хвалили за умение виртуозно лгать, вживаться в роль, держать в голове сотни деталей и просчитывать ситуацию во всех измерениях. Его ценили, его побаивались, у него давно уже не рисковали вставать на пути — и ему дали это краткое меткое прозвище, «сука». Адам-сука. Шептали тихо ему вслед, у него за спиной, не зная, насколько хорош его кошачий слух. Никто и никогда, из равных или более сильных, из наставников, сокурсников, сослуживцев не оставил бы его в живых, будь они по разные стороны баррикад. Бравируя в тот момент заклинившим пистолетом, он рисковал — тоже как никогда. И этот странный американец его не подвёл. Он только больше и больше восхищал его, с каждым своим шагом, с каждым решением. Снейк сохранил ему жизнь — трижды, без сомнений уничтожив Кобр, Волгина и победив саму Босс. Он убил всех, кого требовало его задание. Но с ним, идущим по грани, Снейк не нажал спусковой крючок и в самый последний раз. Он прошёл все проверки Адама с блеском, выкрутился вопреки обстоятельствам и чьей-либо воле. Он победил в этой миссии — всех прямых врагов. Абсолютно всех. Память нарисовала Адаму самый тяжёлый, ужасающий момент. Он снова видел перед глазами подвешенного обнажённого Снейка, всего в чёрных синяках и рваных ранах, в страшных алых ожогах, с лопнувшей и надувшейся кожей. Он орал, орал в голос, но не сдавался. В какой-то момент бесконечных, зверских пыток Волгина его всё же подвело тело, расслабив мочевой пузырь, — но только не его воля, не этот бешеный стальной дух. После всех мук он потерял сознание — но не сказал ни единого слова полковнику-психопату. Это было почти… сверхчеловечно. Ногти безотчётно вцепились в край столика, оставляя едва заметные лунки. Оцелот чуть прикусил губу изнутри — тогда в камере пыток ему пришлось кусать гораздо сильнее. Пришлось слизывать, сглатывать набегающую из трещинки во рту кровь. Как хорошо, что его раны заживали… как на коте. Диктор наконец объявил посадку, и со второго раза Оцелот встрепенулся, выныривая из воспоминаний, подскакивая и привычно одёргивая строгое тёмное пальто, поправляя нарочито-небрежный узел алого шейного платка. Он шагнул навстречу к тому, кого выбрал.

***

Рука тянулась кого-то убить. Кого-то. Может быть, себя. Сидя раскинувшись на широком диване, Снейк смотрел в медленно кружащийся темнющий потолок. Он выпил всё, что только могло гореть, опустошив и стол, и маленький скрытый бар в углу большой залы с камином ещё днём. Два часа назад его прополоскало над унитазом вдоль и поперёк за издевательство над голодным желудком, и теперь похмелье оглушительно хрустело в его голове как недозревшее яблоко. Наверное, впервые за девять лет после ядерных испытаний на островах Бикини, он не хотел ощутить какой-то вкус или попробовать почуять пробивающиеся через убитое радиацией обоняние хоть какие-то запахи. Даже любимая сигара, опасно накренившаяся в пальцах над обивкой дивана, его сейчас не радовала. Снейк повернул голову в сторону её тлеющего кончика, вверх с которого вился дым. Пожалуй, это было бы довольно просто: опустить чуть ниже, заставить обивку заняться огнём, кинуть в кресло с другой стороны от столика — чтоб уж наверняка. Сгореть тут к чертям, вместе со всем домиком. Чтобы уж и хоронить было нечего. Опустившаяся за окном непроглядная тьма будто согласно мигнула, поглотив последние искры в погасшем камине, и он втянул воздух, задерживая дыхание. Решаясь. «Ты должен жить, Джек, — раздался в его голове укоризненный чистый голос Босс. — Ты должен бороться — за всех нас. Тот, кто выжил, будет сражаться дальше.» Снейку не хватило сил даже усмехнуться. Быть вечным солдатом, быть вечной игрушкой очень больших дядь. Послушно действовать по их правилам, следовать любому приказу или сбежать, скрыться подальше в страхе быть найденным. Быть марионеткой в виртуозных руках, сразу нескольких пар рук — одна над другой. Дёргаться всем телом, или частью, или только одним пальцем — чтобы в нужный момент, против нужного человека нажать на крючок. Чтобы убить кого угодно. Даже мать. Эта мысль была страшной. Слишком. Снейк моргнул. Господи боже, он просто хотел служить! Честно служить своей Родине, защищать своих людей, не дать миру погибнуть. Просто быть солдатом — ровно так, как она его учила. Но… Босс не была опасностью для мира, она была лишь разменной монетой в далеко зашедших играх спецслужб. Легендарный солдат, она отдала Родине всю себя — ради того, чтобы ею пожертвовали в важной партии без сожаления. Быть идеальной марионеткой — и в нужный момент отдать всё, всех, себя. Друзей, любимых, детей, свою честь и свою жизнь. Остаться для Родины врагом и предателем. Но — продолжать сражаться, продолжать служить тем, кто порождает конфликт за конфликтом, войну за войной, снова и снова. Такова судьба. Но — границ не существует, это всё лишь игра политиков, лишь бесконечная, жадная, грязная борьба за власть. Враги не будут врагами вечно, а мир должен стать единым, свободным от войн и сражений. Но… «Ты солдат! Выполни свою миссию!» Снейк с тихим воем вцепился в виски, нажал пальцами до боли, продавливая кожу, мышцы едва не до кости. Он не понимал! не понимал! не понимал!!! Её слова о бессмысленной спирали войн противоречили её приказу убить себя, её приказ убить себя противоречил словам о надежде и мире. «Джек. Или лучше сказать, Снейк. Ты — чудесный человек. Убей меня. Прямо сейчас». Выстрел. Поле алых цветов разлетелось вдрызг. Вокруг была чёрная бездна, вокруг была тьма, и он летел жалкой песчинкой то ли вверх, то ли вниз, и его разрывало от боли. Мир треснул пополам, обваливаясь кусками жирной могильной земли. Слёзы, горячие крупные слёзы текли из его глаз, зрячего и слепого. Он выл, стискивая голову, он чувствовал себя мёртвым — и всё ещё хотел умереть. Бесконечно, по спирали, снова и снова. Сигара упала из пальцев на огромный ковёр, устилавший почти весь пол залы, ворс начал тлеть — но Снейк не заметил. Не хотел замечать. Господи боже, если бы только понять. Если бы только она оказалась рядом, на миг, на кратчайший вздох. Снова, в самый распоследний, в самый окончательный раз сказала ему: как жить. Как ему быть! Если бы только она дала ему знак. За огромным ночным окном раздался выстрел. Он вскинулся не раздумывая, затоптал сигару и уже дымящееся кольцо ворса вокруг неё, мгновенно рассчитывая направление