Cradle

– Мамочка, мне холодно... Мне очень холодно. – Словно заклинание шепчу я, стараясь смотреть на луну, а не дома в которых был свет. ​— Согрейся, мой хороший... Возьми их тепло, — её голос шуршит в моем черепе, как сухой песок, пересыпающийся в песочных часах. От этого звука зудит тело. Холод шёл не снаружи, он сидел в животе. Словно я проглотил лёд, и он не тает. Он растёт, я чувствую, как ледяные шипы протыкают стенки желудка, впиваясь в диафрагму, замораживая аорту. Кровь стынет, превращаясь в густой, медленный сироп. Мне больно дышать. – Согреться, да? Мои ватные ноги, словно приобретают силу. Я иду держась за остывшие стены, прибираясь к выходу, где был сладкий, тёплый запах. У стены возле мусорного бака скребется кошка. Облезлая, рыжая, с гноящими глазами. Она шипит, как только видит что я приближаюсь. Я не использую свою силу песка. Я хочу чувствовать всё сам. Я хватаю её руками. Она кусает меня за палец. Зубы входят глубоко, но лишь прокусывая часть моей защиты. Я не чувствую боли и моя улыбка расплывается на моих губах. Облегчение. Тёплая слюна. Горячая пасть. Мне становится интересно, как широко она может открыться. Я вставляю большой палец свободной руки ей в угол рта, нащупываю нижнюю челюсть и тяну вниз. Резко. Слышен влажный, глухой треск — это рвутся связки и жевательные мышцы. Челюстные суставы выходят из пазов. Нижняя челюсть отделяется от черепа и падает вниз. Она больше не закрывается. Она просто висит на лоскуте кожи и шерсти, болтаясь из стороны в сторону при каждом движении кошки, словно сломанная дверная петля. Длинный розовый язык беспомощно вываливается наружу. Это выглядит забавно. Теперь она всегда удивлена. ​Я сжимаю её шею. Она пытается хрипеть, но сломанная челюсть только шлепает её по горлу. Её когти дерут мою кожу, превращая руки в лохмотья. Но мне нравится. ​Я начинаю давить большими пальцами ей на глаза. Они упругие и податливые, как перезрелые ягоды. Я вдавливаю подушечки глубже, чувствуя сопротивление натянутой склеры. В какой-то момент оболочка просто не выдерживает. Она расходится под моим пальцем влажно и беззвучно. По руке течет густая, липкая и холодная субстанция — стекловидное тело. Кошка дергается в агонии, но звук захлебывается в горле. ​Я разрываю её живот. Просто пальцами, усиленными песком. Кожа поддается неохотно, расходясь с тяжелым, влажным звуком, похожим на то, как рвется толстое мокрое сукно. Вонь ударяет в нос. Резкий, аммиачный запах кошачьей мочи смешивается с душным паром горячих кишок. Из рваной раны вываливаются петли кишечника. Они серые, скользкие, пульсирующие. Я засовываю руки внутрь, в самую глубину, пока она еще дергается. Там тепло. Но кошка слишком маленькая. Она остывает за минуту. Живое тепло уходит, остается только мокрая, вонючая шерсть и липкая кровь, которая быстро густеет на холоде. –Ещё родной. Я хочу ещё. –Мамочка... Я сделаю всё что ты захочешь – Шепотом ответил, улыбаясь. ​Мне нужно что-то больше. Что-то, что будет остывать дольше. Я иду дальше по улице и вижу... Двое. Бродяги. Они спят у вентиляции, укрывшись старыми тряпками. От них пахнет застарелым потом, перегаром и немытым телом. Этот запах густой, маслянистый. В них много тепла. В каждом — ведра горячей жидкости. Я подхожу к первому. Он храпит. Рот открыт. Желтые, гнилые зубы. Песок затекает ему в рот. Не резко. Медленно, как густой сироп. Он просыпается, пытается вдохнуть, но песок уже в трахее. Он начинает биться, хватать ртом воздух, но глотает только песок. Его рвет. Рвота не может выйти наружу. Она сталкивается с песком в глотке и идет носом. Куски полупереваренной еды, желудочный сок, желчь — всё это брызжет из ноздрей. Второй просыпается. Видит меня. Видит друга, который захлебывается собственной блевотиной. Он пытается встать. Песок хватает его за ноги. И я начинаю не ломать. Я начинаю выкручивать. Представь, что ты выжимаешь мокрое полотенце. Я скручиваю его правую ногу в бедре. Кожа натягивается, белеет, а потом лопается по спирали. Мышцы рвутся, отделяясь от кости. Бедренная артерия рвется. Кровь бьет фонтаном, горячая, под давлением. Она попадает мне на лицо, в рот. Она соленая и отдает железом. Он орет. Но его крик переходит в бульканье, когда я сжимаю его живот. Кишечник не выдерживает давления. Прямая кишка лопается внутри. Дерьмо смешивается с кровью в тазу. Я сжимаю сильнее. Все содержимое его брюха — кал, моча, кровь — выдавливается наружу через единственное отверстие. Через рот. Его щеки раздуваются. Глаза наливаются кровью. Изо рта хлещет поток бурой жижи. Он давится собственными экскрементами, которые песок прогнал через весь организм в обратную сторону. Запах стоит такой, что воздух кажется плотным. Сладковатый запах вскрытого нутра, кислота рвоты, резкая вонь дерьма. Первый бродяга уже затих. Он просто надутый мешок. Песок внутри него впитал всю влагу. Я подхожу к нему. Мне интересно. Я провожу пальцем по его животу. Песок под моей командой делает разрез. Живот раскрывается, как переполненный чемодан. Внутренности вываливаются на асфальт тяжелой, дымящейся кучей. Желудок разорван, печень превращена в кашу песком. Я опускаю руки в эту кучу. В печень. В кишки. Они горячие. Скользкие. Слизкие. Я беру кусок его сальника — желтый жир, перемазанный кровью — и прижимаю к своей щеке. — Тепло, — шепчу я. Второй еще жив. Он лежит в луже собственной грязи. Его нога выкручена на 180 градусов, кость торчит из мяса, белая и острая. Он смотрит на меня. Он плачет. Слезы смешиваются с кровью на лице. Я подползаю к нему. Я весь покрыт чужой требухой. — Тебе больно? — спрашиваю я, засовывая руку в его открытую рану на ноге. Я пальцами трогаю оголенную кость. Я трогаю рваное мясо. Он визжит, но слабо. Я чувствую, как сокращаются его мышцы под моими пальцами. Это завораживает. Я нахожу артерию. Она пульсирует. Живая. Упругая трубка. Я сжимаю её ногтями и тяну. Она рвется. Теплая струя бьет мне прямо в глаза. Я не моргаю. Я слизываю её с губ. Мама внутри урчит. Ей нравится вкус грязной крови. Вокруг меня — бойня. Кишки разбросаны, как змеи. Его череп я раздавил, наступив ногой, он хрустнул мягко, как гнилой арбуз. Дерьмо смешалось с мозгами первого. Я сижу посередине. В тепле. Я беру оторванную руку первого бродяги. Она еще теплая. Я глажу себя этой рукой по голове. — Хороший мальчик, — говорю я голосом Мамы. — Хороший Гаара. Я прижимаюсь щекой к развороченной грудной клетке трупа. Я слышу, как остывает кровь. Теперь я могу поспать. Прямо здесь. Внутри них.