Инён

Бесчисленные лепестки сакуры кружились в воздухе, осыпая влажные плечи и оседая в волосах, будто безмолвный знак небес. Чонгук поймал один, зажал в ладони, а затем с восторгом показал Тэхёну. — Смотрите, хённим… — Что там, Гук-а? — Я поймал ее. Саму весну. Тэхён лишь приподнял бровь. Его тяжелая ладонь скользнула по обнаженной спине, медленно оглаживая позвонки. Он замер внутри Чонгука, остановив мерные, тягучие толчки. Младшему было нестерпимо жарко; в тесном и влажном слиянии реальность растворялась, уступая место блаженству, граничащему с безумием. — Этот лепесток… такой же хрупкий, как и ты, — обнимая так крепко, что у Чонгука перехватило дыхание. Гук невольно издал гортанный стон, упираясь ладонями в широкие плечи брата. В горячей суматохе пойманный лепесток соскользнул с ладони и затерялся в складках одежд. Мальчик обиженно надул губы, готовый расстроиться из-за утраченного, но хённим не позволил печали коснуться его. Прильнул к шее, медленно ведя языком по пульсирующей жилке, пробуя на вкус соль и сладость кожи, под сладкий стон над ухом. Шелк ханбока, и без того едва державшийся на плечах, соскользнул вниз, обнажая их наготу весеннему солнцу. На мгновение Чонгука прошила мысль, какими бесстыдными они предстали бы перед случайным зрителем. Но опасение подстегнуло желание, растворяясь в аромате цветущих деревьев и жаре чужого тела. — В народе верят, что если поймаешь летящий лепесток вишни, твоя любовь останется незапятнанной. Она будет чистой, хённим, вынесет любые испытания. Старший остановил движения бедер и посмотрел с серьёзностью. Огрубевшие от меча пальцы коснулись впалых щек братика. — И ты… действительно веришь в эти сказки? — В это мгновение верю. Всем сердцем. Чонгук принялся чертить невидимые иероглифы на его груди кончиком пальца, лаская влажную, разгоряченную кожу. — А еще я часто думаю о той зиме, что осталась позади. — О зиме? — Тэхён прикрыл глаза, отдаваясь прикосновению. — Ну да. Она была бесконечной, хённим. Суровой и ледяной. Помните, как мы замирали у окон, считая дни до оттепели? Как ждали, когда снег сойдет с камней, когда нам позволят выйти в сад… когда в мир вернется тепло. Ладонь юноши переместилась на бедро, не давая двинуться. — И вот она пришла, — мальчик обвел свободным жестом их маленькое королевство: узловатые ветви, тонущие в цвету, и немилосердно яркое солнце. — Весна. Неужели вы не чувствуете, брат? Воздух стал плотным, свет переменился. Даже мы… мы стали совсем другими. — Другими? — Теплее, — Чонгук сорвал с губ улыбку и подарил ее Тэхёну вместе с коротким поцелуем. — Я говорю о том, что происходит в этот самый миг. Ощущение такое, будто мы всю свою жизнь провели в глубоком сне, ожидая именно этого часа. Именно этого луча, скользящего по коже, и именно этих лепестков, что падают на нас. — Ждали, — выдох опалил кожу. — Мы ждали этого целую вечность. И теперь оно наше. — Хённим, — привлек внимание Чонгук, глядя на небо сквозь розовую кисею лепестков. — А как вы думаете… они падают вниз или поднимаются к небу? — Кто? — Лепестки. — поймал взглядом один, долго круживший в воздухе. — Сначала они падают на землю. Но мне кажется, потом они улетают обратно. Чтобы рассказать богам, как мы счастливы. — Богам нет до нас дела, Гук-а. Они не смотрят вниз. Не слушают, не считают лепестки. А жаль. Если бы считали, может, и пожалели бы… В глазах младшего недоумение. — Но если не богам… тогда кому? — Никому. Мы сами храним свое счастье. Тэхён перехватил рваный стон Чонгука поцелуем. Руки крепко обвились вокруг тела, прижимая его к собственному. Чонгук откинул голову назад. Солнечные лучи скользили по напряженной, влажной груди, по животу, по бедрам, которые сжимали бока брата. Волна