и расстояние. Средний калибр, триста-триста пятьдесят шагов, на три часа. Это мог быть случайный охотник, конечно. Или кто-то по его душу. Враг. Снейк мертвенно усмехнулся. Он разведчик, он специальный агент, он всегда на прицеле. И враг мог не знать, что плёнка Философов уже не у него. Враг мог проследить и прийти за ним в момент слабости. Хотя всё, что ему оставалось бы забрать — это жизнь. Что ж, пусть попробует — вдруг действительно сможет. Но Снейк будет сражаться, как сражалась она. Ствол мгновенно оказался у него в руках, он проверил магазин, щёлкнул предохранителем, взвёл курок, вслушиваясь в тишину вокруг шале. Десятка секунд стоило скользнуть к окну и выглянуть в пустую ночь за его оком, пяти — вспомнить расположение деревьев вокруг дома и оценить возможность пробраться в него с крыши, ещё полминуты — прокрасться в коридор, выйти к двери, прижаться к стене. Он превратился в слух, тихо-тихо дыша, сливаясь с домом и своей позицией. Даже здесь, на Аляске, в Америке он снова был на войне. Он всегда был на войне, желая того или нет. Шаги были едва слышны, и это подтвердило его догадку. Снейк глянул на замок — о, Ева не стала его запирать, конечно же. Войти мог любой. Вкрадчивый мерный шорох раздался чуточку ближе и внезапно пропал. Он сделал скидку на скрытность в десяток ярдов, навёл ствол на проём. Пришелец был рядом, он чуял. Их разделяла лишь толстая деревянная стена. Снаружи, у самой двери, раздался тихий, но ясный смешок. — О. Как приятно, когда твоего прихода так ждут. Снейк обескураженно моргнул. Этот голос, этот акцент… Они были так знакомы. Дверь распахнулась наружу, впуская ночь и её пустоту, впуская ожидание встречи. За проёмом раздался тихий щелчок, и по полу в его сторону звонко проскакала одинокая револьверная гильза. Снейк, не спуская глаза с проёма, прижал гильзу подошвой ботинка, заставив умолкнуть. — Оцелот… Моменты их встреч в Союзе разом впились в память, перелистнулись кадр за кадром, наслоились один на другой, и Снейк нахмурился, выделяя самое важное. Их завершающая дуэль в кабине параплана, холостой патрон на его ладони, краткая разгадка оставленного ему имени. Взгляд глаза в глаза, краткая улыбка, соприкосновение, перевернувшее всё вверх дном. Он осторожно втянул воздух, словно эхом, отдалённым эхом испытывая ту радость и ярость, жажду новой встречи с, казалось, уже почти другом. …Было ли всё это так? Неужели Адамска действительно был АДАМом, его не связавшимся вовремя связным со стороны КГБ и Хрущёва, как он тогда решил? Или это было лишь мальчишеской игрой в дурацкое имя, таким же обманом — чистой, идеальной уловкой, как и обман Евы? Как она тогда сказала: «Вот видишь, я же говорила, что мне можно доверять», — чтобы буквально на следующее утро растоптать в пыль всё, во что ему ещё оставалось верить, на что надеяться. Оцелот, юный майор, глава спецподразделения ГРУ, сын какого-то легендарного героя, как ему рассказывала всё та же Ева. Наглый юнец, в чью неопытность и браваду так легко было поверить, и неизвестно чей агент, ведущий свою игру. Кто он, зачем он здесь и сейчас? Друг под маской своенравного врага, враг под маской неслучившегося друга? Снейк медленно выдохнул, глядя на проём двери поверх мушки. Он до сих пор не знал. — И это правильный ответ! Не званный и не жданный, гость вошёл, уже не таясь, развернулся к нему всем корпусом, откинув полу длинного пальто и уперев руку в бедро. Снейк замер, разглядывая тёмный строгий и изящный силуэт, на который падали только отдалённые отсветы уличных фонарей с дороги. Чёрное прямое пальто оттенял алый платок, светло-серая рубашка, тёмные брюки ей в тон и неизменные алые же перчатки. Да, это был он, невыносимый, странный, яркий, будто сошедший со страниц журнала для золотой молодёжи — и едва похожий на того мальчишку в советской форме разведчика. Его выдавала разве что всё та же короткая армейская стрижка, ёжик густых платиновых волос, серебрящихся в неверном свете. Оцелот улыбнулся ему, широко и ясно, демонстративно развёл пустые руки в перчатках, и Снейк спохватился, снимая курок со взвода, пряча пистолет. Их последняя встреча не предполагала больше смертельно опасных соревнований. Она предполагала большее, неизмеримое, неизведанное, важное, — если он не ошибся и верно разгадал шараду Адамски. Впрочем, о своей догадке в параплане не стоило говорить в лоб. Не теперь, после ухода Евы. Он не хотел больше оставаться обведённым вокруг пальца, кем бы то ни было, другом или врагом — неважно. — Похоже, ты опоздал, — хрипло заметил Снейк, покачав головой и направляясь обратно в залу. — У меня ничего нет. Оцелот неслышно прикрыл входную дверь, усмехнувшись в косяк, полоснул взглядом по коридору, паре дверей в его конце и лесенке наверх, кратко осматривая место, считывая звуки и запахи. — О, неужели? Снейк пожал плечом, останавливаясь на проходе тёмным силуэтом. — У меня уже ничего нет, — с пустой безразличной горечью бросил он через плечо. Махнул рукой на весь оставшийся дом, щёлкнул выключателем в гостиной: — Здесь, в принципе, тоже, можешь не искать. За чем бы ты ни явился. Чего бы ты ни хотел. Оцелот за его спиной чуть сощурился на огоньки огромной люстры, загоревшейся под пятиметровым потолком. — Ну, может быть, я просто успел соскучиться, — нарочитая пауза прошла незаметно, его визави даже не обернулся, — по нашим коротким горячим схваткам? Снейк тяжело вздохнул, потерев лицо и упёршись ладонью в спинку кресла. Он кинул мрачный взгляд на погасший камин и снова коротко пожалел об оборванной связи. Будь это и в самом деле враг, ему некому было бы сообщить о проникновении, послать хотя бы последний сигнал. Ева лишила его выбора, и — что ж, сейчас от этого было даже проще. — Я не буду с тобой драться, Оцелот, — Снейк медленно покачал головой, борясь с желанием смотреть, снова смотреть на своего нежданного гостя. После всего случившегося он уже чувствовал себя мёртвым, каким-то окостеневшим изнутри. Но с присутствием другого человека, пусть даже такого опасного, ему как будто стало чуть легче. — Я ведь говорил, что это была наша последняя дуэль, — мягко заметил Оцелот и улыбнулся, поймав внимательный, наблюдающий за каждым его движением взгляд из-за плеча. — Нам больше нечего делить, Снейк. Он прошёлся у Снейка за спиной к узлу связи на столе, коротко хмыкнул. Пару