Инён

Чонгук зажмурился, вжимаясь в обледенелый наст. Ткань ханбока не спасала от холода земли. Он считал удары в груди: Один. Два. Три. Почему мир вокруг всё еще подавал знаки? Резкое карканье вороны, вкус морозного воздуха в легких. Почему жизнь продолжала навязывать себя? Удара не последовало, и Чонгук открыл глаза. От стражника не исходило ожидаемой угрозы. Хосок опустился на корточки. Колени хрустнули, мужчина протянул широкую ладонь. — Вставайте, господин. Здесь холодно, простудитесь. — Ты не убьешь меня? Хосок качнул головой. Опустил ладонь. Мальчик не шевелился. Снег оседал на его ресницах, таял и соленой влагой стекал к вискам. — Я сказал ей: «да». Хосок сглотнул, кадык рвано дернулся под кожей. — И обманул её. Если бы я отказался, госпожа нашла бы другого. Того, кто исполнил бы приказ не колеблясь. А так формальность была соблюдена. И она умерла с мыслью, что воля её будет исполнена. — Ты… — Чонгук натужно прокашлялся, выталкивая ком из горла. — Ты мог просто молчать. Никто и никогда бы не узнал. Хосок вновь качнул головой. — Я не для того нес эту правду в себе, чтобы унести её в могилу. Они замолчали. Снег методично заметал следы, укрывал могильный холм и ту истину, что только что пробилась сквозь ледяную корку. — Тэхён знал? — Знал. Я признался ему в ту же ночь. Когда всё случилось. Мальчик качнулся. Пальцы судорожно впились в снег. — Он знал, — Намокший ханбок лип к телу, пропуская ледяную сырость к самой коже. — Знал и ничего не сказал. Всегда так: решает за меня, будто я не выдержу… Ни правды, ни жизни самой. Будто я сломаюсь сразу. Чонгук поднялся. Колени дрожали, ноги глубоко вязли в сугробе. Он отряхнул одежду, поправил ворот и посмотрел на могильный холм, где под белой пеленой лежала та, что носила его под сердцем, выхаживала, целовала маленькие пальцы, и приказала убить, едва любовь её стала второстепенной. — Она правда хотела моей смерти, — констатировал. Улыбнулся вымученно, глядя на мужчину, который лишь поджал губы под гнетом антрацитовых глаз. Чонгук постоял еще немного. Развернулся и побрел прочь с кладбища с трудом преодолевая сопротивление снега. А Хосок следовал за ним, выдерживая дистанцию. Он смотрел в спину мальчишки, который нес на себе вину за смерть родителей, точно непосильный груз. Оттого Чонгук и мстил Тэхёну; причинял боль иначе, руша единственным доступным способом. Предавал, осквернял их любовь, не давая чувствовать ни победу, ни покой, ведь сам считал, что они этого не достойны. Мерзлая земля огрызалась сухим хрустом под каждым шагом. Снежная пелена нехотя расступалась, обнажая вдали угловатые силуэты крыш поместья. Ноги молодого господина по щиколотку вязли в сугробах, но холод не чувствовался, ведь внутри все выжигало горячее упорство, от которого плавилась сама душа. — Хосок, — густое облако пара растворилось в морозном воздухе. — Да, господин. — Ты знал про нас с Тэхёном? — Знал. Не во всех подробностях, но вы слишком явно выдаете себя. Пожалуй, большинству слуг в доме тоже известно. — Просто прекрасно, — уголок губ Чонгука дернулся, но надломленная улыбка так и не сложилась. Теперь стало ясно, почему слуги шарахались от него, почему любая попытка соблазнить их, чтобы досадить брату, разбивалась о ледяное равнодушие. Страх перед гневом Тэхёна всегда оказывался весомее минутной похоти. Они видели в Чонгуке не желанный объект, а опасность. Чонгук повернул голову, глядя на обветренное лицо стражника, тронутое сеткой мелких морщин. — И ты… не осуждаешь? Хосок лишь повел плечом. — Я простой мирянин, господин. К тому же, если верить Дхарме, даже Просветленный не находит в