блаженства захлестнула, и казалось, он вот-вот разорвется от нестерпимой полноты. — Хённим… — царапая напряженные плечи. — Хён, еще… Старший поймал его рот в поцелуй, одновременно ускоряя движения. Член внутри Чонгука был тверд, проникал, вбиваясь в податливое тело, и каждый толчок отзывался внизу живота сладкой судорогой. — Мой, — прошептал Тэхён ему в губы. — Мой… токки. Весь мой. — Ваш, — выдохнул мальчик в ответ. — Только ваш. Навсегда. Он обнял старшего за шею, прижимаясь грудью к его груди, чувствуя, как бьются их сердца в едином, рваном ритме, вторя движениям Тэхёна. — Любимый, — кусая мочку уха Тэ. — Любимый мой. Как же я вас… Реальность ударила с силой. Глаза, затуманенные страстью, распахнулись, и перед Чонгуком развернулась невозможная картина. В десяти шагах от них стоял отец. Лицо было белым, как глина, челюсть сжата, и кости выступали острыми углами под кожей. Рядом матушка. Она зажала рот ладонью, пытаясь затолкать вырвавшийся крик обратно в горло. Стена из лепестков рухнула в одно мгновение. Всё внутри Чонгука оборвалось, падая в черную, бездонную пропасть. Мальчик прижался к хённиму крепче. Взгляд, все еще в истоме наслаждения, прикован к застывшим фигурам. Слезы текли по щекам, и он тихо-тихо хныкал, жалобно глядя на родителей. «Почему вы нам мешаете? Мы же так счастливы.» — Не смотри, — опаляя ухо горячим дыханием, шепчет хённим. — Не смей смотреть на них. Смотри только на меня. И Чонгук повиновался. Послушно спрятался за братом, вжимаясь макушкой в обнаженную грудь. Лепестки сакуры, падавшие на них сверху, теперь казались погребальным саваном, который медленно укрывал их обоих прямо на глазах у живых мертвецов, именуемых родителями.

***

Чонгук не помнил, как порог дома остался позади. Гул в ушах заглушал всё, а зрение подводило. Единственным осязаемым ощущением стали холодные ладони матери, которая втащила его в приемный зал и вцепилась в плечи. — Всё хорошо, Гук-а, — выдохнула Хэ Вон, прижимая сына и ютясь в углу. — Всё будет хорошо. В центре зала стоял на коленях Тэхён. Голый сверху, нагота его спины была вызывающей и беззащитной одновременно. Голова опущена, плечи застыли в напряженном ожидании. Чун Хо смотрел на старшего сына сверху вниз, и во взгляде ярость мешалась с брезгливостью к собственной плоти. — Ты хоть осознаешь, какую бездну под нами разверз? Юноша не проронил ни слова. — Ты осквернил наше имя. Втоптал в грязь каждого предка. Мужчина шагнул ближе, своей тенью поглотив первенца. — Конфуций завещал нам пять священных уз. Пять основ, на которых держится мир. Они связывают небо и землю: государя и подданного, отца и сына, мужа и жену, старшего и младшего братьев, друзей. Старший должен быть для младшего защитой, подобно отцу. А ты? Ты обокрал его. Отнял будущее, право на чистый очаг, на верную жену и здоровое потомство. Ты сковал ваши души в сансаре так крепко, что теперь его карма навеки отравлена твоей. В душе Чонгука, скованного страхом, вспыхнула решимость: «Пусть». Если путь через бесконечные перерождения суждено пройти рука об руку с хённимом, то этот грех — не проклятие, а дар небес. — Ради чего? Мимолетной услады под вишневым деревом? Ты променял его вечность на мгновение плоти. Отец отвернулся, бросив быстрый взгляд на жену. Он видел, как отчаянно та прижимает к себе младшего, и понимал, что она не даст коснуться ребенка, хотя по закону кара за мужеложство должна быть общей. Снова воззрился на первенца. — Посмотри на мать. Она родила тебя в муках. Ты видел ее лицо там, в саду? Видишь ее слезы? В отношениях отца и сына — родство, в отношениях матери и сына — та же кровь, та же плоть. А ты эту кровь отравил. Я вправе лишить тебя жизни здесь и сейчас. Законы Корё на стороне отца, чей