раз пощёлкал тумблером настольного передатчика, подмечая его нерабочее состояние, приподнял небрежно обрезанный витой шнур телефона на стене и прицокнул: — Как предусмотрительно с её стороны, — и мгновенно обернулся. Снейк опустил голову и только тихо сглотнул, больше ничем себя не выдавая. Оцелот, выходит, знал. Как минимум о наличии третьей, истинной стороны, на которую работала Ева, о том, что она оставила его с носом. Но мог ведь и ошибаться в направлении этой самой стороны. Или работать на неё же. — Она уже в Советском Союзе, — хрипло заметил он, закидывая новую удочку, искоса наблюдая за дальше бродящим по зале Оцелотом. Тот оторвался от изучения искорёженного, помятого пластикового корпуса магнитофона на журнальном столике, глянул на него с лёгкой улыбкой. — Тц, не держи меня за идиота, пожалуйста, — возразил он с какой-то особой ласковостью в голосе, заставившей Снейка едва заметно вздрогнуть. Оцелот провёл пальцами по тёмному щербатому пятну от взрыва, потёр их, провёл под носом, принюхиваясь к остаткам едкого запаха горелого пластика. — Полагаю, она уже давно приземлилась в Пекине или Шанхае. Но уж никак не в Москве. Снейк промолчал, не спуская с него взгляда, упираясь в широкую твидовую спинку кресла уже двумя ладонями. В нём поднималось, чуть колыхаясь, тяжёлое предчувствие — от которого было самую малость, на грани, на кончиках пальцах тревожно. Ева сама призналась, сама сказала ему о службе в китайской разведке в этой самой уничтоженной плёнке. Откуда бы мог знать об этом его гость, вчерашний противник и возможный союзник? Сколь многое он вообще знал, помогая ему в Союзе тут и там, преследуя его и направляя? Явившись сюда, после всего краха? Снейк сглотнул ещё раз, стараясь не поддаться, не открыть все карты веером, не пойти ва-банк. Ему хотелось верить — возможно, уже слишком. Оцелот, меж тем, прошёлся к камину, глянув на остов сгоревшей рации среди углей, легонько поднял с ковра фотографию с отпечатком помады и прощанием, презрительно фыркнул на оставленный след — но смолчал. Постучав пальцами в перчатках по губам, он задумчиво осмотрел стеклянный стол с яблоками и пустыми бутылками из-под всего подряд, бокалы с засохшими следами вина, а затем как окаменел, заметив тёмный выгоревший круг на ковре у журнального столика — как раз рядом с тем самым креслом, где стоял сумрачный Снейк в ожидании своего вердикта. Опалённый, прожжённый скомкавшийся в чёрные катышки ворс, тёмное тусклое пятно ковровой основы из джута. Слишком широкой, чтобы быть неловкой случайностью. Слишком явно доказывавшей момент его нежелания бытия. Оцелот ужасающе медленно поднял глаза от пятна, и Снейк почувствовал лёгкую дрожь, перекрестившись с его жёстким, прямым, буквально жалящим взглядом. В горле сжался гадкий сухой комок, и ему почему-то стало почти стыдно за едва не допущенный поджог, а строгая тонкая мужская фигура на миг показалась не менее строгой женской. Секунды текли между ними, таяли в небытии. Снейк плавно, аккуратно, неслышно сглотнул под чужим тяжёлым, почти физически чувствуемым вниманием, но не дрогнул, не моргнул, выдерживая это давление. По губам Оцелота протянулась какая-то кривая, ломаная улыбка — но Снейк не сдвинулся, и ледяной яростный взгляд смягчился, перестал пронизывать насквозь. — Да, абсолютно точно в Китае, — словно в противоположность устроенной проверке, голос его был тих, мелодичен, практически нежен. — Она была в твёрдой уверенности, что у неё всё получилось, и даже подарила тебе однократную прощальную запись с объяснениями. Показательно оставила след на память, — он кивнул на фото, — и лишила любой возможности выйти на связь в этой глуши, явно демонстрируя твою уязвимость. Но всё же это тебя так расстроило… — в его тоне скользнула досада, даже печаль. Он аккуратно провёл полукруг по горлышку пустой бутылки рома, будто подбирая бусины нужных слов в один важный вопрос. — Неужели ты поверил в её чувства? — осторожно спросил он. Снейк посмотрел на него тяжело и слепо — так, что Оцелот почти перестал дышать, замер, как кот с занесённой лапой для следующего шага к добыче. Да. Да, он поверил в чужие лживые слова, поверил в несуществующие чувства. В свою значимость для кого-то ещё. Но страшнее было другое. Страшнее было, что Босс никого и ничто не предавала, и это стало причиной её смерти от его руки, а правда — правда легла петлёй вокруг его горла и должна была навсегда остаться похороненной. С ним или без него. Страшнее было, что он подвёл её, лишив жизни и упустив Наследие, упустив шанс изменить мир. Это был его провал. Снейк с силой зажмурился, вцепившись пальцами в ткань, поверженно опуская голову. — Она умерла зря, — едва слышно прохрипел он, но Оцелот сразу дёрнулся, в секунду, в какое-то мгновение ока оказываясь между креслами, буквально рядом с ним. Ладонь в алой перчатке тепло и тяжело легла пониже плеча, стиснула ткань тактического костюма на крепкой руке. Снейк чуть искривил губы в неродившейся улыбке: что ж, майор ГРУ был и вправду достаточно быстр, чтобы убить его, если б хотел. — Нет. Не зря, — его звонкий голос сейчас был мягок. — Она погибла не зря. Снейк нахмурился непонимающе, глянул на него снизу вверх. — Каждый из нас выполнил свою миссию, — вкрадчиво заметил Оцелот. — И твоё задание тоже успешно завершено. Плёнка с Наследием Философов в руках директора ЦРУ, — он наклонился к Снейку чуть ближе, и его голос стал тише, практически интимным шёпотом, — в отличие от полученной Китаем подделки. Снейк ощутил, как пол становится зыбким, он впился взглядом в голубые красивые глаза, будто подведённые тёмными ресницами, стремясь разобрать в них правду. Раскопать, наконец, истину в проклятом клубке интриг. — Но… как? — надтреснуто выдавил он. — Как так вышло? Оцелот довольно прищурился. — Что ж, наша решающая битва вышла весьма жаркой, не так ли? — его вторая рука слегка стукнула Снейка по груди — точно так же, как тогда в Союзе, над озером под крылом самолёта, и Снейк обомлел в полудогадке. — Я не просто так шёл за вами по пятам. И уж конечно, давно знал, что нельзя было доверять этой су… Еве. Ты только зря потерял за неё глаз, — он покачал головой, прицокнув с лёгким сожалением. — Да и в конце концов, кто-то же должен был успеть отменить приказ Босс о налёте и развернуть преследующие вас МиГи, верно? Генсек Хрущёв