этом вины, так какое право имею я? В буддийском учении, в отличие от жестких рамок конфуцианства отца Чонгука, не существовало понятия греха как несмываемой скверны. Проклятия родителей о «грязных телах» имели вес лишь в мире людей, скованных социальным приличием. Деяния братьев не вели их в низшие миры сами по себе. Однако существовала анантарика-карма. Пять преступлений, за которыми следует немедленное падение в бездну Авичи, минуя суд и промежуточные состояния. Убийство матери и отца стояли в этом списке первыми. Чонгук слишком хорошо понимал, что Тэхён своими руками разорвал их инён. Тэхёна ждал ад, длящийся миллиарды лет, пока не исчерпается вся накопленная им тьма. В бардо он не попадет. Своим поступком старший выжег мост, по которому они могли бы прийти друг к другу в следующем воплощении. Именно поэтому Тэхён боролся за свою любовь с таким исступленным отчаянием сейчас. Осознавал, что когда земное существование оборвется, наступит разлука до конца нынешней кальпы. Они пересекли порог поместья. Внутренний двор лихорадило. Слуги сновали повсюду, таская тяжелые тюки алой ткани и корзины с провизией. Мир вокруг захлебывался в алом. Ленты змеились по веранде, банты вгрызались в дверные косяки, точно открытые раны. Фонари уже зажгли, и шелк пропитывался их светом, готовясь вспыхнуть в день свадьбы праздничным пожаром. Скоро Тэхён женится. От этого осознания в ушах Чонгука загремело. Кто-то задел его плечом, выдохнул извинение и умчался прочь с охапкой красного шёлка. Громкие команды о восточном крыле и чей-то чужой смех ударили наотмашь. — Молодой господин? — Хосок вовремя выставил руку, преграждая путь слуге, который едва не сбил мальчика с ног. — Пойдёмте. Я провожу вас в покои. Чонгук послушно кивнул. Позволил вести себя сквозь толпу кланяющихся слуг, которые тут же возвращались к своим делам сразу. Никто не всматривался в его лицо. Никто не видел, как мелко дрожат его губы. У дверей Хосок задержал его. — Молодой господин, я прошу прощения, если мои слова на кладбище причинили вам боль. Я счел, что вам нужно знать правду. Чонгук качнул годовой. — Ты не сделал хуже, Хосок. Я пока не знаю, что мне делать с этой правдой. Но я рад, что знаю. Наверное.

***

Вечером Чонгук пошёл в купалью. Разделся, умылся теплой водой, и вместе с грязью на теле, будто смыл с себя всю тяжесть прожитого дня. После окунулся в воду купели, сел и откинул голову, прислонившись руками об края. Обжигающая вода давила на ребра, за тонкими стенами размыто угадывалась суета поместья, а здесь, только жаровня изредка выстреливала искрами. Стоило телу расслабиться, как дверь отворилась без предупреждения. Тэхён вошел уверенным шагом. Мальчик напрягся, руки опустил под воду и пальцы вцепились в бедра. Он смотрел прямо на брата, который не спеша сбрасывал одежды, оголяя кожу, встал перед ним полностью обнаженным. В свете свечей его медовая кожа блестела от влаги, подчеркивая монументальный разлет плеч и мощную мускулатуру груди. Вид крепкого пресса, сильных, литых бедер и к горлу Чонгука подступил ком, а лицо обдало жаром. Его одновременно смущала и притягивала эта нагота; он отчаянно пытался скрыть жадный взгляд, пытаясь сфокусироваться на другом, но одной секунды хватило, чтобы слюнки потекли а зрачки предательски расширились. Тэхён молча перешагнул через край. Купель просела под его весом, и горячая вода с шумом выплеснулась на пол, заливая камни. Солидный всплеск нарушил тишину, и юноша сел напротив, на небольшом расстоянии от младшего. Некоторое время они сидели в полной тишине. Только пар клубился между ними, то скрывая, то обнажая их лица. Тэхён