Инён

Похоронная процессия выползала из ворот поместья. Белые холщовые одежды монахов, белые ленты в волосах плакальщиц и бумажные цветы на шестах. Всё тонуло в серой мороси, превращая шествие в одно расплывчатое пятно. Чонгук шёл сразу за паланкином. Ноги заплетались, и слуга то и дело поддерживал его под локоть. Пальцы онемели, хотя день не был холодным; Чонгук сжимал их в кулаки и разжимал, проверяя, слушаются ли. Руки подчинялись, но казались чужими. Его взгляд был прикован к двум деревянным табличкам, что несли впереди. На них золотом сияли посмертные имена отца и матери. Имена, которые Чонгук не должен был увидеть так рано. Тэхён шёл чуть впереди, по правую руку от паланкина. Его безупречно прямая спина, обтянута грубым траурным ханбоком. Чонгук смотрел на него и не мог отделаться от мысли: как он может держаться так ровно под таким грузом? У края могилы на родовом кладбище процессия остановилась. Монахи затянули поминальные сутры. Голоса взмывали в сырое небо и гасли, не находя отклика. В голове Чонгука слова рассыпались бессмысленными слогами. Он слышал только глухие удары земли о дерево. Бум. Бум. Бум… Будто кто-то стучал изнутри, отчаянно просясь выйти. Колени мальчика дрогнули в такт. От мокрой глины пахло сыростью и прелью. Чонгук вспомнил, как в детстве мама запрещала ему подходить к яме для хранения овощей, говорила: «провалишься — не найдут». А теперь её саму опустили в такую же. Где-то за холмом каркнула ворона, резанув по ушам острее любой плакальщицы. Когда упал последний ком земли, воцарилась тишина тяжелее надгробного камня. Даже ветер стих. В какой-то миг их взгляды с Тэхёном встретились сквозь толпу и мешанину траурных одежд. Взор хённима был настолько тяжелым и полным боли, что Чонгук почувствовал почти физический удар в грудь. Он не выдержал и первым отвел глаза.

***

Поминальная трапеза проходила в главном зале. Чонгук сидел в углу, уставившись в одну точку, и слушал, как перешептываются родственники. — …говорят, слуга обезумел, зарезал господ среди ночи… — …какой ужас… — …тихий же был, незаметный… — …никогда не угадаешь, у кого в душе тлеет демон… Странно. Чонгук должен был чувствовать гнев, должен был жаждать мести, но он был слишком обессилен. Опустошен. — Гук-а. Мальчик поднял голову. Тэхён стоял перед ним. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд остался по прежнему пронзительным. — Идем, — старший протянул руку, помогая подняться. Они вышли в коридор и скрылись в малой гостевой комнате. Тэхён закрыл дверь и несколько мгновений просто стоял, прислонившись к ней спиной. До боли сжимал челюсть, пытаясь сохранить лицо. Потом выдохнул с хрипом, будто всё это время не дышал. — Гук-а… — голос сел и сорвался. Тэхён прокашлялся и начал снова: — Чонгук. Он никогда не называл его полным именем, когда они оставались наедине. Только на людях, для чужих ушей. Сейчас это имя прозвучало как пощечина, возвращающая в реальность. — Ты как? — спросил Тэхён тихо, возвращаясь к привычному обращению. Чонгук хотел ответить «нормально», но губы задрожали, и из горла вырвался всхлип. — Я не знаю, хённим. Я не понимаю… Тэхён шагнул к нему, и мальчик вцепился в его ханбок мертвой хваткой, пряча лицо на груди. Рука тут же легла на его затылок. — Тш-ш-ш, — выдохнул он. — Я здесь. Я рядом. Чонгук закрыл глаза, полностью отдаваясь этому прикосновению, и почувствовал короткий, невесомый поцелуй на своих губах. — Поспи здесь. Не мучай себя. Чонгук мотнул головой, пытаясь возразить, а брат мягко гладил по скуле, там, где начинался шрам. — Я всё сделаю сам. Провожу гостей, скажу нужные слова. А ты просто отдохни. — Хённим… — Ты плохо выглядишь, и я очень переживаю. Тэхён взял его лицо в ладони и на мгновение замер, вглядываясь в покрасневшие глаза. — Я пойду, — и губы на мгновение коснулись лба младшего.