род был осквернен собственным сыном. Но твоя смерть станет лишь новым пятном на моей совести. Я дам тебе иное искупление. Слуга подал Уну хлыст из сыромятной кожи с тяжелым металлическим наконечником. Таким обычно усмиряли диких коней. — Нет… — выдохнул младший, не сводя глаз с прямой спины брата. Отец встал позади Тэхёна, взвешивая оружие в руке. — Издашь стон — добавлю десять ударов. Шелохнешься — еще двадцать. Каждый удар должен выжечь скверну из тебя и из него. Свист рассекаемого воздуха, вот и первый удар на плече. На бледной коже вздулся багровый рубец. Мгновение, и плоть разошлась, пропуская первую струйку крови. Юноша не издал ни звука. Лишь пальцы мертвой хваткой впились в ткань штанин. Второй удар лег накрест. Третий рванул кожу под лопатками. — Без страдания нет осознания! Хлыст снова взвился змеей. — Пей эту боль, как горькое лекарство! Удар. Еще один. И еще. Чонгук смотрел, как на спину самого дорогого ему человека уродуют. Считал удары, и каждый из них воскрешал в памяти мгновения их тайного счастья. «Семь.» Лепесток, коснувшийся щеки. «Восемь.» Шепот Тэхёна: «Мой токки…» «Девять.» Солнце, ласкающее кожу… На двенадцатом ударе тело старшего не выдержало. Колени подломились, и он рухнул грудью на ледяные доски. С губ сорвался задушенный стон. Увидев падение сына, Чун Хо взорвался яростным криком. Таким страшным, что Чонгук похолодел от ужаса за жизнь брата. Оттолкнув мать, вскочил. В несколько прыжков преодолел разделявшее их расстояние и упал на колени рядом с братом. Чонгук накрыл его собой, превращаясь в живой щит. — Не смей! — вновь занося хлыст. — Прочь! Не смей прикасаться к этому осквернителю! — Это я виноват! — выкрикнул Чонгук, глядя в глаза отца. — Я соблазнил его! Ваш младший сын безумец, ведь возжелал стать подобием женщины. Это я захотел принять в себя семя родного по крови! Наказывайте меня, а не хённима! Тэхён нашел взгляд младшего. Чонгук слабо улыбнулся ему сквозь пелену слез. В мгновение пальцы отца мертвой хваткой вцепились в волосы мальчика. Он с силой рванул его назад, отшвыривая в сторону. Поясница встретилась с твердым настилом, и болезненный крик вырвался из горла. Юноша рванулся защитить брата, но тяжелый сапог отца ударил живот, выбивая воздух из легких. Тэхён сглотнул поступившую тошноту. — Гук-а… уходи. Прошу тебя, уходи… — Нет… я не оставлю вас… — Чонгук, захлебываясь слезами, полз обратно. — Тэхён… — Иди к матери… — Я люблю вас!.. — Бесстыдный пес! — взревел Ун. Хлыст взвился, описывая смертоносную дугу. Металлический наконечник полоснул по лицу. Тонкая кожа разошлась от скулы до самого подбородка. Мальчик вскрикнул, инстинктивно хватаясь за лицо, но горячая кровь уже пробивалась сквозь пальцы, заливая ладонь и тяжелыми каплями падая на темное дерево пола. — Чонгук! Хэ Вон оказалась рядом прежде, чем отец успел замахнуться вновь. Подхватив младшего сына, она потащила его прочь из зала.

***

Госпожа Ким втолкнула Чонгука в покои и резким движением захлопнула створки, привалившись к ним спиной. — Матушка… Он же забьет его. Отец убьет его прямо там. — Сядь, — Хэ Вон рванулась к шкафу, выхватила чистый хлопок и чашу с водой. — Не убьет. Кровь наследника стоит слишком дорого. Не вертись, я должна обработать рану. — Вы же видели, — не унимался Чонгук, пока она силой усадила его на циновку. — Видели, что хлыст сделал с его спиной! Почему вы молчали?! Руки женщины дрогнули, расплескивая воду, но она вернула себе самообладание. — Он ведь ваш первенец! — А что я должна была сделать? Подставить лицо под удар вместе с тобой? Отец непоколебим, когда за ним правда. А сейчас, именно такой случай. Чонгук оцепенел. — Его «правда» выше жизни Тэхёна? — Его сторона — порядок, — она обмакнула ткань