в упор смотрел на братика, а мальчик пытался выдержать напор, но уже через несколько минуту отвел глаза, уставившись на блики воды, ведя руками по плечам, то ли чтобы укрыть тело, то ли для того, чтобы создать иллюзию занятости. — Зачем вы пришли? — спросил мальчик, но ответа не последовало. Момент затянулся и Чонгук вздохнул недовольно. Приподнялся, собираясь выйти из купели, лишь бы оказаться подальше от Тэхёна. Но брат раскаленной рукой накрыл колено, властно прижимая его обратно к дну. — Останься. Колено под ладонью мелко подрагивало. Чонгук чувствовал длинные пальцы, вцепившиеся в его кожу, и после долгого колебания всё же опустился обратно в воду. — Твоя ненависть хоть немного остыла? — У ненависти долгий срок, хённим. — Это длится слишком долго, не думаешь? У нас не так много времени, как ты предполагаешь. Тэхён подался чуть вперед, сокращая и без того малое расстояние. Капли пота на его лбу мерцали. — Я готов на всё, Чонгук. Слышишь? Я сделаю что угодно, лишь бы ты перестал так истязать себя. Эти слуги… вчерашний был который по счету? Ты хочешь, чтобы я вновь запачкал руки кровью? — Вы ведь знаете, чего я хочу. Я просил разлуки, просил отпустить меня в храм. Вы отказались. — Потому что я не могу согласиться на жизнь без тебя. Пойми же. Я принимаю все твои выходки, но если ты уйдешь… меня не будет, Гук-а. — Но у вас свадьба, — напомнил он. — У вас будет жена, со временем появятся дети. Вам будет кем заполнить свою жизнь и этот дом. Вы найдете, ради чего жить, так что просто оставьте меня в покое. Тэхён замолчал. Рука соскользнула с колена. Старший повернул голову в сторону, а его братик наблюдал, как перекатываются желваки на его скулах, как он старается дышать медленно через нос. За эти минуты Тэхён проживал целый бой внутри себя. — Я готов отменить свадьбу. Одно твое слово, любовь моя, и этого не будет. Чонгук затаил дыхание. Долго смотрел на брата, на его влажную кожу, на его решительное лицо, понимая, что Тэхён действительно сделает это. Ради прихоти Чонгука. — Отменив свадьбу, вы навлечете беду не только на нас, но и на весь род, — голос Чонгука прозвучал сухо, — И если рассудить здраво, этот союз с достойной девицей пойдет вам лишь на пользу. Как бы вы ни твердили о своей любви, род Ким не может прерваться на нас. У дяди одни дочери, — мальчик горько усмехнулся, глядя на колыхание пара. — Забавно. Будто вы верите, что я каким-то чудом, не имея чрева, смогу выносить вам наследника. Тэхён подался вперед. — Чонгук, я серьезен. Я отменю всё. Прямо сейчас. — В этом нет необходимости. Я желаю вам счастья. Тэхён ничего не ответил. Лишь челюсти сжались так, что кожа на скулах натянулась. Он поднялся, и вода с тяжелым всплеском скатилась по его телу. Ни единого взгляда назад, ни одного лишнего движения. Стремительно оделся и покинул купальню. Чонгук остался один. Почему же внутри так невыносимо пекло? Словно кто-то вогнал нож под ребра и медленно провернул его, кромсая остатки воли. Вода стремительно теряла градус, вытягивая из тела последнее тепло. Чонгук сидел, глядя в серую пустоту перед собой, пока волна удушающей горечи не захлестнула его с головой. Он зажмурился и полностью ушел под воду. Зажал нос на дне, заставляя себя оставаться там, пока в легких не начало жечь от нехватки воздуха. «Можно ведь просто не выныривать, — мелькнула мысль. — Остаться здесь. Перестать думать. Просто перестать дышать…» Когда мальчик все же рванулся вверх, жадно хватая ртом воздух, вода в купели была уже холодной. Чонгук медленно поднялся и вышел из остывшей чаши, а по коже бежала крупная дрожь. Покой так и не наступил.

