Machine Infernale

Когда Солнце в зените — тень исчезает.

Но перед восходом и на закате она поглощает всё.

      Тишина в императорском дворце Города Золотых Башен тяжелая и подавляющая, как гранитная плита на теле смертника. Во многом благодаря назойливым пиявкам-аристократам, что решили переждать бурю, заперевшись в своих спальнях. Будто сон защитит их жалкие души от Предназначения.       Идиоты.       Эмгыр иллюзий не питал — если беспощадный механизм Судьбы решит перемолоть его кости, спасения не найдется ни в чём. И пусть. Смерть он встретит, как подобает правителю, лицом к лицу. Без страха, без сомнений и жалких сожалений.        Хотя до этого не дойдёт, конечно же.       У Судьбы другие планы на него, и пока он блестяще не исполнит свою роль в этой кровавой трагедии, сам Хлад не посмеет его коснуться.       Вот только есть ли в этом замысле загонная охота? Сколько времени осталось в запасе? Сколько терпения у Судьбы?       Его собственное — на исходе.       Тяжёлый взгляд опустился на массивный дубовый стол, освещенный лишь неровным светом нескольких догорающих свечей. Донесения от Ваттье де Ридо. Сводки военной разведки. Шифровки от Стефана Скеллена. Ищейки взяли след, но возня Филина начинала вызывать глухое раздражение. Слишком много амбиций и скрытых мотивов для человека, чья единственная задача — найти и доставить дочь. Настоящую дочь.              Следующий вдох дался с неожиданным, пугающим трудом. Воздух в кабинете внезапно стал густым, осел в лёгких тяжестью, а грудь сдавило невидимым стальным обручем. Эмгыр нахмурился, анализируя это странное, необъяснимое удушье, и перевёл взгляд на единственный источник тепла.       Свечи дрожали и безжалостно коптили. Где-то среди мрачных мыслей затерялось решение высечь слуг за небрежность и скупость на воске, но предварительно заставить их держать в руках эти жалкие огрызки, пока фитиль полностью не сгорит.       — Идиоты, — сорвался с губ тихий, но резкий шепот, лезвием разрезающий ночную тишину. — Я окружен непроходимыми идиотами, которые мнят себя вершителями судеб.       Резко поднявшись и отбросив в сторону исписанный лист, Эмгыр подошел к узкому стрельчатому окну, намереваясь впустить желанную ночную прохладу, чтобы выровнять сбившееся дыхание. Но не стал даже касаться задвижки.       Пронзительный, почти сверхъестественный холод ощущался даже сквозь тяжёлые бархатные портьеры и толстые каменные стены дворца. Ночь Осеннего равноденствия дышала ледяным мраком. А звёзды казались неестественно острыми, словно наблюдали за ним, выжидая.       Где-то там, на Севере, сейчас вершилась история. Легионы маршировали по пеплу, форсировали реки и стирали с лица земли непокорные королевства. Но истинная война шла не за территории. Она шла за будущее мира. За спасение от Белого Хлада.       Император потянулся к тяжелому хрустальному кубку с туссентским вином, но пальцы внезапно отозвались мелкой предательской дрожью. Он не стал пить. Лишь крепко, до побеления костяшек, сжал хрусталь, заставляя руку повиноваться, и задумчиво повернул кубок, наблюдая, как темно-рубиновая жидкость ловит тусклые блики огня.       Роль мессии требовала непомерных жертв, и принесено их было достаточно. Пережитые унижения, прах Фергуса под ногами, принесённая в жертву Паветта... Он готов бросить в топку войны сотни тысяч жизней ради достижения цели. И не отступит даже перед тем, что предначертано сделать с собственной дочерью.       Это не жестокость, как считали жалкие моралисты Севера. Это холодный прагматизм и историческая неизбежность.       Внутри нарастало странное, тягучее чувство необъяснимой тревоги, совершенно не свойственное его расчётливому разуму. Ночь Велена всегда была полна призраков прошлого, а грань между мирами истончалась, но он давно научился заставлять своих демонов стоять на коленях в молчании.       Только Империю и Судьбу остановить не мог. Никаких сил никогда не будет достаточно. Во всяком случае, пока не он завершит начатое.       Эмгыр поднёс кубок ко рту, решив, что крепкое вино поможет прогнать навязчивое напряжение этой проклятой ночи, и сделал размеренный глоток.       Вместо терпкого, согревающего букета выдержанного туссентского вина язык внезапно обжёг густой, приторно-солоноватый вкус железа.        Он не выплюнул содержимое, как сделал бы любой слабый глупец, поддавшийся животной панике. Медленно, сцепив челюсти, проглотил и с глухим стуком опустил кубок на дубовую столешницу. В тусклом, дрожащем свете догорающих свечей темно-рубиновая влага на стенках хрусталя больше не притворялась вином. Она оставила после себя густые, непрозрачные потеки.       С непроницаемым лицом Эмгыр уверенно потянулся к тяжелому графину и наклонил его узкое горлышко над пустым серебряным подносом. Густая, багровая струя с тихим плеском разбилась о полированный металл, расползаясь тёмной лужей. Тяжёлый, тошнотворный запах свежей плоти и меди мгновенно заполнил весь кабинет, безжалостно смешавшись с ароматом воска и сухих пергаментов.       Кровь.       Эмгыр даже бровью не повёл. Холодный разум уже вычислял, кто посмел вторгнуться в его святая святых со своим жалким фарсом.       Покушение? Нелепо. Убийцы используют яды — безвкусные и незаметные, а не устраивают дешевые театральные фокусы во дворце.       Ваттье лишится головы первым, если выяснится, что кто-то пронес эту мерзость в личный кабинет Императора. Но внутренний голос подсказывал, что стража за дверями ничего не видела и не слышала.              Магия?       Иллюзия?       Что ж… Эта безумная ночь — хороший момент, чтобы без страха подобраться к Белому Пламени поближе.       Эмгыр медленно вытер испачканные губы тыльной стороной ладони, глядя на оставшийся красный след на коже.       — Скверный трюк, — произнёс он в давящую пустоту кабинета, и голос его прозвучал ледяным металлом, не дрогнув ни на мгновение. — Если это чьё-то предупреждение, то оно опоздало на пятнадцать лет. Я уже пролил реки крови и пролью еще больше, если потребуется.       