не дал бы отмашку, не получив прямое подтверждение её устранения — не от американцев, конечно, только от своего агента КГБ! А для этого моим заданием было лично убедиться, что ты убил её, — он стал в одно мгновение серьёзнее, собраннее, мрачнее, пальцы на бицепсе Снейка немного сжались, — или добить её за тебя. Устранить, не важно, каким методом, во что бы то ни стало. И в итоге, даже если бы ты не смог, не справился сам по какой-то причине, и её убила моя пуля — это всё равно стало бы твоей заслугой в глазах их всех. И ЦРУ, и КГБ, и ГРУ. Оцелот посмотрел на него чуть свысока, капнув секундной паузой, его светлые глаза сверкнули. — Я прикрыл тебя, Джон. И прикрою снова, если понадобится. Снейк стоял как оглушённый, впитывая его слова одно за другим. Какая-то его часть всё ещё не верила до конца, что такое мог провернуть вчерашний мальчишка — но этот оказался и в самом деле чертовски хорош. И он смог. Он спасал его, он помогал ему, проходя на грани эксцентризма и ребячества — Снейк вспомнил, как пару раз он ещё и отвлёк на себя Волгина. И он оказался настоящим связным, реальным АДАМом, в отличие от ЕВЫ. Он столько лгал, он лгал до последнего, и даже в своём имени не сказал полную правду — но только потому, что она была рядом! И он каждым своим словом казался врагом, тогда как Ева с каждым её словом выглядела как союзница… Снейк тяжело, прерывисто выдохнул. Что ж… Спасибо Оцелоту, Босс и в самом деле погибла не зря. Петля приотпустила его, дышать стало легче. Пусть так, чужими руками, но он выполнил то, что она от него хотела. Если она и вправду хотела, чтобы он, они все и дальше были пешками в бесконечной спирали войн и конфликтов. Он поморщился от такой мысли. Даже в этом незнании им, Снейком, снова сыграли. Они планировали его наградить, не так ли? Сделать из него новую легенду, вместо Босс, на замену Босс. Солгать всем и вся, что он, Снейк, оказался лучше неё. И всё это — без его на то желания и ведома, без его согласия. Так же скрытно, за его спиной, как случилось и с истинной миссией Босс, как и с её настоящей верностью Родине, о которой, кроме нескольких бонз из ЦРУ, знала только Ева. И, может быть, Адам? Если и в самом деле следил за ними, если видел, что умирающая Босс сама, своей рукой отдала ему плёнку. Что ж. Как и Ева, Оцелот просто выполнил свою работу: там, в Союзе, и здесь, в Америке. Но… Только благодаря ему Снейк перестал быть неизменной марионеткой, которой все управляют, которой если и приоткрывают правду, рассказывают что-то, то лишь частично, лишь после того, как используют, во имя своих или чужих целей, но уж никак не ради него. Только благодаря Оцелоту он видел чуть более цельную картину — хотя бы сейчас. И у этого признания, конечно же, была своя цена. За ним стояло — решение, ясная воля. — Выходит, ты сдал мне информацию, — Снейк нахмурился, покачал головой. — Раскрыл себя. Даже просто явившись сюда и не говоря ни слова, ты бы уже поставил всю свою конспирацию под угрозу. Но ты… рассказал мне это всё. Почему? Оцелот остро улыбнулся, и Снейк вдруг ясно почувствовал, что невесомо лежащие руки в алых кожаных перчатках — всё ещё на нём, всё ещё касаются его костюма, жгут своим присутствием прямо через него. — Потому что я хочу всегда быть за твоей спиной, — ладони Оцелота скользнули самую малость выше, едва заметно, он чуть наклонил голову, протягивая почти шёпотом, — Джо-он. Мне так понравилось это место — в тени, за тобой. Знаешь ли, куда больше, чем за пазухой у директора ЦРУ, после всей этой долгой игры. Ну и кроме того, — он поднял глаза, выгнув платиново-серые брови, как будто выуживая что-то из памяти, — я ведь прекрасно видел, как хорошо ты умеешь хранить секреты. Тогда, в пыточной, в тюрьме Грозного Града, — его голос внезапно просел, став отрывистым и серьёзным, — это было… восхитительно. Снейк сглотнул, чувствуя, как растекается от руки на плече и руки на груди отравляющее, ядовитое тепло, как оно затопляет, охватывает его, туманит ему мозги. Да, он вспомнил. Точно. Он же почувствовал себя после всех их встреч — как отравленным. Ему ведь нужен был укус — хотя бы ещё один ядовитый укус одной ловкой белокурой сволочи, чтобы выжить. Как он мог забыть… Он осторожно сделал шаг ближе, чуть коснулся узкой талии во мраке полы плаща — и к нему прижались в ответ, однозначно и явно. — Адам, — выдохнул Снейк, сжав тонкое гибкое тело с силой, позволяя себе накоротко прикрыть глаза, разрешая себе наконец поверить, — А-а-дам. Оцелот тихо рассмеялся, проведя по тёмно-коричневым перьям вечно лохматых волос, едва-едва коснулся тёмной короткой бороды. — Я пришёл к тебе, ты всё правильно понял, — чуть прижмурившись, протянул он. — Но, знаешь ли, я ещё надеюсь на хороший ужин после чертовски долгого полёта. Он ловко вывернулся из объятий — как и не бывал будто, а затем снял с пояса толстый кожаный мешок. — Ты, конечно, съел бы его сырым, не сомневаюсь, — он вытащил здоровую птичью тушку, подбитую прямо в глаз, и махнул ею в сторону Снейка. — К слову сказать, благодаря тебе я попробовал столько фауны из той аномалии в Союзе, хм… Весьма необычный опыт! Снейк усмехнулся этой подначке, припомнив, что Оцелот забрал себе все его запасы еды после пленения. Он и в самом деле вдруг понял, что просто адски голоден, — после всех возлияний и их последствий. В одно трудно уловимое движение он взял нежданного, но уже желанного гостя в полузахват, вырывая добычу из его руки. — Предпочитаю по возможности жареное. Так вкуснее. Оцелот накрыл руку, держащую его под горло, тронул по чужой коже пальцами. — О. С нашей самой первой встречи я ждал, что ты повторишь свой приём, Джон. Снейк улыбнулся шире, чувствуя, как же легче стало жить, как же легче стало дышать рядом с этим невозможным, неописуемо притягательным человеком. За его гибкой фигурой, острым взглядом и каверзной улыбкой тьма вокруг как сжималась, отступала, давала о себе забыть. Он провёл рукой вниз, по прохладной груди под тонкой рубашкой, остановившись там, где мерно билось сердце, — и Оцелот вздрогнул. — Джек, — коротко и хрипло поправил Снейк в чуть покрасневшее ухо. Ему нравилось играть с Адамом в ложь — но тем приятнее было сказать ему правду. Он спрятал улыбку в кроваво-алый тонкий платок под наигранно-возмущённое фырканье Оцелота. Они оба заслужили эту маленькую откровенность.