***

Глубоко вдохнув, Тэхён раздвинул створку и переступил порог спальни. Комната тонула в густом янтарном мареве высоких свечей, воздух застоялся, пропитавшись душным ароматом благовоний. Посреди покоев, на циновке, чинно сложив руки, сидела его жена. Буён бесспорно красива; она встретила мужа открытым взглядом, в котором светилось спокойное. Она изучала человека, которого видела впервые. Глядя на этого высокого мужчину с изломанной печалью в глазах, липкий страх, изводивший её последний месяц, начал отступать. До этого часа девушка строила догадки, питаясь слухами о его холодности, отчужденности и странных нравах поместья Кимов. Она была готова увидеть уродство, но реальность оказалась иной. На церемонии, сквозь алую ткань Тэхён казался лишь статной фигурой в темном ханбоке с серебристой искрой вышивки. Лица она не разглядела. Теперь же Буён не могла отвести глаз. Тяжелый узел волос, из которого выбились несколько прядей, затенял висок. Лицо красивое, но без торжествующей радости или хотя бы нетерпения, с которыми новобрачный обычно входит в опочивальню. Даже простого мужского любопытства не читалось в чертах. «Я могла бы его полюбить», — пронеслось в её мыслях. В Тэхёне чувствовалась глубоко запрятанная сила и некая боль, которую Буён не могла осознать. «Разве можно не любить своего мужа?» Она улыбнулась своим мыслям. Тэхён не сделал ни шага навстречу, словно невидимая черта отделяла его от брачного ложа. Взгляд скользил по ней, не цепляясь. — Вы, должно быть, проголодались за этот бесконечный день. Прошу, присядьте к столу. Девушка послушно заняла место. Тэхён сел напротив. Сам наполнил чашку чаем, пододвинул к ней тарелки и внимательно следил за тем, чтобы она ела. Его забота была безупречной и совершенно обезличенной. Когда с трапезой было покончено, Тэхён разлил соджу. Долго вглядывался в прозрачную чистоту жидкости в чаше, прежде чем вскинуть глаза на жену. — Я должен сказать вам нечто важное. Буён кивнула. Юноша поставил чашу на стол и заговорил прямо, без ненужных вступлений: — Я не разделю с вами ложе. Ни этой ночью, ни когда-либо еще. Кровь разом отлила от её лица, оставив смертную бледность. Пальцы на столе мелко задрожали, но она нашла в себе силы спросить, сохраняя остатки твердости: — Могу ли я узнать… причину такого обращения? Если я в чем-то виновата… — Дело не в вас. В моей жизни есть человек, которого я люблю настолько всеобъемлюще, что не способен прикоснуться к кому-то другому. Мое сердце и мое тело принадлежат ему. Это то, что я не в силах изменить. По щекам Буён потекли слезы, хотя она отчаянно старалась сохранить лицо. Дыхание стало рваным. — В этом доме вы истинная госпожа. Ваше слово станет законом для каждого. Вы получите всё уважение, власть и богатство, подобающее хозяйке рода Ким. Но мужем я вам не стану. Она молчала, раздавленная масштабом этого признания. — Я не хочу лишать вас выбора. Если пожелаете, можете занять отдельное крыло поместья. Или я куплю для вас отдельный дом, где вы будете жить так, как сочтете нужным. Я стану вашим защитником и верным другом, если позволите. От следующих слов у Буён перехватило дыхание. — Если в вашем сердце проснется привязанность к другому человеку… если у вас появится любовник, я не стану чинить препятствий. Мои глаза будут закрыты. А если вы забеременеете, я признаю этого ребенка своим. Ни одна живая душа не посмеет упрекнуть его или вас. Он вырастет с моим именем, получит положение и наследует всё, что принадлежит роду Ким. Я дам ему защиту, которую дает отец. — Значит… вашей любви мне ждать не стоит? Никогда? Тэхён качнул годовой. Без тени сомнения или жалости, которая могла бы дать надежду. Он потянулся к столу, взял чашу с соджу и выпил её залпом. Стук керамики о дерево прозвучал как удар судейского молотка. Тэхён поднялся и пошёл к двери у самого порога обернулся. — Простите что так с вами поступил. — коротко бросил он и вышел, задвинув за собой створку. Мог бы пожелать доброй ночи, но она вряд ли будет такой.