Кровавая лужа на серебряном подносе была только подтверждением этому. С презрением переведя взгляд вглубь помещения, Император наконец-то заметил немыслимую деталь. Тяжелые дубовые створки, которые всегда незыблемо охранялись лучшими алебардистами бригады «Импера», были распахнуты настежь.       В коридоре не было ни гвардейцев в чёрных доспехах, ни дежурного камергера. Лишь плотный, неестественный мрак, на фоне которого отчетливо выделялась фигура. Высокий силуэт мужчины, чьё лицо полностью было скрыто гладкой, белоснежной маской. Ни единой эмоции на ней, ни единого изъяна в его образе — только пугающая, издевательская пустота.       Незнакомец медленно склонил голову набок. В этом выверенном жесте не было уважения, не было и открытой угрозы — лишь холодное, почти нечеловеческое созерцание. Затем фигура плавно развернулся и бесшумно растворилась во тьме дворцовой галереи, словно морок, порождённый безумием этой ночи.       Пальцы Эмгыра мгновенно стиснули рукоять кинжала из чёрной кости, скрытого на поясе. Никакого крика. Никакого зова стражи. Истерика — удел слабых монархов Севера, трясущихся за свои никчёмные жизни.       Если же кто-то смог без единого звука устранить элиту личной охраны Императора прямо за дверями его кабинета, крик не принесёт ничего, кроме унижения. Хладнокровный разум привычно работал с ледяной ясностью, отсекая любые ростки первобытного ужаса.       Магия.       Очевидно, что без пространственных заклинаний здесь не обошлось. Вильгефорц из Роггевеена? Очередные интриги чародеев? Или же Велен действительно разорвал ткань миров, впуская в замок то, с чем не справились бы обычные клинки?       Обойдя дубовый стол, Эмгыр направился к распахнутым дверям, ступая мягко и расчётливо. На пороге замер, вглядываясь в чернильную пустоту коридора. Воздух здесь пах иначе — в нём висел острый запах озона и промозглый холод, от которого невольно напрягались мышцы.       — Если ты пришел за моей жизнью, то выбрал слишком дешёвый спектакль, — ровный, властный голос бросил слова в обволакивающую пустоту. — Я не играю в прятки в собственном дворце.       Он уверенно перешагнул порог кабинета, погружаясь во мрак коридора. Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов, не привыкло отступать перед тенями, кем бы они ни были созданы.       Коридор перестал быть частью дворца. Строгая архитектура Города Золотых Башен искажалась, плавилась во мраке, словно воск под открытым пламенем. Тени на стенах, отбрасываемые невидимым источником света, вытягивались и изламывались, принимая очертания уродливых, гротескных химер.       Эмгыр шел вперёд, не ускоряя и не замедляя шага. Фантомные декорации и ужасы не удостоились даже мимолётного взгляда. Дешёвые чары и фокусы не способны сбить с толку великого Императора. Взгляд лишь прожигал неестественную фигуру перед собой, чьих шагов по белоснежному мрамору не было слышно.       Внезапно вязкую, неестественную тишину разорвал крик. Тонкий, надрывный вопль невыносимой боли, принадлежащий мальчишке.       Эмгыр замер лишь на долю секунды. Этот крик обжёг изнутри, заставляя старые, давно затянувшиеся шрамы заныть с новой силой. Голос был слишком хорошо знаком. Он помнил этот срывающийся от немыслимой муки звук.       Собственный крик.       Крик слабого ребёнка, которого ломали и уродовали магией на глазах у связанного отца, чтобы заставить Фергуса вар Эмрейса отречься от престола.       Фигура в белоснежной маске плавно повернула голову на этот звук, словно гончая, почуявшая запах свежей плоти, и свернула в боковую галерею.       Хватка на рукояти из чёрной кости стала такой крепкой, что костяшки побелели.       — Узурпатор гниет в безымянной могиле, а Браатенс давно обратился в прах, — процедил Император сквозь зубы, чувствуя, как в груди вместо животного страха разгорается ледяная, всепоглощающая ярость. — Тот, кто решил сыграть на моих воспоминаниях, будет молить о такой же смерти как о величайшем благе.       Он уверенно свернул в тот же коридор... Но безликого проводника там уже не оказалось. Тьма поглотила маску, не оставив ни малейшего намёка на её недавнее присутствие. Ничего, кроме густой, влажной дорожки крови, змеящейся по безупречному мраморному полу. След вёл прямо к высоким дверям тронного зала, откуда теперь доносились непрерывные, полные отчаяния вопли.              Разум Эмгыра не дал даже малейшей трещины, продолжая работать с абсолютной холодностью часового механизма. Тот мальчишка, что захлёбывался кровью и слезами много лет назад, умер. А на его костях было воздвигнуто Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов.       Шаг не замедлялся, подошвы сапог равнодушно втаптывали багровую влагу в мрамор. Раз уж этот морок, порождённый Веленом или чьим-то злым умыслом, желает аудиенции в тронном зале, он её непременно получит. Как последнее желание перед полным уничтожением.       Тяжёлые створки поддались с глухим, замогильным скрипом под резким толчком. Перед глазами предстал собственный тронный зал, сердце Империи, но величественное убранство было извращено мерзким колдовством.       Белоснежный камень залила кровь, тихим хлюпаньем отзываясь на каждый шаг. Вокруг — непроглядная, клубящаяся тьма, скрывающая в себе чьи-то тёмные силуэты. А в центре, у подножия императорского трона, разыгрывался гротескный, тошнотворный спектакль.       Узурпатор. Его лица не было видно за пульсирующим неестественным мраком, но узнать эту грузную, властную стать человека, посмевшего украсть чужую жизнь, не составило труда.       Рядом стоял обугленный скелет — памятник невыносимой агонии, каким-то чудом сохраняющий неестественно ровное положение на изуродованных огнем ногах. Почерневшие, испещрённые глубокими трещинами от чудовищного жара кости блестели от выступившего и тут же вскипевшего костного мозга, а на обнаженных, дымящихся ребрах всё ещё цеплялись за жизнь обугленные ошмётки плоти.       Чародей Браатенс. Узнать его тоже было легко: когда-то жалкая плоть этой крысы плавилась в огне прямо на глазах у Эмгыра, источая густой, тошнотворно-сладкий смрад палёного мяса.       