в мазь и коснулась пореза. Чонгук поёжился от резкой боли, но мать железной хваткой удержала его за подбородок. — По заветам мудрецов, старший брат опора семьи. Он был обязан вести тебя к чистоте, а не… — Не смейте! — Чонгук дернулся. — Я сам искал этого. Я первый коснулся его под тем деревом. Вините меня! — Ты — дитя, — мать вновь притянула его к себе. — Ты не осознавал веса своих желаний. А он осознавал. На нем лежит двойная ответственность наследника и старшего брата. — Но я знал, на что шел. — Нет. Он был обязан знать за двоих. Его долгом было остановить тебя, даже если бы ты плакал и молил. Его долгом было защитить тебя от твоей собственной слабости, но он предал этот долг. Он сбил тебя с пути, одурманил твой разум. — Он любит меня. Вы просто не понимаете… — Я понимаю лишь то, что он сделал тебя соучастником своего падения. Ты всегда был слабым, Гук-а, и Тэхён этим воспользовался. Твоя карма попадать под чужое влияние, в этом нет твоей вины. Мы очистим твое имя. А он… он сам выбрал свое бремя. Мать прижала его голову к своему плечу, запуская пальцы в волосы. Чонгук всхлипнул, прячась в складках ее шелков. Мать часто рассказывала, что Чонгук родился синим, не дышал. Лекари тогда лишь разводили руками, а отец приказал готовить похоронные таблички. Но она долго не смыкала глаз, грея его своим телом, пока младенец наконец не открыл глаза. «Ты — моя битва, которую я выиграла», — часто повторяла она. Мать никогда не отдаст его Тэхёну. Она однажды вырвала его у смерти и не позволит никому занять свое место. Чонгук зажмурился. Перед глазами стояло лицо Тэхёна в саду, мгновение до того, как всё рухнуло. Нежное. Преданное. И бесконечно одинокое. Он вспомнил, как однажды Тэхён упал с лошади и рассек колено. Чонгук тогда побежал к матери, сообщил, что брат истекает кровью. Она вышла на крыльцо, равнодушно посмотрела, как слуги несут старшего в дом, и лишь бросила: «Позовите лекаря». После чего просто вернулась к своим делам. — Ты с детства часто болел, —произнесла мать, продолжая мерно гладить его по голове. — В пять лет, когда тебя свалила лихорадка, я три ночи не отходила от твоей постели. Меняла простыни, поила отварами… А ты метался в жару и звал Тэхёна. Не меня. Его. Чонгук молчал; он не помнил этого, как не помнил и многого другого из своего туманного детства. — А в десять, когда ты упал с крыльца и разбил голову… Я бежала к тебе, сердце заходилось от страха, а ты тянул руки к нему. Она на мгновение замолчала. — Я надеялась, что это пройдет. Что ты повзрослеешь и поймешь, что я твоя мать. Что моя любовь единственная, которая не причинит тебе вреда. А он… он причинил. Я знала, что так и будет. Госпожа Ким не выпускала сына из объятий до самого рассвета. Баюкала его, словно младенца, пытаясь укрыть от всего мира, будто за дверью всё еще стоял отец с окровавленным хлыстом. В её сердце пустил корни дикий, инстинктивный страх, что стоит ей отпустить Чонгука, и старший брат снова заберет его душу себе. На следующее утро, от слуг, Чонгук узнал, что лекарь был в покоях наследника до самой зари. Никто не понимал, какой страшный грех мог заставить господина так изувечить собственного сына. А Ли Су, убиравшая покои Тэхёна, рассказала, как молодой господин метался под мокрыми простынями, а его стоны были такими тяжелыми, будто жизнь уходила из него с каждым выдохом. Слушая их, у Чонгука внутри всё обращалось в беспокойство. Ему не нужно было материнское утешение. Ему нужен был только Тэхён. Он мечтал сорвать замки, лечь рядом и забрать себе каждую каплю его боли. Мечтал обнять, вслушаться в ритм сердца и убедиться, что их будущее не оборвалось. Без хённима Чонгук не видел смысла дышать. Единственное, в чем он остался уверенным.