***

Тэхён покинул покои жены и вышел в ночную прохладу двора. Снег падал натужно, крупными хлопьями, мгновенно заметая следы на дорожках, ведущих в другое крыло поместья. Тишина, воцарившаяся в доме после праздничного гула, казалась неестественной. Когда Тэхён раздвинул тяжелую створку двери в спальню Чонгука, его братик сидел на циновке в самом центре комнаты, озаренный мягким сиянием высоких свечей. На нем был свадебный ханбок глубокого изумрудного цвета с золотыми узорами. Широкие рукава застыли неподвижными складками, а жесткая парчовая лента туго перехватывала талию, подчеркивая хрупкость его фигуры. Мальчик преобразился. Его волосы были убраны в безупречный высокий пучок, стянутый нефритовой шпилькой. Повернулся и Тэхён увидел на лице аккуратный макияж: тонкие угольные стрелки делали взгляд антрацитовых глаз бездонными, а губы, тронутые алой краской, влажные и манящие. Он был невыносимо красив. Рядом, на низком лакированном столике, Чонгук приготовил всё необходимое для брачного обряда. Две чаши, изящный кувшин с вином, переплетенные алые ленты, и у Тэхёна в одно мгновение перехватило дыхание. Чонгук медленно поднял взгляд. В его глазах отразилось пламя свечей, но стоило ему встретиться с Тэхёном, как напускное величие осыпалось. Смущение вспыхнуло на скулах, пробиваясь сквозь белизну грима. Мальчик судорожно схватился за тяжелое покрывало, лежавшее рядом, и поспешно укутался в него, пряча под слоями ткани золото вышивки, и собственную беззащитность. — Уходите. — Чонгук заговорил первым, по-прежнему не глядя на брата, пальцы до белизны сжали край одеяла. — У вас брачная ночь, хённим. Тэхён не шелохнулся. — Я отказался от неё, — произнес юноша. — Я не разделил с ней ложе и не сделаю этого никогда. Плечи младшего под покрывалом мелко задрожали. — Ты всегда был и останешься единственным, — Тэхён сделал два осторожных шага на встречи. — Для меня в этом мире существуешь только ты. Чонгук вскинул голову и засмеялся, откинул край покрывала, обнажая изумрудный шелк ханбока, развернулся и подался вперед. — Вы бредите. Та женщина ваша законная супруга перед небом и землей. Она ваше будущее и ваша честь. А я? Кто я для вас? Всего лишь брат, с которым вас связывает порочная близость? Чонгук замолчал на секунду, тяжело переводя дух, и в упор посмотрел на Тэхёна. — Я всё равно уйду. Рано или поздно, сегодня или через год. Вы не сможете приковать меня к этому дому навечно. Ни ваши клятвы, ни ваши жертвы меня не удержат. Вы ничего не сможете сделать. Тэхён слушал, не перебивая, позволяя ядовитым словам Чонгука оседать в комнате невидимым пеплом. Когда мальчик замолчал, Тэхён задал вопрос: — Если ты так отчаянно жаждешь свободы, Чонгук… почему ты всё еще здесь? Юноша сделал шаг вперед, и тень накрыла яркий шелк изумрудного ханбока. — Почему на тебе эта одежда? Почему ты отводишь взгляд каждый раз, когда я подхожу близко? Ты месяцами твердишь о побеге, но ни разу не сделал шага за ворота, когда они были открыты. Чонгук не ответил. Застыл, глядя в тьму угла, где плясали неверные отсветы пламени. Пальцы, до этого терзавшие край покрывала, теперь неподвижно лежали на коленях. — Ты любишь меня, — произнес Тэхён. — Ты прирос ко мне этой мукой, и сам не в силах её оборвать. Ты кричишь о том, что уйдёшь, только потому, что боишься признать. Твое место здесь, рядом со мной. Юноша замолчал на мгновение, вглядываясь в профиль брата. — Если ты уйдешь сейчас, в следующей жизни мы больше не встретимся. Ты готов к этому? Твоя карма позволяет тебе возродиться в благих мирах, но я… — Тэхён сглотнул горький ком. — Я сразу паду в бездну Авичи. Мой путь предопределен, и там не будет ни света, ни памяти о тебе. Ты готов навсегда потерять меня из вида в бесконечном цикле перерождений? Чонгук продолжал молчать, но внутри него бушевал шторм. Ненависть, так долго служившая ему щитом, истончилась и осыпалась трухой ещё давно. Он просто устал ненавидеть. К этой усталости примешивался ужас от осознания того, какая пропасть ждет Тэхёна за порогом смерти. Мучения брата в аду виделись ему куда более реальными и страшными, чем вся боль, что они причинили друг другу в этом доме. Старший сделал то, от чего его собственное сердце готово было разлететься на осколки. Он разорвал круг их обоюдной пытки. — Уходи, — произнес, но голос дрогнул. — Прямо сейчас. Вставай и иди. Куда угодно: в горы, к