***

Горячий горьковатый кофе из найденных в маленькой кухоньке запасов был значительно лучше на вкус, чем в кафе аэропорта, пусть всё ещё не сравним с хорошим крепким чёрным чаем. Расположившись прямо на огромном ковре у кресла и отпивая короткими глотками, Адам наблюдал за тем, как Снейк расправляется с остатками утки с консервированной кукурузой на большом блюде между ними. В этом было что-то дикое, звериное — но вместе с тем естественное и почти контролируемое. Страшный, ужасающе эффективный охотник, Адам сам это видел. Как Снейк крался, сливаясь хоть с травой, хоть с горой, как легко с головы до ног макался в грязь, мгновенно становясь абсолютно неотличимым от окружения, как убивал с одного точного удара. Сам Адам предпочитал другие методы: ловкость и высоту, но подобное зрелище: идеального хищника в его естественной среде — не оценить не мог. Это притягивало его, почти так же, как воля и ум Снейка, как его способность найти выход, преодолеть всё, победить всех. Задержав чашку у губ, проведя тёплым фарфором по коже, он смотрел, как Снейк вгрызается крепкими зубами в жёсткое утиное мясо, как отрывает от кости кусок за куском, быстро жуёт и слизывает остатки с пальцев, не давая упасть ни крошке, ни капле. Отблески каминного огня танцевали на нём, на лице и рукам, на голой груди и стропах вдоль неё, которые он оставил, скинув верхнюю часть костюма. Даже сейчас, после их долгой беседы и готовки ужина, Снейк, в ботинках, в камуфляжных штанах и стропах выглядел готовым сорваться на задание, в ночь и в глушь. Но вместе с этим яростным и методичным поглощением ужина, пока он с явным, почти физически чувствуемым удовольствием хрустел утиными хрящами, от него исходило какого-то особого рода доверие, на грани с интимом. Адам, не отрывая глаз от этого зрелища, медленно, долго глотнул из чашки и тут же тихо зашипел, когда терпкий кофе обжёг ему язык. Снейк враз поднял на него взгляд, задрал брови и почему-то криво улыбнулся. Он повертел утиную ножку в пальцах и отщипнул крупный кусок с ещё целой стороны, протягивая ему. Оцелот перехватил его руку, вслепую отставляя кофе на ковёр, потянулся к ней лицом. Он осторожно взял мясо зубами и прикусил походя широкие крепкие пальца, глядя Снейку в глаза. Едва прожевав и быстро сглотнув, он вернулся к пальцам. Всё ещё держа его за запястье, Адам снова взял их в рот, обводя языком, слизывая с кончиков солоноватый мясной жир. Со среднего и указательного он спустился к большому, шероховато ткнулся между ними, провёл острой кромкой зубов по суставу, насадился чуть ниже. — Ну, ну, погоди, — низко отозвался Снейк, аккуратно выуживая кисть из цепкой хватки, и заметил со значением: — Мы ещё едим. Лицо Адама стало ангельски невинным, он сел прямо, уперевшись спиной в основание кресла и взяв чашку с кофе обеими руками, будто ничего и не было. Он посмотрел сквозь лепестки огня, реющие над горкой поленьев, и задумчиво отпил под тихий хруст справа от себя. Время разлилось между ними, вокруг них лужицей неверного, мерцающего света. Его было так много сейчас и так мало в грядущем. — Твоё награждение в Белом доме состоится послезавтра в полдень. Билеты в ночь я уже взял. Будут все важные шишки, — усмехнулся он и глянул на замершего с кислым лицом Снейка, — пресса, корреспонденты всех и вся, команда майора Зеро… Но меня ты, понятно, не видел, — он развёл руками, — просто посыльный Зеро припозднился с отлётом. Ну и конечно, Зеро велел передать, что никаких вопросов быть не должно. Ни у тебя, ни к тебе. Снейк мрачно хмыкнул, откладывая кость и вытирая руки салфеткой. — Кто бы сомневался, — тихо рыкнул он, потом коротко выдохнул, словно споткнувшись о какую-то мысль, и посмотрел на Оцелота искоса. — Он что-то знает? Зеро? Адам прищурился, постукивая пальцем по тёплому фарфору и сопоставляя факты. — Абсолютно точно не всё. Я держал контакт с ЦРУ параллельно, минуя его, с выходом прямо на директора. Но полагаю, Зеро попытается вычислить и выйти на меня лично. Думаю, есть вероятность, что его тоже наградят, — и он постарается этим воспользоваться. Расширить, так сказать, контакты. Он обернулся к Снейку и мило улыбнулся, допивая подостывший кофе. — Но сейчас для всех, кроме директора ЦРУ, я в Союзе. А для директора ЦРУ — как раз на пути в Союз. Снейк усмехнулся, отставляя блюдо на стол. Потом придвинулся к Оцелоту поближе. — Ловко. Пропасть в никуда на целых двое суток. А в СССР тебя не хватятся? Адам потянулся к столу за спиной у Снейка, поставил чашку, полуобняв его рукой. Да так и остался, практически уложив голову на его обнажённое плечо. — О, ну что ты. Места под Грозным Градом глухие, ты сам видел. Дел много: все следы проверить и замести для гражданских. После всей твоей миссии не то что на несколько суток — на пару недель работы хватит, — проурчал он, положив голову на плечо к Снейку. Его пальцы прошлись от шеи к разлёту ключиц, процарапали лёгкий след по изгибам грудных мышц — направо, налево. — Здесь, конечно же, тоже задерживаться не стоит. Мало ли, кому вдруг понадобится корпоративный домик, даже в этой глуши. Но пара дней после Лэнгли, — пальцы чиркнули ниже, по волнам мышц пресса, — у нас могут быть. Если захочешь… — они вкрадчиво остановились у самой кромки нижнего стропового ремня, давление почти исчезло. Адам, вместе с тем, смотрел на него прямо, в упор, и Снейк чуть наклонил голову, скосив на него глаз. Пауза протянулась, просела между ними, и он перехватил медленно ускользающую от своего живота кисть, вернул на место, вжал крепко. — Посмотрим. Оцелот согласно прищурился. Он подался чуть вперёд, втягивая у шеи яркий, насыщенный, так давно манивший его запах, впитывая его, наслаждаясь и запоминая. Крепкая ладонь легла на его плечо, прошлась по рукаву рубашки. Снейк приподнял немного его лицо второй рукой, находя губы, и Адам тихо застонал в ожидании, в преддверии — чтобы самому