На холодных ступенях лежало обезображенное до неузнаваемости тело отца. То, что когда-то было самым родным человеком, Узурпатор превратил в сплошную кровоточащую рану: кожа содрана большими, рваными лоскутами, обнажая влажные мышцы, а переломанные конечности неестественно выгнулись под немыслимыми углами, словно у выброшенной тряпичной куклы. На его мёртвое лицо кто-то в насмешку водрузил ту самую белоснежную маску, что служила проводником в этом кошмаре.       Но взгляд Эмгыра приковало другое. Мальчишка, извивающийся на полу в агонии и издающий те самые душераздирающие вопли, что преследовали ночами долгие годы. Кожа ребёнка на глазах покрывалась жёсткой щетиной, кости ломались и выкручивались — человек превращался в чудовище, Йожа из Эрленвальда.       «Отец, почему ты просто не отдашь им эту проклятую корону, чтобы они перестали делать мне больно?»       Что-то со скрежетом щёлкнуло в голове. Железная стена, воздвигаемая десятилетиями для образа непоколебимого мученика Империи, дала глубокую трещину.       Он помнил это.       Он действительно так думал.       Смотреть на собственную слабость, на величайшее унижение, бесцеремонно вытащенное из самых глубоких склепов памяти, было невыносимо — ледяная ярость уже выжигала внутренности кислотой.       Власть и Долг стоят выше боли и любви.       А этот слабый, эгоистичный кусок мяса, готовый предать всё ради спасения собственной шкуры, заслуженно сдох ещё давным-давно.       Из тьмы, чеканя шаг, вышел ещё один силуэт. В его руке — императорская корона Нильфгаарда, с которой густыми, тяжёлыми каплями стекала кровь Фергуса. Незнакомец молча протянул её вперед, к этой проклятой троице.       Жалкое животное бросилось к нему, скуля, ища спасения и защиты, но фигура лишь брезгливо и безжалостно отшвырнула уродца тяжёлым ударом сапога. Чудовище отлетело в сторону, корчась в крови.       Тень Узурпатора властно накрыла своей ладонью кисть незнакомца, сжимающую венец. Забрала окровавленную корону и водрузила её на свою голову. И в этот момент из тьмы послышались восторженные возгласы и хлопки.       «Император умер, да здравствует Император!»       Сотни безликих тел с белоснежными масками на лицах. Продажная аристократия. Точнее, уничтоженная и стёртая с лица земли и страниц истории. Кто-то с перерезанной шеей, кто-то держал свою голову с маской на лице в руках, кто-то без конечностей, как подобает гнилому червю.       Все, вместе с этими тремя — обугленный остов мага, безликая тень того, кто пытался уничтожить род Эмрейсов, и изуродованный труп отца в насмешливой белой маске — медленно и синхронно повернули головы к единственному живому человеку в этом зале.       Их пустые глазницы буравили его. Они ждали его страха. Ждали, что он сломается, упадет на колени и закричит.       Но перед ними стоял Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд. Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов. Всё, что могло бояться, ломаться и кричать, было выжжено в нём давным-давно.       Силуэт, принёсший корону, отвернулся от всех и направился к другой двери тронного зала.       Голос проводника зазвучал глухо, вибрируя под высокими сводами, словно судебный приговор:       — Империя принимает только кровь. Твоя была слишком жалкой. Её было мало.       Эмгыр сделал медленный, размеренный шаг вперёд. Звук крови под сапогами гулко разнёсся по залу, разрушая вязкую тишину их проклятого представления.       — Мало? — тон прозвучал как лязг обнажаемого меча. — Ты, жалкий фантом, смеешь говорить мне о крови?              Прямая, безупречная осанка, непоколебимая власть в каждом движении — император двинулся прямо за тенью.       — Я вырезал весь род Узурпатора до седьмого колена, сбрасывая их головы в сточные канавы. Я сжёг Браатенса заживо и развеял его прах по ветру, чтобы даже могильные черви не смогли им полакомиться. Я утопил весь Север в крови так, что реки изменили свой цвет, а матери до сих пор пугают моим именем своих выродков. Моя империя стоит на расколотых костях моих врагов, и фундамент этот крепок, как никогда.       Эмгыр прошёл мимо призрачного Узурпатора, даже не удостоив его взглядом, и смотрел лишь вслед удаляющейся тени.       Иллюзия пыталась уязвить прошлым, но, видимо, не знала: это лишь наковальня, на которой был выкован владыка Нильфгаарда.       — Если ты хотел сломить меня чувством вины или страхом, то ты глупец, прячущийся в тени, — бросил он в спину уходящему силуэту, продолжая идти за ним по пятам к противоположным дверям. — Я принесу в жертву кого угодно, даже собственную плоть и кровь, чтобы достичь своей цели. И я докажу это. Ничто не заставит меня свернуть с пути. Ни живые, ни давно сдохшие мертвецы.       — Хм... — тягучим рокотом отозвался Некто впереди.       Безупречный чёрный костюм, что будто подавлял и поглощал любой источник света. Гордая, величественная осанка правителя. Пугающая, ритмичная точность шагов. Властная линия плеч и темные волосы на затылке.       В каждом движении силуэта сквозило нечто пугающе знакомое, но вместе с тем абсолютно чужеродное, искаженное. Неправильное, от чего у любого другого помутился бы рассудок.       Но позади шел Император. Тот, кто смотрел в бездну каждую ночь, склоняясь над картами обречённого мира.       Низкий, вибрирующий гул проникал сквозь подошвы сапог и отдавался в самых костях. Словно глубоко под фундаментом Города Золотых Башен начало биться исполинское, древнее сердце. На мгновение прислушавшись к себе, Эмгыр отметил, что его собственный пульс оставался ровным и размеренным. Абсолютный контроль выковывался слишком долго, чтобы позволить театральным декорациям сбить дыхание. Это не сердцебиение заполняло коридор. Это лишь очередная иллюзия, пытающаяся раздавить своим масштабом.       — Узурпатор приводил механизм в движение, — слова фигуры впереди вырывались наружу неохотно, с тяжёлым, бархатистым хрустом трущихся шестерён. — Ты считаешь его всего лишь своей жертвой?       — Жертвой? — лицо скривилось в едва заметной, ледяной усмешке.       Шаг по-прежнему чеканился в такт этому подземному гулу, не позволяя расстоянию между ними увеличиться ни на дюйм.       — Жертвы — это удел алтарей и фанатиков. Узурпатор не был жертвой. Он был препятствием. Грязной, грубо вытесанной шестерёнкой, которая возомнила, что может управлять ходом империи и истории, — с абсолютным презрением произнёс Император. — Он пролил кровь Эмрейсов не ради высшей цели, а ради банальной, первобытной жадности. Он не приводил механизм в движение, он лишь засорял его.       Глаза цвета тёмного золота слегка сузились, наблюдая, как осязаемая тьма галереи покорно отступает перед аурой первобытной мощи силуэта.       — Истинный механизм истории приводится в движение не такими ничтожествами. Он движется волей тех, кто способен смотреть за горизонт. Теми, кто осознает неизбежность Белого Хлада и готов бросить в топку целые народы, чтобы выжечь эту угрозу. И если ты явился в мой дворец только для того, чтобы заставить меня сожалеть о каждой капле крови, которую я пролил, то ты напрасно тратишь моё время.       Некто впереди внезапно и резко остановился. Само пространство вокруг него словно сжалось, уплотнившись до предела. Повинуясь безотчетному порыву, правитель замер следом, не решаясь шагнуть в эту зону абсолютного искажения. Тишина повисла в воздухе колоссальной тяжестью.       — Хорошо, — не стал спорить силуэт.       Это единственное слово раскатилось по коридору с низким, утробным рыком, в котором закипал искренний, пугающий азарт.       Гул под ногами волнами поднимался выше, набирал обороты, звучал громче, словно погружал в транс оркестром боли и страданий, где дирижером был голос тени впереди.       Некто плавно развернулся к двери, скрывающейся во тьме, уверено взялся за её ручку и резко распахнул.       Ледяной удар Бездны Седны вместе с потоком чёрной воды вышиб из Эмгыра дух прежде, чем лёгкие успели сделать спасительный вдох. Иллюзия, абсолютно безжалостная и совершенная. Обломки корабля с глухим хрустом бились о невидимый мрамор, кружась в смертельном танце водоворота, вызванного магией.       Тело слепо боролось за жизнь, кровь стучала в висках так, что череп готов был расколоться, но разум оставался чист. Он словно отделился от плоти, с пугающим спокойствием наблюдая за собственной агонией.       Легкие горели первобытным, едким огнем, умоляя о единственном глотке воздуха, пока руки в слепой панике рвали плотную толщу воды, пытаясь ухватиться за пустоту. Свет над головой — далёкий, мерцающий серебром потолок — стремительно отдалялся. И где-то там виднелась мутная, вращающаяся воронка Вильгефорца. Грань, которая безжалостно уничтожила чудовище Дани и породила императора Эмгыра вар Эмрейса. Но он не возле неё. Он не переступает рубеж. Он медленно погружается на дно Бездны.       Вместе с пугающим осознанием наступил предел.       Невидимая струна борьбы за жизнь с треском лопнула. Рот предательски раскрылся в немом, отчаянном крике. Плач Паветты. Тонкий, полный обречённого ужаса и отчаяния звук, который был похоронен в самых тёмных уголках памяти много лет назад. И вместо спасительного воздуха в горло жадно ворвалась ледяная, чёрная тяжесть. Вода оказалась на вкус как ржавчина, медь и древний ил. Она безжалостно заполняла пустоты, разрывая грудную клетку изнутри, заливая пожар в лёгких морозным, удушливым свинцом.       Нелепая ирония.       Сознание угасало вслед за жизнью в теле. Спокойно, размеренно... Наконец-то.       — А когда механизм привел в движение ты? — в недрах тьмы послышался ленивый, почти снисходительный интерес.              Жестокий рывок вышвырнул Эмгыра из небытия, вновь погружая в агонию.       Чудовищный удар о твёрдый камень пола выбил из лёгких воду. Тело тут же пронзила крупная дрожь от фантомного холода и удушья, горло сводило спазмом, но Император титаническим усилием воли стискивал челюсти, не позволяя себе зайтись в жалком, унизительном кашле. Втягивал воздух через нос, чувствуя, как горят измученные лёгкие. Перед глазами стояла густая, пульсирующая алая пелена.       «Великий триумф, который скатился в позорное поражение. Ты даже не способен сделать элементарное».       Над Эмгыром возвышался Вильгефорц из Роггевеена. Этот самонадеянный выскочка, возомнивший себя равным владыкам мира.       Холодная, фантомная вода тяжёлыми каплями стекала по чёрному камзолу, разбиваясь о невидимый мрамор, но Эмгыр не обращал на неё внимания. Лёгкие всё ещё горели, требуя жадных, глубоких вдохов, но железная воля заставляла дышать ровно, размеренно. Ни единого лишнего звука. Никакой слабости.       Слова, прозвучавшие во тьме, отравленным клинком скребли по внутренней стороне черепа.       Эмгыр знал этот голос. Это не жалкий фигляр Вильгефорц, чья иллюзия сейчас нелепо маячила перед лицом. Этот чародей был лишь полезным инструментом, возомнившим себя демиургом. Он ещё жив, прячется как крыса где-то в своих норах, скрываясь от гнева императора и плетя свои интриги, но даже его раздутой гордыни не хватило бы на такую дерзость. Нет, этот яд источал собственный разум. Внутренний судья, который всегда был безжалостнее любого нильфгаардского палача.       Да, ошибки были. Поражение при Соддене. Доверие глупцам, упустившим девчонку, и предателям, за спиной которых стоял этот самый чародей. Эмоции, вмешавшиеся в холодный расчёт. Но признавать свою уязвимость перед лицом Тьмы, решившей устроить допрос с пристрастием? Никогда.       Шаг вперёд — прямо сквозь бесплотную фигуру Вильгефорца. Иллюзия мага рассыпалась холодным туманом, не оставив после себя ничего, кроме тошнотворного запаха озона. Взгляд правителя, твёрдый и непреклонный, как острие алебарды гвардейца, был прикован к безупречному черному силуэту, ожидающему во мраке коридора.       — Ты спрашиваешь, когда я привёл механизм в движение? — голос звучал хрипло после соленой воды Бездны, но с каждым словом наливался привычным свинцом абсолютной власти. — В тот самый миг, когда позволил этой чёрной воде поглотить мою жену и мою прошлую жизнь. Когда осознал, что мир невозможно спасти молитвами или компромиссами.       Эмгыр выпрямил спину, расправляя плечи. Мокрая ткань липла к коже, но он нёс этот могильный холод как королевскую мантию.       — Когда осознал, что жалость к себе и к тем, кого любишь — это якорь, который тянет на дно. Я обрезал этот якорь. Я собственными руками обрёк на гибель свою жену, чтобы выковать из своей боли нечто большее. Империю, которая не знает пощады, потому что её создатель не пощадил даже самого себя.       Некто шагнул дальше во тьму, продолжая вести за собой Императора.       — Мой триумф ковался в поражениях, которые сломали бы любого другого. Да, я оступался. Но каждая моя ошибка лишь заставляла шестерёнки этого механизма вращаться быстрее и безжалостнее. Я стал механизмом в ту ночь, когда умер Дани. И если ты думаешь, что, заставив меня захлебнуться солёной водой и фантомным чувством вины, ты заставишь меня отступить — ты глупец. Я правитель половины мира. Я сам себе самый страшный суд. Тебе нечем меня напугать.       Силуэт даже не обернулся.       Тяжелая нога опустилась на первую ступень широкой мраморной лестницы. Глухой, жалобный хруст ломающегося камня эхом разнесся по галерее — мрамор покрылся глубокой паутиной трещин, не выдержав немыслимой, раздавливающей тяжести этого создания. Пространство вокруг него искажалось, воздух плавился, а аура первобытной мощи, до этого давившая на Эмгыра напряжённым вниманием, теперь сменилась чем-то куда более страшным. Абсолютным, сокрушительным равнодушием и презрением.       — Ты не механизм.       Шаг на мраморную ступень следом отозвался влажным, тошнотворным хрустом. Опора ускальзывала из-под ног, подошва скользила по чему-то вязкому и тёплому. Взгляд опустился, и тьма послушно рассеялась ровно настолько, чтобы обнажить правду.       Здесь не было лестницы. Под ногами не было ни белоснежного мрамора, ни иного дорогого камня. Ступени, ведущие наверх, были выложены из переплетенных, изувеченных тел.       Сотни, тысячи мёртвых глаз безмолвно смотрели из полумрака. Перерезанные глотки дезертиров. Искаженные предсмертной мукой лица аристократов-заговорщиков, брошенных в застенки Цитадели. Мальчишки-пехотинцы Аэдирна и Лирии с пробитыми черепами, сожжённые крестьяне, повешенные шпионы и отравленные послы.       Здесь были собраны все, чьи жизни он вычеркнул из истории росчерком пера или взмахом руки. Целая гора из гниющей плоти и раздробленных костей, уходящая высоко вверх, во мрак.       Эмгыр не отвернулся и не замедлил шаг ни на мгновение. Если этот дешевый балаган призван пробудить в нём раскаяние или ужас, то его создатель безнадёжно глуп. Переступив через оторванную руку в латной рукавице и наступив на чьё-то посиневшее, мёртвое лицо, император продолжил подъём. Эта гора трупов — не повод для ночных кошмаров. Это фундамент Империи Нильфгаард. Это цена выживания в мире, который обречён на гибель.       — Но ты прав, — скрежет в голосе силуэта смягчился, перетёк в глубокое, вибрирующее удовлетворение. — Ты запустил механизм полностью отдав себя в жертву мне. Это… похвально.       Некто не обернулся, но каждое его слово теперь источало искреннее, тяжеловесное восхищение. Он растягивал звуки с медленным, садистским гурманством. Но слова о жертве ударили в цель не как похвала, а как насмешка.       Эмгыр остановился. Выдернул каблук из чьей-то размозженной глазницы и поднял холодный взгляд на безупречный чёрный силуэт.       — В жертву тебе?       Слова резали удушливый мрак галереи, как ледяные осколки.       — Я принёс в жертву свою юность, свою семью и свою душу не ради тебя. А ради Нильфгаарда, — с каждым отчеканенным словом голос звенел непреклонной сталью, намертво сопротивляясь чудовищному давлению чужой ауры. — Ради того, чтобы перекроить этот прогнивший мир до того, как его поглотит Белый Хлад. Ты можешь строить из моих жертв лестницы до самого неба, но не смей называть меня своим инструментом.       Подкованный сапог с сухим, безжалостным хрустом раздавил чьи-то ребра, прокладывая путь наверх, сквозь гору гниющей плоти.       — В этой бойне я — жрец, а не жертва. И если ты попытаешься встать на моем пути, ты станешь лишь очередной ступенью под моими сапогами.              Пространство вокруг могучего силуэта пошло плотной рябью, воздух сгустился так сильно, что каждый вдох обжигал лёгкие.       — Нильфгаард...       Слово сорвалось с невидимых губ не просто эхом, а глубоким рокотом. Оно прокатилось по залу с тяжёлым, бархатистым скрежетом, от которого тысячи изувеченных тел под их ногами мелко, синхронно содрогнулись. Некто произнёс название империи медленно, растягивая гласные с садистским наслаждением, перемалывая звук своими невидимыми каменными жерновами в низком, пробирающем до самых костей утробном гуле.       И даже не видя лица существа во тьме, эту жуткую улыбку можно было ощутить физически.       Она ударила по нервам резким скачком температуры, пахнув в лицо пеплом и раскаленным озоном. Она читалась в том, как удушающий, свинцовый пресс чужой воли внезапно сменился искренней, пульсирующей эйфорией.       — Этот триумф тебе дал Я, — слова рухнули вниз, как раскалённые наковальни.       Густой, удушливый мрак раскалился, превращая тьму в подобие кузнечной печи. Низкий гул, постоянно исходивший от силуэта, теперь резонировал в самих стенах, сливаясь с густым, липким смрадом паленой плоти и прокисшей крови.       Запах абсолютного, монументального отчаяния. Физически осязаемая безнадёжность.       — Это всё ты получил благодаря МНЕ, — рокот, подобный скрежету сдвигающихся скал, перемалывал тишину, вколачивая каждую букву прямо в сознание Императора.       Подошва сапога с влажным, трескающимся хрустом проломила чью-то грудную клетку. Эмгыр опустил взгляд вновь. Из-под изувеченных ребер на него смотрело мёртвое, искажённое предсмертной яростью лицо Калантэ. Львицы из Цинтры. А вокруг неё, сплетаясь в новую ступень, зияли пустые глазницы защитников Марнадала. Фундамент сменился.       — Ты был жалок без МЕНЯ. И ты всегда бежал ко МНЕ... — низкий, рокочущий звук смаковал каждое унизительное слово с садистским, первобытным удовольствием, — ...ведь знал, что без МЕНЯ ты никто. И ничто.       И сквозь этот рык пробился звук, ударивший по нервам больнее любого клинка. Плач. Родной плач? Нет. Эмгыр стиснул зубы. Плач его собственной крови. Тонкий, срывающийся всхлип испуганной Цириллы эхом скользил где-то во тьме над ними.       