монахам, на край земли. Я даю тебе слово, что не стану тебя искать. Твои следы заметёт снегом, и я никогда не оскверню твой путь своим присутствием. Но только этой ночью. Если не уйдешь сейчас… я больше никогда тебя не выпущу. Запру тебя здесь до твоего последнего вздоха. Выбирай, Чонгук. Сейчас или до смерти. Чонгук посмотрел на Тэхёна, не веря собственным ушам. — Это правда? Вы действительно… отпускаете меня? — Да, иди. Пока я еще в силах не преградить тебе путь. Чонгук поднялся с циновки. Тяжелый изумрудный шелк ханбока расправился Он прошёл мимо Тэхёна так близко, что их одежды на мгновение соприкоснулись. Воздух между ними наэлектризовался, превратившись в вязкое марево. У самой двери Чонгук на миг обернулся, бросив на брата последний взгляд. Шагнул за порог, и створка двери задвинулась с сухим звуком. Со скрипом отворилась и захлопнулась внешняя дверь, впустив на мгновение свист метели. Затем воцарилась тишина давящая на барабанные перепонки. Спустя минуту ноги Тэхёна подкосились. Силы, удерживавшие его в вертикальном положении, иссякли, и он рухнул на колени прямо там, где стоял. Рука скользнула к поясу и достала короткий нож в простых ножнах. «Зачем?» — мысль пульсировала в висках монотонным ритмом. Если Чонгук ушел, если эта жизнь превратилась в выжженную пустошь без единого ростка надежды, то к чему длить агонию? Зачем дожидаться ад годами, если можно шагнуть в бездну сейчас? Тэхён поднес нож к горлу. Холод металла коснулся кожи, вызывая невольную дрожь. Он закрыл глаза, нащупывая острием пульсирующую жилу, готовясь разом оборвать нить своего земного пути. Но вот, дверь с грохотом распахнулась настежь, ледяной вихрь ворвался в спальню, гася часть свечей, и следом за ним в комнату влетел Чонгук. Увидев брата на коленях с прижатым к горлу клинком, он рывком бросился к Тэхёну, выбивая нож из его руки; металл со звоном отлетел в дальний угол. Не помня себя от ужаса, мальчик замахнулся и наотмашь ударил Тэхёна по лицу, голова старшего брата метнулась в сторону. — Вы сумасшедший! — закричал Чонгук. Страшно… Если бы он не пришел, если бы промедлил хотя бы секунду, то застал бы захлебывающегося в собственной крови брата. — Вы только что… вы едва не убили себя… На скуле юноши медленно проступал багровый след. Он улыбнулся широко и поднял голову, рванулся вперед, обхватывая Чонгука руками, сминая изумрудный шелк, прижимая своего мальчика. — Ты вернулся… — шептал хённим в шею, задыхаясь от собственного триумфа. — Ты не ушел. Ты здесь. Ты со мной, Гук-а… здесь! Чонгук забился в его руках, пытаясь вырваться, колотя кулаками по широкой спине. — Пустите! Вы едва не лишил себя жизни, вы понимаете это?! — крик постепенно переходил в сдавленный плачь. Тэхён не ослабил хватку, сжал объятия еще крепче. Боялся, что стоит ему разжать руки, и Чонгук рассыплется. — Я думал, всё кончено, — голос вибрировал у самого уха мальчика. — Если бы ты ушел… мне незачем было бы жить… Я ведь Мара, Чонгук. Я недостоин топтать эту землю, я осквернил всё, до чего дотянулся. Тэхён чуть отстранился, заглядывая в антрацитовые глаза брата. — Только ты делаешь меня человеком. Только когда ты рядом, я чувствую, что имею право дышать. Без тебя я лишь пустая оболочка, жалкая и никому не нужная. — Вы не демон, — прошептал Чонгук, касаясь пальцами лица брата, смазывая слезы. — Вы мой брат. Моя единственная опора. Мой защитник. Мой возлюбленный. Моя вселенная, хённим… — Я… Я отнял у тебя всё. Мать. Отца. Право на выбор. Я сделал тебя соучастником своей тьмы. И если бы ты ушел… я бы заслужил это. Каждую секунду без тебя. Но ты ведь понимаешь, что уже не сможешь уйти от меня? Чонгук кивнул, прижался к груди брата в объятьях, вдыхая родной аромат. Он просто был благодарен, что вовремя одумался и вернулся. Потому что беспокойство взяло вверх, будто знал, что так и будет. — Простите меня. За всё, что вам пришлось вынести. За то, что я был таким слабым… таким никчемным младшим братом. За то, что вам пришлось убить ради нас. Простите меня за вашу боль. Простите… Тэхен притянул мальчика к себе теснее. Всё, что ему было нужно, всё, ради чего он осквернял свою карму и шел против неба, был Чонгук. — Я так хотел ненавидеть вас. Думал, если буду станет легче. Не стало. Они долго сидели на полу, сплетясь в единое целое, не замечая, как холодный сквозняк из распахнутой двери лижет их тела, пробираясь через ткань.