же влажно и жадно зацеловать, стоило только Снейку едва примкнуть к нему ртом. Он приподнялся на колени, гладя по груди, стягивая стропы, изгибаясь и никак не давая прервать хоть на секунду сплетение языков, столкновение губ. Боже, как долго, как давно он этого ждал, как много об этом думал, как страстно этого желал! Нескольких успешных тайных опытов с сослуживцами и подчинёнными и двух провальных попыток Адаму давно с лихвой хватило, чтобы понять: в его глазах женщины никогда не смогут сравниться красотой и притягательностью с мужчинами. Самой близкой к его понятию прекрасного он мог бы назвать только одну из встреченных женщин — Босс. Но Снейк — ох, нет, Джек… Он был другой, он отличался от всех. С ним Адам чувствовал одновременно родство, схожесть натуры и какой-то ужасающий, сводящий с ума голод. И сейчас, здесь, в его объятьях, Адам горел и таял, втираясь, вжимаясь оголённым в неизвестный момент торсом — в него. Он никак не мог оторвать губы от загорелой, покрытой свежими шрамами кожи. — Мне кажется, или ты пытаешься откусить мне голову, — хрипло пошутил Джек, потирая пламенеющее кольцо засосов у самого основания шеи — так, чтобы всё легко скрыла рубашка. — Пока нет, — проурчал Адам, заведя руки ему за спину. — Но идея заманчивая, — он влажно и нежно провёл языком по своим же следам, а потом легонько подул, заставив Джека крупно вздрогнуть от контраста. Тот тихо ухнул, стиснул пальцы на маленькой крепкой заднице, очерченной впритык натянувшимися брюками. Его острые зубы аккуратно, но чувствуемо сжали мышцу у шеи Адама, пока он вслепую вытащил хвост ремня из шлёвок, расстегнул пряжку. Прикусив губу, сглотнув острый горячий выдох, Адам потёрся заметно выпирающим стояком о его пах — а потом вжал пальцы, острые кромки ногтей ему в лопатки. Он провёл на пробу вниз, медленно процарапывая кожу — совсем легко, не до крови. Пока что. Джек запрокинул голову, коротко и низко простонав, поперхнулся этим стоном, сам не ожидая от себя такой реакции. — М-м, какая прелесть, — глаза Адама сверкнули, и он не преминул воспользоваться снова этим сокровенным знанием, царапая по всей длине могучей крепкой спины, вдоль позвоночника, и возвращаясь к плечам. Едва переведя дыхание, Джек посмотрел на него буквально бешено, потемневшим взглядом. Адам замер над ним заворожённо, с кривой широкой усмешкой, — и уже через секунду охнул, оказавшись в воздухе, у Снейка на руках, вцепляясь в его плечи и бёдра. Его донесли до дивана, спустили вниз, и он потянулся во всю длину, единым слитным движением стаскивая ботинки, стягивая с себя столь любезно расстёгнутые брюки и бельё. Тонкие пальцы скользнули в карман, выуживая круглую жестяную баночку с отпечатанной норкой на крышке, сунули Джеку в ладонь. — Мхм, — тот повертел баночку, посмотрел на Адама в лёгком замешательстве. — Я, хм. В общем, не был с мужчинами. Ну, так, чтоб внутрь, — он кивнул на крем. — И вообще, думал, руками будем. Адам посмотрел на него, прищурившись, и легко выгнулся на диване дугой, опираясь на предплечья и стопы. Его длинный слегка изогнутый член качнулся, почти коснувшись бледного живота и вынудив Джека сглотнуть и слегка потемнеть щеками от такого зрелища. Тот потянулся рукой, провёл осторожно пальцами по белой коже с редкими родинками. Адам подался чуть выше на это движение, подставляясь под гладящую руку, буквально потираясь о неё. — Это не так сложно, как кажется, — промурлыкал он и чуть дёрнул плечом. — Не волнуйся, я был. Пару раз, но тем не менее. Снейк прижал ладонь сильнее, проходясь крепче по тонкой талии и рисунку мышц, по длинному бедру. — Ты уверен? — низко спросил он, свёл брови, глянув на узкий таз. — Тебе же будет больно. Оцелот опасно улыбнулся, плавно опуская бёдра обратно на диван и вытягиваясь к Снейку на руках. — О, не думаю. Но даже если мне станет слишком больно, ты это почувствуешь, — он намекающе мазнул ногтями повыше кисти, держащей плоскую баночку, вверх по чувствительной коже запястья, — можешь не сомневаться. Джек усмехнулся кривовато, жарко. — Договорились. Он разделся в считанные пару секунд — быстрее любого армейского норматива, подметил Оцелот, оглядывая сквозь ресницы восхитительное крепкое тело Джека. Он провёл по разлапистым звёздам затянувшихся ожогов после пыток Волгина, по рубцам и поджившим порезам на торсе и бёдрах. Ему хотелось касаться ещё и ещё, больше, но Джек увернулся, уперевшись коленом в диван, и одним размашистым движением растёр по члену жирный крем. А затем придвинулся ближе, всё ещё с некоторым сомнением в глазах, несмотря на тяжёло покачивающийся стояк. — Иди ко мне, — Адам закинул одну ногу на плечо к Джеку, вторую завёл ему под колени, чуть подталкивая. — Давай. Ну же, Дже-ек. Снейк сглотнул, потянувшись рукой в креме к маленькой крепкой заднице, потёр от мошонки вниз, приостановившись у входа, мазнув по кругу. Адам, кусая губу, перехватил его запястье — и вставил пальцы в себя сам, коротко и хрипло ахнув. Он поймал тяжёлый, приказывающий, потемневший взгляд Снейка, захлебнулся на вдохе, и мигом отпустил его руку, раскрыв бёдра немного шире. Ясно и откровенно отдаваясь на его волю. Пальцы втёрлись в него глубже, разошлись внутри, проталкиваясь до основания. Адам тихо и быстро дышал через приоткрытые губы, чувствуя, как растекается по коже лица и шеи алое тепло от тягучего ожидания. Он облизнулся и жадно сглотнул, когда Джек вынул пальцы и прихватил его за бедро, прицеливаясь. Он застонал долго и тихо, почувствовав, наконец, втискивающуюся крупную головку, каменный ствол внутри. — Дже-е-е-к, г-спди, да-а! Джек усмехнулся, припадая на одну руку, придерживая лежащее у него на груди бедро, вталкиваясь, переходя на медленный плавный ритм. Время растаяло вокруг них, растеклось густой золотой волной, окутывая тяжёлыми волнами. Адам стонал коротко, никак не в силах набрать полную грудь воздуха, и от этого горло