Белое Пламя не волновали мёртвая королева и ее подданные, устилающие путь. Не волновали эти унизительные слова, что били наотмашь.        По натянутым нервам вой резал острее раскалённого клинка, заставляя внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. Удушливый, липкий жар полыхающей Цинтры въедался в кожу, сладковатый, невыносимый смрад сожжённых заживо заполнял лёгкие. Исполинское сердцебиение, гудящее из-под этой горы трупов, теперь отдавалось в собственной грудной клетке, заставляя его кровь пульсировать с ним в едином, чудовищном такте.       Разум, привыкший распутывать сложнейшие интриги дворян и читать мысли послов, внезапно замер на краю бездны. Эмгыр остановился у вершины этого чудовищного кургана из мёртвых тел, тяжело дыша. Жар обжигал лицо, а перед глазами все чётче вырисовывалась истина, слишком грандиозная и абсурдная для понимания простого смертного.       Безупречный чёрный костюм. Золото и сталь. Чеканящий шаг. Неутолимая жажда чужой крови и абсолютная, всепоглощающая безжалостность. Гул под ногами — это не древняя магия и не землетрясение. Это марш миллионов кованых сапог его легионов. Это рёв горнов, лязг алебард и стук колес осадных машин. Это неумолимая поступь завоеваний.       Холодное, кристальное осознание пронзило от макушки до пят того, кто смотрел в спину неестественному проводнику.       Это не демон.       Это не мстительный дух из Бездны Седны и не иллюзия Вильгефорца.       Это Нильфгаард.       Империя, обрётшая плоть и голос. Зверь, которого он вскормил своей собственной искалеченной юностью и кровью половины континента. И теперь этот зверь смотрел свысока, заявляя свои права на чужую волю и триумфы.       Раскалённый воздух, наполненный пеплом, медленно покинул легкие. Страх, что пытался прорасти глубоко внутри, мгновенно сгорел в горниле безграничного высокомерия.       Он — Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд.       Он не прогнётся даже перед тем, что сам возвеличил.       — Ты забываешься, — голос звучал негромко, но сквозь рёв пламени и подземный гул он прорезался подобно удару тяжелого хлыста.       Эмгыр вар Эмрейс вскинул подбородок, глядя прямо в затылок воплощенной Империи.       — Ты называешь меня жалким? Ты кичишься тем, что дал мне власть? Это ложь, которой могут тешиться лишь слепые фанатики, молящиеся Великому Солнцу. Ты был лишь идеей. Разрозненными провинциями, погрязшими в междоусобицах аристократов. Ты был слепым, бешеным псом, кусающим себя за хвост при правлении Узурпатора.       Ещё один уверенный шаг, с силой попирающий ногами кости тех, кто стоял на пути.       — Это Я дал тебе цель. Это Я выковал из твоей сырой массы непобедимую машину, способную сожрать Север. Я — твой разум, твоя воля и твой единственный архитектор. Без тебя я был изгнанником, это правда. Но без МЕНЯ ты остался бы лишь развалившимся колоссом на глиняных ногах, утопающим в собственной лени и заговорах. Мы связаны кровью, моей и чужой. Но не смей утверждать, что я бежал к тебе от слабости. Я пришел к тебе как полноправный властелин, чтобы надеть на твою шею железный ошейник. И ТЫ подчинился МНЕ.       Взгляд сверлил спину этому неестественному, первобытному силуэту в ожидании, когда само воплощение Нильфгаарда соизволит повернуть лицо.       Тонкий вой Цириллы где-то во тьме становился громче, жалобнее. Этот звук бил по оголенным нервам, резонируя в самой крови, разрывая хладнокровие. И Эмгыр поклялся себе, что вырвет дочь из любой бездны, даже если для этого придётся бросить вызов самой сути своего государства.       — Я не твой слуга, Нильфгаард, — ледяной стали в его голосе хватило бы, чтобы заморозить океан. — Я твой Император. И ты будешь служить мне до тех пор, пока я не решу, что этот мир спасён.       Пространство вокруг сжалось так резко, что воздух со звоном лопнул. Тишина, рухнувшая на зиккурат мертвецов, стала вакуумной. Аура Империи вспыхнула, и невидимый, сверхтяжелый монолит рухнул прямо на плечи Белого Пламени.       А затем ударил звук.       — Я. БЫЛ.       Безжалостный, размалывающий таран обрушился на Эмгыра с такой первобытной, неконтролируемой мощью, что казался осязаемым лезвием раскаленного палаша. Короткие, рубленые звуки ударили прямо в грудь императора, проламывая ребра с тошнотворным, влажным хрустом. Ударная волна этого голоса выжгла кислород, заставляя внутренности болезненно свернуться от чудовищной, невыносимой тяжести этого звука.       Нильфгаард не кричал — он вколачивал слова в саму ткань реальности с садистской, раздавливающей тяжестью падающих скал:       — Я. Был. Всегда.       Взгляд впился в лицо, повернувшееся навстречу.       Его собственное лицо.       Но гладкое, безупречное, не тронутое печатью невыносимых страданий, бессонных ночей, яда и постоянной паранойи. Это было лицо человека, который родился с короной на голове и никогда её не терял. Лицо принца, который никогда не был чудовищем в чужой стране, которого не травили собаками, не презирали и не пытались убить каждый день.       Этот идеальный Абсолютной Мощи Бог возвышался над горой мертвецов, и его аура пульсировала беспощадным блеском. Он смотрел на Эмгыра сверху вниз, видя лишь грубо склеенные, окровавленные осколки. Он ждал, что император рухнет на колени, раздавленный осознанием того, кем он мог бы стать, если бы судьба не оказалась столь жестокой. Он ждал, что этот изувеченный человек признает свое уродство перед божественным совершенством собственного «Я».       — Кто из нас настоящий, Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд? — голос двойника сорвался в оглушительный грохот, перемалывающий слух и волю. — Думаешь длина твоего титула сможет скрыть твою ничтожность перед МНОЙ и МОЕЙ МОЩЬЮ?       Звук не просто давил — он вгрызался в рассудок, требуя абсолютного подчинения. Бог-Император сиял, как само Великое Солнце, выжигая всё вокруг своим совершенством, превращая смертного в жалкую тень, в ошибку истории, которая посмела занять чужое место.       