***

Чонгук отпрянул, выпрямляя спину. Взгляд упал на низкий лакированный столик, где стояли ритуальные принадлежности. Затем перевел взор на Тэхёна. Поднявшись, заставил тяжелый подол изумрудного ханбока плыть по циновке. Подойдя к столику, мальчик взял одну из алых лент; шелк оказался холодным на ощупь, пропустил ткань сквозь пальцы, пока старший следил за каждым его движением. Чонгук вернулся. Опустившись на колени прямо напротив брата, взял крупную ладонь Тэхёна в свою. Не говоря ни слова, обматывал алую ленту вокруг их запястий, виток за витком соединяя свою плоть с его. Шелк стягивал кожу, связывая их пульс в единый, нарастающий ритм. Тэхён осознал происходящее и зажал свободной ладонью рот, едва сдерживая ликующий вскрик. Закончив, Чонгук поднялся, увлекая за собой связанную руку брата. Подойдя к столику, он свободной кистью наполнил обе чаши вином, протянул одну Тэхёну, вторую оставил себе. Они пили не разрывая зрительного контакта. Горьковатая влага обожгла горло, ставя окончательную печать на их союзе. Чонгук опустил пустые чаши на пол у своих ног. Теперь их связывала кровь, общая вина и алая нить. Младший потянулся к узлу. Лента поползла, разматываясь, и упала на циновку, оставив на запястьях лишь легкое жжение. Чонгук пошевелил кистями, разгоняя онемение, и поднял голову. Он сам шагнул к любимому, приблизился вплотную, так, что ткань его ханбока коснулась груди Тэхёна. Старший судорожно выдохнул, но не осмелился коснуться первым. Пальцы Тэхёна потянулись к волосам, туда, где холодный металл материнской заколки все еще стягивал тяжелый узел прически. Он выдернул заколку. Пряди рассыпались по плечам, падая на шелк. Тэхён подержал заколку на ладони, секунду, прежде чем бросить ее в сторону. Без промедления Тэхён стянул с мальчика тяжелый парчовый пояс, распахнул полы ханбока, оголяя плечи, грудь, бедра. Тяжелая ткань соскользнула на циновку, оставив Чонгука в нижней одежде. Тэхён стянул и ее, оглаживая каждую открывшуюся часть тела ладонями. Старший опустился на колени, раздвинул белоснежные бедра, и Чонгук прикусил губу, откидывая голову назад. Тэхён склонился ниже. Губы скользнули по внутренней стороне бедра, потом выше, где член младшего уже напрягся, приподнимаясь над животом. Он провел языком по головке, ощутив, как Чонгук дернулся, как его пальцы вцепились в плечи. Тэхён взял в рот полностью, руками он мял ягодицы, разминая мягкую плоть, а пальцем провел по сжавшемуся отверстию, ощущая, как оно напряглось от прикосновения. Чонгук сам начал двигать бедрами. Сначала осторожно, потом глубже, насаживаясь на рот брата, который принимал его, не переставая ласкать пальцем вход, чувствуя, как мышцы постепенно отпускают напряжение. Дыхание Чонгука учащалось, стоны срывались с губ приглушенно. Когда толчок стал особенно глубоким, он вскрикнул, сжимаясь всем телом, выгибаясь с рваным выдохом. Еще несколько раз толкнулся в теплый рот, прежде чем выйти. Тэхён поднял голову, слизывая остатки семени с губ, глядя в затуманенный взгляд младшего. Флакон с маслом из темной керамики стоял в углу. Они знали этот извращенный круг, в который возвращались снова и снова, несмотря на взаимные упреки и боль. Тэхён достал флакон и отставил крышку. — Ложись. Я тебя растяну. Но Чонгук не подчинился. Он встал на четвереньки. Тэхён смотрел, как рассыпавшиеся волосы падают на