***

Ночью Чонгук пошёл в сад, куда открывалось окно покоев брата. Он часто ходил к нему этим путём, когда спать одному не получалось или же просто потому что соскучился. Сейчас там стоял стражник. Прислонившись к стволу, клевал носом, изредка встряхивая головой. Чонгук дождался, пока рослый мужчина, зевнув, не торопясь двинулся в сторону кустов, и рванул вперед. Пальцы нащупали щель между рамой и створкой, короткий скрип — и он внутри. В комнате пахло сандалом и лекарствами. Горела одна свеча у изголовья, и в её свете мальчик увидел фигуру на постели. Тэхён лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Чонгук закрыл окно. Рама щелкнула. Тэхён осторожно приподнялся на локтях. — Гук-а? Чонгук подошёл, упал на колени у ложа, взял осунувшееся лицо брата в ладони и прижался к его губам. Старший ответил сразу: жадно, забывая о боли, запуская пальцы в его волосы и притягивая ближе. Они целовались долго, не веря что снова могут это чувствовать. Потом Чонгук отстранился, всматриваясь в лицо брата. — Ты зачем пришел? — шепнул Тэхён, всё еще гладя его по щеке. — Скучал. Чонгук сел рядом, поджав ноги, и взял руку брата в свои. Пальцы Тэхёна были горячими, а вид забинтованного тела вызывал тревогу. — Я так боялся, что не увижу вас. Когда меня увели… я думал, сердце остановится прямо там. — Я здесь. Всё хорошо. Его хённим улыбнулся, положил ладонь на затылок и прижал к себе так, что их лбы соприкоснулись; это вызвало трогательную улыбку у обоих. Пальцы Тэхёна дрожали, касаясь щеки младшего. Он обвел край повязки, погладил здоровую кожу рядом. — Больно? — Нет. — Не ври мне. Чонгук прикрыл глаза. Под пальцами боль становилась тише, потому что это был его возлюбленный. — А вам? — спросил Чонгук. — Ваша спина… — Заживёт. — Хённим… — М? — Я так виноват. Тэхён отстранился и приподнял бровь. — В чем? — Если бы не я… — Чонгук закусил губу. — Если бы я не уговаривал вас вчера в саду… Вы не хотел, вы говорили, что это опасно, что родители могут вернуться с Хансика раньше. А я не послушался. Так хотел… чтобы вы слились со мной там, под деревом, на весеннем солнце. — Чонгук сглотнул собравшуюся во рту вязкую слюну. — Мы два года были осторожны. Два года никто не знал. А я всё разрушил. Одним своим «хочу». — Слушай меня. Ты ничего не разрушил, а просто хотел быть со мной. — Но если бы не я… — Если бы не ты, мы бы всё равно когда-нибудь попались. Не в этот раз, так в следующий. Не в саду, так в моей комнате. Не родители, так слуги. Мы не могли прятаться вечно. Он притянул Чонгука ближе, касаясь губами его лба. — И потом… ты думаешь, я не хотел того же? Каждую ночь, пока меня не было, я думал о тебе. О том, как вернусь, как обниму, как поцелую, — юноша замолчал, подбирая слова. — Когда ты позвал меня в сад, я согласился не потому, что ты уговорил, а потому что сам этого хотел. Больше, чем ты. Чонгук всхлипнул, пряча лицо у него на груди. — Вы сильно скучали по мне во время охоты с сыном военного чиновника? Я понимал, что отец велел поддерживать дружбу, но, признаюсь, я так ревновал. Думал: «Зачем он ему нужен? Почему уезжает к нему, а не остаётся со мной?» Тэхён усмехнулся. — Глупый. Я и сам не хотел туда ехать. Две недели слушать про охоту, про лошадей, про то, какую наложницу взял его отец. Я каждую ночь считал дни до возвращения к тебе. — Правда? — Чонгук поднял голову с крепкой груди. — Правда. Чонгук проследил взглядом за рукой хённима, что легла ему на талию, и мягко опустился на ложе вместе с ним. Через секунду брат притянул его к себе ближе и пальцами убрал пряди волос у лица. — Любимый… — поддался мальчик нежности. — Давайте сбежим, уйдем в другой город. В Кэсон, там большой рынок, много людей, можно затеряться. Или на юг, говорят, там тепло и всегда нужны работники. Снимем маленький дом, я найду, чем заняться. Только чтобы вы были рядом. Тэхён продолжал молчать, и Чонгук говорил быстрее, словно боясь, что его перебьют: — Мы возьмем только самое нужное. У меня есть заколка матери, она золотая, продадим её. Хватит на дорогу и на первое время. А там что-нибудь придумаем. Мы справимся, хённим. Я верю. Тэхён сплёл их пальцы. — Гук-а… Ты знаешь, что в Кэсоне нас будут искать в первую