Губы Эмгыра медленно, очень медленно растянулись в оскале. Это была не улыбка. Хищная, ледяная гримаса существа, которое выжило там, где этот Идеал сдох бы в первые же часы.       Титаническим усилием воли преодолевая невидимый гнёт Великого Солнца, он выпрямился. Сапоги ещё глубже вмялись в мёртвую плоть под ногами.       — Ты — ничто, — процедил сквозь зубы император. — Ты — всего лишь несбывшаяся фантазия. Сладкий сон слабого ума о лёгком пути.       Эмгыр сделал шаг навстречу Идеалу, игнорируя пульсирующую боль в груди и жар преисподней вокруг.       — Настоящий император? Ты думаешь, власть по праву рождения делает правителя истинным? Власть — это не данность. Истинным владыкой делает готовность ползать в грязи, жрать падаль и вырывать глотки голыми зубами, когда у тебя отнимают всё. Ты никогда не был Йожем из Эрленвальда. Ты никогда не чувствовал, как твоё тело превращается в уродливую пародию, как от тебя отворачивается мир. Ты никогда не стоял перед выбором: исчезнуть навсегда или выковать из себя абсолютное, безжалостное чудовище.       С холодным удовлетворением взгляд всматривался в сияющие, полные первозданной мощи глаза идеального двойника. В них не было главного. В них не было той чёрной, бездонной жестокости выжившего, которая клокотала в Истинном Владыке.       — Клинок, который не били тяжёлым молотом на наковальне, который не раскаляли добела и не остужали в ледяной крови — это не меч, — голос Эмгыра, сухой и твердый, словно удар кремня о сталь, резал вибрирующее марево галереи.       Рука медленно, с расчётливой осторожностью, скользнула к поясу. Пальцы, не знающие дрожи, коснулись рукояти из чёрной кости.       — Это просто красивая железяка для дворцовых парадов. Ты — моя парадная пустышка, — Император подался вперёд, сокращая расстояние, глаза сверкнули холодным пламенем. Кисть плотно обхватила эфес кинжала. — Ты не познал боли, а значит, не знаешь цены ни одной отнятой жизни.       Сталь с тихим, зловещим шелестом вышла из ножен. Взгляд не отрывался от безупречного лица двойника, пока аура существа обжигала кожу, словно открытый горн.       — А я — оружие, перерубившее шеи Северу. Моя ничтожность, моя сломанная и сшитая заново душа, мои шрамы — это и есть моя истинная мощь. Я — Эмгыр вар Эмрейс. Я — Белое Пламя, Пляшущее на Курганах Врагов. А ты — лишь призрак упущенной слабости!       С последним словом последовал стремительный рывок вперёд. Удар был выверен годами выживания — быстрый, подлый, нацеленный в саму суть этой божественной фальшивки. Но реальность вокруг силуэта вдруг загустела, превращаясь в вязкую смолу.       — Прекрасно, — выдохнуло существо.       Это слово не было произнесено — оно обрушилось давящей силой. В голосе двойника прозвучало глубокое, бархатистое удовлетворение, подбитое рычащим гулом, от которого кровь в жилах застыла. Идеальный Нильфгаард перехватил руку с кинжалом прямо в воздухе.       Раздался сокрушительный, сочный хруст. Бог сжимал запястье Эмгыра с мощью Адской Машины. Боль вспыхнула белым, ослепляющим пламенем, прошивая руку от кисти до самого плеча. Кости лопались, превращаясь в острые осколки, рвущие мышцы и сухожилия изнутри. Ладонь бессильно разжалась, кинжал с глухим звуком ударился о груду тел, но божество не отпускало, вглядываясь в лицо смертного с хищным азартом.       — Ты понял это, наконец-то, — голос существа обрёл тяжесть раскаленного гранита. Каждое слово вибрировало в груди, выбивая дух. — Машина приходит в движение не твоими приказами, не твоими жертвами, не твоими умом и сердцем. Она движется на топливе твоей крови. На топливе правителей.       Аура Бога вспыхнула жарче, обдавая галерею запахом озона и свежей бойни. Его голос опустился до громового шепота, который давил на разум сильнее крика:       — Вы, жалкие создания, вопите, что вы власть имущие. Что вы рождены для неё. Что империя — это вы. Но на деле это вы покорны ей! Она существовала до вас. Она стоит на ваших костях. И она будет существовать дальше, пока твои кости прахом покроют землю, а кровь будет поглощена как топливо.       Короткое, грубое движение отбросило человека прочь. Колени тяжело ударились о липкую массу из тел врагов, а Бог, подняв выпавший кинжал, продолжил восхождение по ступеням из мертвецов.       — И Я ВЕЧЕН. Я НЕОБРАТИМ. Я БЕССМЕРТЕН! — голос сорвался в мощный львиный рёв, от которого своды дворца начали трескаться. Это был звук самой истории, безжалостной и бесконечной. — И я буду существовать до тех пор, пока твоя кровь будет литься! Пока ты будешь страдать и биться в агонии!       Божество внезапно остановилось и, не глядя вниз, запустило руку в гору трупов. С резким хрустом оно выдернуло за волосы тело.       Пепельные волосы, пропитанные кровью. Искажённое, красное от слез лицо Цириллы.       — Ты считаешь, что твоя роль — быть великим Спасителем этого мира? — Нильфгаард разразился жутким, раскатистым хохотом. В этом смехе слышался скрежет миллионов мечей и последний вздох целых народов. — Как жалко. Твой удел, Эмгыр, служить мне и молиться... Молиться, чтобы твоих жертв было достаточно, прежде чем я захочу искупить их недостаток звуком треска твоих собственных костей.       Лезвие — его собственная сталь, отнятое божеством, — со свистом рассекало горячий, густой от пепла воздух. Оно опускалось не как оружие в руке палача, а как неотвратимый росчерк самой судьбы.       Кинжал не просто коснулся кожи — он вгрызся в плоть с тошнотворным, влажным чавканьем. Острие, ведомое чудовищной силой золотого идола, вспарывало нежную ткань, прокладывая свой жестокий, глубокий путь от самой скулы вниз, через всю щеку, к углу рта. Грубая, рваная рана — клеймо мясника, ставящего метку на своей собственности.       Горячая, пугающе яркая кровь брызнула веером, мгновенно заливая пепельные волосы, которые божество всё ещё сжимало в кулаке, и превращая лицо девушки в красную маску. Тонкий, детский визг Цириллы захлебнулся в булькающем хрипе боли, когда сталь завершила свою работу, навсегда уродуя её черты.       И в этот миг из перехваченного судорогой горла Эмгыра вырвался хриплый, неконтролируемый вопль ужаса. Звук, который он не издавал с тех самых пор, как его, сломанного и униженного, распинали на каменном полу в глубоких подземельях императорского замка.       