Мой дом не для тебя

Джинни не умела проигрывать красиво — она умела только сгорать, забирая с собой как можно больше кислорода. Уходя от него в ту ночь, она не чувствовала облегчения от честности; она чувствовала унижение, которое жгло изнутри сильнее любой страсти. В её голове, привыкшей к быстрым решениям и ответным ударам, уже зрел план. Она намеревалась сделать так, чтобы он пожалел. Чтобы его хваленое спокойствие дало трещину, чтобы он захлебнулся собственной ревностью, наблюдая за ней со стороны. В этом ослепляющем желании отомстить она напрочь забыла, что однажды эта тактика уже позорно провалилась. На следующий день в Большом зале она была ослепительна. Её смех, направленный теперь на случайного пятикурсника-загонщика, долетал до слизеринского стола, как раскаты грома. Она намеренно выбирала самые людные места, самые открытые жесты, самую громкую интонацию. Она была везде: на трибунах, в библиотеке, в холле, — всегда окруженная свитой, всегда подчеркнуто счастливая. Теодор видел это. Он наблюдал за её игрой с тем же вниманием, с каким смотрят на затухающий фейерверк: красиво, шумно, но исход предрешен. Каждый раз, когда она специально проходила мимо, задевая его плечом или бросая кокетливый взгляд на своего нового спутника, Теодор лишь слегка приподнимал бровь. В его глазах не было ни тени боли — только усталое подтверждение собственной правоты. Он видел не роковую женщину, а отчаявшуюся девочку, которая пытается доказать свою ценность через чужие взгляды. И чем сильнее она старалась его уязвить, тем глубже становилась пропасть между ними. Ведь если он искал покоя, то её шум был лучшим доказательством того, что он всё сделал правильно. Она хотела, чтобы он ревновал, но добилась лишь того, что он начал смотреть на неё с жалостью. А жалость для Джинни Уизли была страшнее любого разрыва. Теодор не искал её специально, но всё равно оказался рядом, словно его вела не воля, а само течение событий. Луна стояла у окна в северной галерее — месте, где редко бывали студенты, и в серебристом свете, ложившемся на её волосы, она казалась почти нереальной. В ней не было хрупкости, только странная, глубокая собранность. Она услышала его шаги, но не обернулась сразу. — Вы больше не с Джинни, — произнесла она спокойно, констатируя факт, а не задавая вопрос. — Нет. Пауза, последовавшая за его ответом, не была неловкой — она казалась выверенной, как тишина в пустом зале. — Вы пришли сказать об этом именно мне? — наконец спросила Луна. — Я пришёл потому, что не привык начинать что-то новое, пока окончательно не закрыто старое. Она повернулась к нему, и в её взгляде не было ни тени триумфа, только ясная, пронзительная внимательность. — И что же вы хотите начать, мистер Нотт? Он не отвёл глаз, ответив коротко и прямо: — Вас. Луна не смутилась и даже не улыбнулась в ответ на это признание. — Тогда делайте это правильно, — сказала она. — Что именно вы подразумеваете? — Теодор чуть прищурился. — Я не стану чьей-то тайной и не буду продолжением чужой истории. Если вы намерены действовать — делайте это по всем правилам. В этих словах он услышал не капризное требование, а четко очерченную границу. — Вы ставите мне условия. — Я лишь обозначаю порядок, — спокойно поправила она. — Вы слишком хорошо воспитаны, чтобы не понимать разницы между этими вещами. Впервые в жизни он почувствовал к женщине уважение, которое никак не было связано с простым физическим желанием. — И что будет, если я соглашусь? — Тогда вы напишете письмо своему отцу, — ответила она без тени сомнения. — А затем придёте к моему. В её тоне не было ни намёков, ни кокетства — только кристальная ясность человека, который не боится потерять то, что ему не принадлежит. Это было совсем не похоже на напор Джинни; это больше напоминало заключение важного договора. Теодор коротко кивнул. — Хорошо. Он писал отцу поздним вечером, и в колеблющемся свете свечи его почерк оставался безупречно ровным. «Отец, я намерен начать официальные ухаживания за дочерью Ксенофилиуса Лавгуда. Прошу твоего одобрения и дальнейших указаний». В письме не было лишних слов — только сухая констатация воли. Ответ пришёл спустя три дня, такой же лаконичный и весомый: «Теодор, если ты уверен в своём решении, действуй согласно порядку. Дом Ноттов не делает шагов вполголоса. Назначь визит; я уведомлю Лавгуда о твоих намерениях». В этом послании не было ни слова о чувствах, только жёсткая структура и долг. Перечитав письмо дважды, Теодор осознал: впервые в жизни он совершает шаг, продиктованный не мимолётным жаром, а холодным расчётом, и этот расчёт, вопреки ожиданиям, его совсем не тяготит. ## Визит Дом Лавгудов не поражал величием, он был скорее странным: неровные линии стен, бесконечные стопки книг повсюду и витающий в воздухе терпкий аромат трав и чернил. Ксенофилиус Лавгуд встретил гостя без подобострастия, но и без тени пренебрежения. — Наследник Ноттов в моём доме — это редкость, — мягко произнёс он, изучая юношу. — Вы пришли по делу или по зову сердца? — По намерению, — твёрдо ответил Теодор. Луна стояла чуть в стороне, сохраняя молчание и не вмешиваясь в мужской разговор. — Я прошу вашего разрешения начать официальные ухаживания за вашей дочерью, — отчётливо произнёс Теодор, и в его голосе не было ни капли сомнения. Ксенофилиус перевёл взгляд на дочь: — Ты согласна, Луна? — Да, — спокойно отозвалась она. Тогда отец снова посмотрел на Теодора, и его взгляд стал острее: — Вы осознаёте, что это не игра? И что моя дочь никогда не станет лишь украшением чьего-то парадного зала? — Она станет его хозяйкой, — ответил он без колебаний. После нескольких секунд тяжёлого молчания Лавгуд кивнул: — Что ж, тогда действуйте. Но помните: уважение — это не внешняя форма, а внутреннее содержание. Теодор коротко поклонился. Всё было сделано — не в тенях коридоров и не украдкой, а по всем правилам. Выходя из дома Лавгудов, он чувствовал не обжигающую страсть, а глубокое спокойствие. Его решение переросло в действие, а действие стало нерушимым обязательством.