очередь? Отец пошлет людей во все большие города. Нарисует наши лица, пообещает награду. Нас опознают через день. Может, через два, если повезет. — Тогда не в большой, — Чонгук нахмурился, но не отступил. — В маленькую деревню. Где-нибудь в горах, далеко от дорог. — А в маленькой деревне любой чужак на виду. Староста обязан доложить о незнакомцах. Беглых без документов ловят и возвращают хозяевам. Даже если мы скажемся сиротами, у нас не будет возможности использовать родовые бумаги. Кто мы без них? Чонгук закусил губу. Потом выпалил: — Можно притвориться странниками или монахами. — Ты хоть раз видел, как живут настоящие странники? Они ночуют под открытым небом. Спят на голой земле. Едят что подадут, если подадут. Болеют и умирают в канавах, и никто не придет хоронить. Ты мерзнешь в собственной комнате, когда жаровню поздно зажигают. Бывало, падал в обморок от голода, если обед задерживался на час. Ты выдержишь месяц такой жизни? — Я буду работать, — сказал он упрямо. — Не в канавах ночевать, а работать. — Кем? — спросил Тэхён мягко. — Ты знаешь цену риса? Ты сможешь таскать мешки на рынке? Пахать землю? Рубить дрова? Ты когда-нибудь держал в руках что-то тяжелее книги и учебного меча? — Нет, — выдавил Чонгук тихо. Тэхён нежно поглаживал ладонь младшего. — Гук-а. Я не говорю, что мы не сможем. Я говорю, что это будет трудно. Намного труднее, чем ты думаешь. Чонгук сглотнул. Старший видел, как дернулся его кадык. — Ты готов рискнуть вечной разлукой? Ради одной ночи на воле? — Я не хочу вечной разлуки, — прошептал Чонгук. — Я хочу, чтобы мы были вместе. — Я тоже. Поэтому мы должны быть умнее своих желаний. Чонгук долго молчал. Потом поднял глаза; в них стояли слезы, но он не позволял им упасть. — И что нам делать? Просто ждать? — Ждать, — кивнул Тэхён. — Терпеть и ждать. Делать вид, что всё забыто. Слушаться мать. Не перечить отцу. И ждать часа, когда я смогу что-то придумать. — А вы придумаете? Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. — Я обещаю тебе. Мы будем вместе. Я найду способ. Только ты должен быть сильным. Ради меня. Чонгук кивнул, шмыгнув носом. Вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я буду. Я всё сделаю, как вы скажете. Тэхён притянул его к себе, целуя в макушку. Чонгук прижался к его мощной груди, слушая, как бьется сердце брата. Ровно. Сильно. Так же, как в детстве, когда Тэхён укрывал его от дождя. — Любимый… — Что, токки? — Я думал о словах отца. Неужели мы совершаем настолько непростительный грех? Мы ведь никому не мешаем, не вредим, а всё равно кажется, что это грех еще страшнее, чем убийство. Есть ли еще кто-то на свете, кто, как мы… сломан? — О, токки… Конечно, есть. — Тэхён замялся. — На охоте я видел, как из шатра сына хёгама, Юнги, вышел молодой слуга. Я узнал взгляд, которым они смотрят друг на друга. Все прячут свои грехи, Гук-а. Не только мы. Просто нам не повезло. — Наверное… — задумался младший. — Ложись, — сказал Тэхён тихо. — Поспи. Старший закрыл глаза, а у Чонгука уснуть не получалось: он изучал лицо хённима, прикасаясь пальцами к коже, иногда щекотал непреднамеренно, а после снова подал голос: — Любимый… — М? — промычал Тэхён. — Я хочу умереть раньше вас. От такого заявления веки хённима мгновенно открылись. — Почему? — Чтобы не знать, каково это — жить без вас. — Нет, мы не можем так. — Почему? — Наша карма связана навечно. Если мы умрем в один день, в один час, то и в бардо мы будем вместе. Наши сознания будут искать новое рождение рука об руку. И в следующей жизни мы снова встретимся. Я не хочу, чтобы ты ждал меня где-то там. Я хочу, чтобы мы вошли в этот круг вместе. И вместе когда-нибудь вышли из него. — Но если мы умрем не вместе… — …то наши пути в сансаре могут разойтись, — закончил Тэхён. — Ты можешь родиться человеком, а я — животным или голодным духом, если моя карма будет слишком тяжела. Поэтому я хочу умереть с тобой в один день. В один миг. Чтобы пройти все промежуточные состояния вместе, и вместе войти в новую жизнь. Тэхён улыбнулся. — Наша связь вписана в ткань мироздания, Гук-а. Инён. Следующие жизни будут переплетены. Хочу, чтобы так и было. Чтобы в каждом новом рождении я находил тебя и защищал.