обжигало, обдирало каждым вздохом. Он плавился, он горел, он метался и выгибался дугой — пока Джек не прижал его под бёдра стальной хваткой, укладывая на спину и усиливая напор. Адам издал протяжный тонкий звук, подхватывая себя под колено, вжимая его в плечо. Его непрекращающийся стон казался криком, плачем — вытягиваясь в длинное гортанное «ма-а-о». Его вздёрнуло вверх, и он кончил, жадно втираясь всем собой в раскалённое тело, разливая между ними сперму, яростно вцепившись ему в плечи. — Хм-ф-ф, — Джек вбился с силой несколько последних раз, содрогнулся всем корпусом, изливаясь. — А-адам, мо-ой Адам. Сипло дыша, он упёрся лбом Оцелоту в плечо, коротко и ласково тронул губами где пришлось. Тот обвил Джека руками и ногами, скрестив лодыжки и легонько гладя по свежим царапинам на спине. — Боже. Как же с тобой хорошо, — пробормотал Адам, потираясь о его висок щекой. Он сглотнул, пытаясь унять сорванное дыхание, устроился чуть удобнее. — Тц. Надо было всё же попробовать тогда, пока ты висел в камере, — протянул он с ноткой сожаления. Снейк оторвался от его плеча и серьёзно посмотрел ему в лицо. — Тогда бы ничего не вышло. Ты был врагом, — он чуть улыбнулся, — хотя и чертовски странным. Адам повёл бровью и аккуратно стянул с его повреждённого глаза патч. Джек нахмурился, но позволил, не стал останавливать. — Может быть, — Адам осторожно провёл подушечкой пальца по красному ожогу на сомкнутых веках, оставшемуся от пороховых газов его собственной револьверной пули. — Но попробовать стоило. Он потянулся, смыкая его губы со своими, целуя неторопливо, с ленцой, мягко лаская языком. Джек отозвался крепко и коротко — и вдруг разорвал поцелуй, усаживаясь на колени. Прищурившись и следя за реакцией, он помял мышцы груди, стиснул пальцами соски, вынудив Оцелота распахнуть глаза и охнуть. — Ну как, — хрипло поинтересовался Джек, придерживая самые кончики — на проверку, от которой того встряхнуло, — помяукаешь мне ещё? — он ухмыльнулся и поднажал чуть больше. Всего богатейшего словарного запаса, стратегического ума и острого ядовитого языка хитрого шпиона трёх враждующих разведок хватило в этот момент только на одно. На долгий протяжный стон.

***

Вокруг было темно. Алые чуть светящиеся лепестки кружились, летали вокруг него. Единственный оставшийся глаз слезился, никак не давая хорошенько прицелиться, но он всё равно пытался поймать хоть один лепесток. Они как будто издевались над ним, то приближаясь, то удаляясь, медленно танцуя вниз — и мгновенно отскакивая, стоило ему только протянуть пальцы. Сражаясь с мутной пеленой, он вертелся вправо и влево, стараясь их обогнать. Но ни один из них не коснулся его ладони. И тогда он замер, сдерживая дыхание, медленно протянул руку вперёд. Хороший охотник должен уметь ждать, уметь превратиться в землю, в камень, в дерево, пока жертва не купится, не забудет о его существовании — и не сядет доверчиво сама на протянутую руку. Лепестки всё равно не верили, испуганно отлетая от протянутой ладони, старались обогнуть её побыстрее, нырнуть вниз. Но вот один всё же скользнул по пальцу — и не слетел, задержался, подрагивая на краю. Вот другой прошёлся по краю — и скатился в центр. Вот третий примкнул к нему. Не дыша, он осторожно, по доле дюйма, приблизил к себе кисть, стараясь их рассмотреть. На его ладони расплывались густые тёмные капли крови. Они больше не летали. Они тяжело и медленно падали перед ним, к нему в ладонь, всё новые и новые, сливаясь друг с другом, растекаясь плотной, вязкой лужей по пальцам, к запястью, — и он встряхнул руку обескураженно, с безотчётным нежеланием этой крови. «Такова цена, Джек». — Нет… Густая алая масса не отставала, почти не стряхивалась. Он яростно попытался смахнуть её второй ладонью — но её стало только больше, она облепила ему все руки, стекая всё ниже, по предплечьям, к локтям. — Нет! — он не хотел, не хотел этого. «Такова цена, Джек, смирись!» Он помотал головой, чувствуя, как течёт горячее по щекам, всё пытался как-то содрать с кожи вязкий кровавый слой, отчаянно вытирая ладони. Где-то в темноте обозначился световой полосой горизонт. Белая зарница пожелтела, потеплела, налилась, расползаясь по небу. Яркий алый диск показал свой край, восходя выше, выше, разгораясь во тьме полукругом. Это дало короткую надежду на избавление, и он застыл в ожидании, стараясь не думать о руках. Но алое солнце, поднимаясь из-за черты, не кончалось. Его полукруглая кромка ползла всё выше, но солнце никак не покидало горизонт, вытягиваясь вверх и вверх… «Смирись, иначе будет хуже!» Он неверяще смотрел вперёд, на восход. Вместо солнца на горизонте вставал световой огненный гриб. Он закрыл лицо окровавленными руками. Горячая вязкая масса липла к бровям, к векам, к щекам, мешаясь с солёным из глаз. — Нет… — Тшшш. Тихо. Тихо. Я тут. Его вдруг выхватили из кошмара чужие крепкие руки, и гриб померк, пропал. Снейк очнулся, слепо смотря вперёд, сводя реальность и мысли. Посмотрел на свои руки. В небольшой спальной комнате на втором этаже чуть виднелся квадрат окна, но этого было достаточно, чтобы разглядеть светлую чистую кожу. Не кровь. Он сморгнул, протёр слипшиеся от слёз ресницы. И вздрогнул, ощутив движение на груди, жёстко перехватил чужую кисть. — Оцелот… — в выдавленном слове скрипнула радость, он втиснул в себя эту руку. В ответ по его щеке жёстким и пушистым прошлась чужая макушка, его прижали крепче. — Что бы там ни было, — раздался возле уха мягкий шёпот, — это не так. Это была неправда. Снейк тяжело, рвано вздохнул. А потом резко развернулся вокруг своей оси, обнял со всей силы тонкое жёсткое тело, вкапываясь в него, пряча в плоскую грудь Адама лицо. Тот сверху чуть задушенно хмыкнул, но не стал ничего говорить. Только погладил по лохматым тёмным волосам, по шее и самим же собой расцарапанным вчера плечам. Снейк молчал, вдыхая, отсчитывая и выдыхая, успокаиваясь