плечи, как прогибается спина, как пальцы младшего сами тянутся к его паху. Мальчик коснулся его через ткань. Расшнуровал пояс, стянул нижнюю одежду. Когда член освободился, обвил ствол пальцами, проводя по темным волосам на лобке, сжимая у основания. Его глаза поднялись, встречая взгляд старшего. Тэхёна качнуло от этой внезапной отдачи. Чонгук взял головку в рот, провел языком по прорези, одновременно двигая рукой по стволу, наглядно демонстрируя, что он хочет и требует. Тэхён застонал сквозь стиснутые зубы и опустился на колени. Его ладонь легла на спину брата, медленно прослеживая линию позвонков, спускаясь к бедрам. Чонгук вздрагивал от каждого прикосновения, но не останавливался, продолжая свои ритмичные, жадные движения. Масло пролилось прямо на кожу, тяжелыми каплями скатываясь вниз. Чонгук дернулся от внезапной прохлады, но Тэхён уже властно сжал скользкую плоть, направляя пальцы к входу. Он входил осторожно, бережно растягивая брата под себя, добавляя масла, пока сопротивление не сменилось податливостью. Чонгук всхлипнул, на мгновение замерев, но тут же сам подался назад, ища опору в ладони брата, и продолжал ласкать его ртом, рвано вдыхая воздух через нос. Когда барьер был окончательно сломлен, Тэхён обхватил его лицо руками, заставляя отстраниться. Член покинул влажный плен. — Женушка моя… — выдохнул Тэхён в самые губы. — Ложись на бок. Чонгук повиновался беспрекословно. Прижимая колено к груди, он открывался брату полностью. Тэхён пристроился сзади, еще раз проверяя его готовность, и наконец вошел. Остановился, давая привыкнуть к этой полноте. Чонгук закусил губу, выгибаясь дугой, принимал его до самого предела. Тэхён теснее прижался к брату, пряча лицо в изгибе его шеи.

***

В коридорах поместья царила мертвая тишина. Слуги еще не начали свой утренний бег, свечи давно оплыли, и лишь бледные всполохи рассвета пробивались сквозь рисовую бумагу, разливаясь по полу холодными прямоугольниками. Буён шла кутаясь в свадебное платье, которое теперь казалось ей непомерно тяжелым. Лицо ее осунулось, а глаза покраснели от выплаканных слез. Она остановилась у дверей покоев. В душе боролись унижение и болезненное любопытство: она хотела увидеть того, кто оказался важнее клятв, данных перед богами. — Госпожа, — раздался за спиной спокойный голос. Она обернулась и увидела незнакомого мужчину. Он стоял, заложив руки за спину, а осанка была безупречной. — Вам не стоит входить туда. — Почему? — Это зрелище не для чужих глаз, госпожа. Буён поняла, что он имел в виду. Боль на мгновение исказила ее черты, и девушка опустила руки. — Скажите мне… Смогу ли я найти здесь счастье? В этом доме, с мужем, что принадлежит другой? Хосок подошел чуть ближе. — Это зависит лишь от вашей воли. Вы молоды и наделены редкой красотой. У вас есть статус и уважение этого дома. Господин не причинит вам зла. Он обеспечит ваш покой и даст вам свободу, о которой многие лишь мечтают. Это не так мало, как вам кажется сейчас. Счастье не всегда в том, чтобы быть любимой. Иногда оно в том, чтобы не потерять саму себя. Девушка поджала губы, обдумывая его слова. — Позвольте проводить вас? — предложил Хосок. — Если одиночество кажется вам слишком тяжелым бременем в этот час, я могу остаться с вами и говорить. Хоть до самого рассвета. — Хорошо, — Буён поторопилась уйти. — Я принимаю ваше предложение.