Резкий рывок вперёд сопровождался судорожным вдохом. Тяжёлый дубовый стол едва не опрокинулся.       Никакой горы трупов. Никакого удушливого жара и запаха палёной плоти. Только тусклый свет догорающих свечей, шорох сухих пергаментов и холодный пот, ледяной коркой покрывший лицо и спину.       Руки с побелевшими костяшками намертво впились в столешницу. Безумный взгляд опустился на правую ладонь. Она цела. Никакой крови. Никаких разорванных сухожилий и торчащих костей.       Тяжёлые створки дверей кабинета с грохотом распахнулись, с силой ударяясь о каменную стену. Внутрь, звеня черными доспехами и выставив вперед алебарды, ворвались гвардейцы бригады «Импера». Их лица под шлемами были искажены тревогой, взгляды лихорадочно рыскали по темным углам в поисках несуществующих убийц. Дежурный капитан бросился к Белому Пламени.        — Ваше Императорское Величество! Мы слышали крик! — тяжело дыша, отчеканил он, окидывая взглядом пустой кабинет.       Дыхание правителя всё ещё оставалось рваным, грудь тяжело вздымалась, а сердце билось о рёбра с такой первобытной силой, словно готово было их проломить. Но разум уже взял происходящее в свои безжалостные, железные тиски.       Император не имеет права на кошмары. Белое Пламя не кричит во сне от страха.       Пальцы медленно разжались, отпуская края стола. Спина выпрямилась, возвращая идеальную, надменную осанку властелина половины мира.       — Опустите оружие, — голос прозвучал чуть глуше обычного, но в нём звенела абсолютная, непререкаемая власть.       Ледяной, немигающий взгляд окинул капитана. Тот тут же съежился и опустил острие алебарды к полу.       — Вам померещилось, капитан. В замке тишина.       — Но, Ваше Величество, этот звук… — заикнулся страж, сбитый с толку непоколебимостью правителя и явным отсутствием угрозы.       — Я сказал: вон, — рубил каждое слово Император, словно палач опускал топор на плаху. — И если я узнаю, что кто-то из вашей смены распускает слухи о ночных тенях и криках в моих покоях, вы все отправитесь в отряды смертников на передовую. Вернуться на посты. Закрыть дверь с той стороны.       Гвардейцы повиновались мгновенно, беззвучно пятясь и исчезая во мраке коридора. Тяжёлые двери тихо закрылись, отсекая императора от остального дворца. Он вновь остался один на один с тишиной.       Тяжело опустившись обратно в высокое кресло, Эмгыр прикрыл глаза.       Осеннее равноденствие. Велен.       Проклятая ночь, когда истончается грань между мирами, сумела вытащить на поверхность то единственное, чего он действительно боялся.       Не смерти.       Не предательства генералов.       И не клинков ведьмаков.       А того, что Адская Машина, которую он сам же и запустил, обретёт собственную волю и пожрёт его вместе с той единственной каплей крови, ради которой весь этот кровавый механизм был создан.       Взгляд перешёл на серебряный поднос. Хрустальный кубок был до краев полон темно-рубиновым туссентским вином. Идеально чистым, без малейшего намека на вкус железа и плоти.       Он взял кубок за тонкую ножку и на этот раз не колебался. Сделал долгий, глубокий глоток, позволяя терпкому алкоголю согреть горло и окончательно смыть с языка фантомный вкус пепла Цинтры.       Механизм запущен, и ход истории необратим.       Нильфгаард может строить иллюзии своей независимости в кошмарах, но в реальности поводья держит именно император, Эмгыр вар Эмрейс. И если Империя попробует бросить ему вызов, он сломает её хребет и отстроит заново.       Горящий взгляд опустился на дубовую столешницу и вновь столкнулся с бездарными донесениями разведки.       Цирилла.       В ушах всё ещё стоял её вой, полный боли и отчаяния.       — Мерерид! — сухо и резко прозвучал голос Императора, разрезая сгустившуюся тишину кабинета.       Камергер вырос на пороге мгновением позже, почтительно склонив голову.       — Ваттье де Ридо. Сюда. Через десять минут он должен стоять перед моим столом.       — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — камергер низко поклонился и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой тяжёлые дубовые створки.       Удушливый, плотный запах догорающих свечей внезапно сжало горло, неумолимо напоминая сладковатый, тошнотворный смрад горящей Цинтры и пепел из его кошмара.       Эмгыр быстрым, почти порывистый шагом направился к узкому стрельчатому окну, отчаянно нуждаясь в глотке ледяного утреннего воздуха. Но стоило ему протянуть руку к бронзовой задвижке, как дыхание внезапно оборвалось.       В тёмном, почти чёрном стекле на фоне ещё не отступившей ночи отразилось лицо. Безупречное, сияющее абсолютным, холодным превосходством, не изрезанное морщинами и шрамами. Лицо Идеального Бога. Воплощенной Империи, требующей кровавой дани.       Тело предало своего хозяина — плечи невольно дернулись, заставляя отшатнуться от окна.       Мгновенная вспышка ледяного бешенства на собственную слабость выжгла морок подчистую. Железная воля заставила снова впиться взглядом в стекло. Теперь из темноты смотрел настоящий владыка Нильфгаарда — с резкими, усталыми чертами, прочерченными тенями и тяжестью пролитой крови.       С глухим, злым раздражением тяжёлая рама была распахнута настежь.       В лёгкие жадно ворвался ледяной, колючий ветер, вымывая из кабинета остатки кошмара и остужая разгорячённую кожу. Где-то в тишине дворцовых галерей уже раздавался приглушённый, торопливый стук каблуков — глава военной разведки спешил на зов своего императора.       Далеко на востоке, за острыми шпилями башен, уже начинала разгораться бледная, болезненная полоса рассвета. Новая эпоха неумолимо вступала в свои права, требуя свежих жертв, новых жестоких решений и еще большей, беспрецедентной безжалостности от своего полновластного создателя.       Вдыхая этот спасительный холод и слушая приближающиеся шаги Ваттье, Эмгыр на миг замер. Холодная, отрезвляющая мысль пронзила разум.       Там, в этом проклятом сне, стоя на вершине кургана из мертвецов и глядя в глаза божеству... он впервые увидел себя со стороны.