под лёгкий и быстрый стук чужого сердца. Потом нахмурился, приподнимая голову, посмотрев Оцелоту в лицо. — Адам. — М-м? Он посмотрел по очереди в светло-голубые глаза, как будто чуть светящиеся в темноте. Немного, самую малость. — Где ты родился? — хрипло спросил Снейк. — Ведь не в Союзе, верно? Тот покачал головой. — Нет. На побережье Нормандии, прямо в день высадки союзных войск. Шестого июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года, — задумчиво проговорил он. — Меня обнаружила спрятанным в каком-то сарае американская разведка, передала в штаб, там заметил и забрал кто-то из русских. Родители остались неизвестны. Хотя в детстве мне рассказывали, что они героически погибли, унеся с собой в могилу десятки фрицев. Снейк молча слушал. Перед его глазами стоял ужасный извилистый шрам, от груди вниз, по животу. Шрам Босс. — А потом? Кто-нибудь что-то говорил? — он сглотнул ком, не до конца веря. Оцелот пожал плечом, искоса наблюдая за ним. — Потом придумали мне фамилию и отчество, отдали в специнтернат под контролем ГРУ. В шестнадцать — первая миссия и первое звание. Три года назад меня забрал к себе Волгин, под личный контроль, узнав о моих, м-м, талантах, — Адам усмехнулся. — Хотя ему они показались недостаточными, он твердил мне развивать не только обоняние и слух. Как-то раз он намекнул, что я должен превзойти своих мать и отца, стать более легендарным, чем они. «Сделать чуть больше, чем оставить шрам в чужой жизни», — передразнил он и разочарованно вздохнул. — Но при этом на корню отрицал, что хоть что-то о них знает. Никак не удавалось подловить его на лжи. Снейк задержал дыхание. Всё сходилось. — Это была Босс. И Скорбь, — выдавил он. Оцелот окостенел в его руках. И медленно повернул голову. — …Что? — слово, казалось, упало между ними по буквам. — У «Кобр» была миссия тогда, параллельно операции «Нептун» на побережье Нормандии. Она рассказала перед смертью, что родила сына, но его отняли «Философы». Остался только длинный шрам. — Моя мать, — скрипяще выдавил Оцелот, чуть качнувшись в объятьях Снейка. — Моя мать… была рядом. Она, — его голос сорвался, — даже не знала обо мне. О моём задании. Я должен был убить её после тебя или посмотреть в её мёртвое лицо, — с его губ падали страшные слова, одно за другим, его тряхнуло снова и снова. Снейк поглядел в его широко распахнутые, темнеющие глаза, смотрящие куда-то сквозь него, поморщился, почувствовав пальцы, больно вцепившиеся острыми ногтями в спину. — Хррм-пф, — он дёрнул лопатками, и Оцелот не сразу сфокусировался на нём — но его ужасающий взгляд смягчился, стал чуть светлее. — О. Хм, извини. Но ведь получается, — тихо, зло прошипел он, — зато этот сукин сын всё знал… Снейк кивнул, наблюдая за ним. Волгин, похоже, и вправду знал — и насмехался над ними, над разворачивающейся перед его глазами столь многослойной драмой. — Ах, как же жаль, что я тогда за вами не успел, — медово проговорил Адам, его зубы скрипнули. — Пришлось ехать в обход после вашего взрыва и пропустить чудесное зрелище, как ты его убивал! Я бы так много дал, чтобы полюбоваться. Снейк хмыкнул и погладил его по густым платиново-серебристым волосам, притянул к себе. Оцелот посмотрел на него, прищурившись, но потом поддался, склонил голову, выдыхая. — Но ты же видел труп? — Нет, — разочарованно отозвался Адам. — Там вызвали спецвертолёт, увезли куда-то на север, в закрытую зону. Вроде бы, под Красноярск. Может быть, стоит поискать, — задумчиво пробормотал он. Снейк тяжело и длинно вздохнул. — Её это не вернёт, — он помолчал и тяжело, по слову буквально добавил: — Выходит, мы оба её потеряли. И я в этом… — Нет! — Адам приподнялся, посмотрел на него яростно, положил руку ему на грудь. — Ты — не виноват! Они, но не ты. Даже не смей так думать! Они, и только они лишили тебя наставницы, а меня — матери!!! Центральное Разведывательное Управление США, — Адам смотрел ему в лицо, болезненно и близко, и Джек сжал его руку на своей груди, сгрёб тонкие сильные пальцы. — Ты был всего лишь оружием в их руках. Очень удобно свалить всю вину на бездушный пистолет или дурную пулю, а никак не на руку, на самом деле спустившую курок, не правда ли? — жёстко усмехнулся он. Снейк, лёжа на спине, смотрел на него, пламенеющего под лучами солнца, восходящего за окном. Он не шевелился, впитывая чужие чувства, распахнув глаз и тихо дыша. Вчера, перейдя острую грань недоверия и близости, они разделили на двоих тепло и удовольствие — столько раз, что он потерял счёт после дивана где-то в душевой. Двадцать минут назад Оцелот выдернул его из липкого кровавого кошмара, унял слепящий, удушающий страх. Сейчас, с его открывшейся связью с Босс, разделил с ним боль, ярость и гнев — отдав часть своих, увидев часть его. — Я хочу уйти, — хмуро и решительно прогудел Снейк. — Навсегда. Пусть катятся в ад. Все они. Оцелот чуть наклонил голову, по его лицу скользнула на одну сторону злая улыбка. — Мы уйдём, — пообещал он. — Вот только поможем им добраться до ада с огоньком и — сразу уйдём. Мы станем свободными. Я тебе обещаю. Он наклонился и кратко, но ясно, весомо коснулся губ Джека, подтверждая свои слова. А затем положил ладонь на щёку, и Джек прижал её своей рукой, прикрывая согласно глаз и улыбаясь в ответ. Он чувствовал, как ему за всё это время, за все эти долгие беспросветные часы, наконец-то ничто не давит на грудь так, что нельзя дышать. Или можно, но лишь мелкими глоточками, украдкой. Он был не один, больше не один. Их стало двое. Бездна медленно, едва-едва затягивалась у него под ногами кривыми горбатыми шрамами. Её жадное чёрное нутро всё ещё алкало его, звало, пыталось втянуть. Но ему не стало до этого дела. Он не обращал внимание, подняв взгляд, смотря перед собой. У него теперь была не надежда — а цель. У него был Оцелот, его тропический кот. Его Адам, разделивший с ним душу. У него был новый путь.