***

— Следствие окончено, — произнес Ким Минджун, брат погибшего, неспешно помешивая чай. — Приговор вынесен: Пак Ли Вона казнят. — Куда его отправят? — ровным голосом спросил Тэхён. — В Кэсон, в тюрьму при окружной управе. Сначала будут пытать, добиваясь признания, а затем публичная казнь. Вероятнее всего, отсечение головы. Тэхён кивнул, не отрывая взгляда от чашки. — Ты хотел встретиться с ним, — продолжил дядя. — Я договорился. Завтра утром тебя отвезут в управу. — Благодарю. Минджун отхлебнул чая, внимательно изучая племянника. — Тяжело тебе. В твои годы принимать такие удары… Тэхён хранил молчание. — Есть еще одно дело, которое я хотел бы обсудить. — Слушаю. — На похоронах присутствовал Кан Чхоль Сон. Тэхён заметно напрягся. Это был отец девушки, на которой Чун Хо велел Тэхёну жениться. — Он подходил ко мне, — продолжал Минджун. — Был крайне вежлив, выражал соболезнования. А затем намекнул, что ваш договор всё еще в силе. Смерть твоего отца невосполнимая утрата, но жизнь продолжается, и род должен крепнуть. Он готов переждать траур, но потом… — дядя развел руками. — Сам понимаешь. Тэхён молча смотрел в одну точку. — Что ты ответишь Совету рода, когда они поднимут этот вопрос? — Я отменяю помолвку. Минджун нахмурился, поставил чашку на стол. — Странно. Твой отец утверждал, что вы обсудили этот брак и пришли к согласию. Что ты сам не против. А теперь, когда его не стало, ты так легко отрекаешься от его последней воли? «Его последней волей было отправить Чонгука гнить в ледяном храме», — подумал Тэхён. Эту волю он уже нарушил. — Причина? — Траур. Я не вправе вступать в брак, пока не пройдет хотя бы год. — Формально да. Но Кан Чхоль Сон не примет такой ответ. Он заявит, что помолвка дело решенное, что твой отец дал слово. А слово покойного — закон для живых. — Пусть говорит что угодно. Я не женюсь. Дядя тяжело вздохнул. — Ты осознаешь последствия? У Кана связи при дворе, влияние и огромные деньги. Отвергнув его дочь, ты наживешь врага. В лучшем случае он начнет вставлять тебе палки в колеса при любой возможности. А тебе сейчас, как никогда, нужны союзники, Тэхён. Ты молод, неопытен, а вокруг волки, которые только и ждут момента, чтобы урвать кусок вашего наследства. — Я справлюсь. — Справишься, — не стал спорить Минджун. — Ты такой же упрямый, каким был Чун Хо. Но есть и другой вариант. Тэхён вскинул бровь. — Чонгук. — При чем здесь Чонгук? — голос Тэхёна сел до хрипоты. — Кан Чхоль Сону нужен союз с нашей семьей. Ему не принципиально, чтобы мужем стал именно ты. Если Чонгук займет твое место… — дядя говорил осторожно, словно прощупывая тонкий лед. — Он уже взрослый. Почему бы не женить его? Тэхён продолжал молчать, и Минджун расценил это как повод продолжать. — Понимаю, сейчас не время для свадебных речей. Но посмотри на него, Тэхён. Он сам не свой: бродит тенью, не ест, не спит. Я видел его сегодня утром, у него взгляд человека, который уже одной ногой стоит в ином мире. — Не надо об этом. — Надо, — дядя подался вперед. — Если он сляжет… болезнь окажется сильнее его воли. А если у него будет жена, которая окружит его заботой, родит детей и даст новую цель в жизни — это может стать его спасением. — Вы говорите о нем так, будто он при смерти. — А ты взгляни на него! — Минджун повысил голос. — Я не слепой, Тэхён. Твой брат угасает на глазах. Если мы его потеряем… — он осекся. — Прости. Я не хочу говорить о смерти. Я хочу говорить о том, как вернуть его к жизни. Тэхён поднял глаза. В них была такая ледяная пустота, что дядя невольно поежился. — Вы предлагаете мне женить его, чтобы он успел оставить потомство и получил «надежную опору»? — Именно так. Это лучший выход для всех. Тихий, но отчетливый звук лопнувшего фарфора разрезал тишину. Тэхён посмотрел на свою руку, не сразу осознав случившееся: чашка в его пальцах развалилась надвое. Горячий чай залил стол, закапал на колени, а алые капли крови смешались с темной жидкостью, медленно растекаясь по полированному дереву. Тэхён медленно разжал пальцы. Осколок глубоко вошел в плоть. Он перевел холодный взгляд на дядю. — Простите, — произнес он ровным тоном, будто ничего не произошло. — Нервы в последнее время ни к черту. — Я заметил. Тэхён вытер ладонь о подол ханбока, оставляя на светлой ткани темные влажные разводы. Кровь продолжала сочиться, но он не обращал на порез никакого внимания. — Я ценю вашу заботу, — продолжил юноша, глядя прямо в глаза Минджуну. — И благодарен за нее. Но Чонгук не умрет. Я не позволю. Он окрепнет, восстановится и будет жить. — Откуда в тебе такая уверенность? — Потому что я буду рядом. Я вытащу его, даже если придется кормить с ложечки и укутывать в одеяла, как младенца. Он поправится. И никакая жена для ухода ему не нужна. — Ты очень любишь его, — наконец произнес Минджун. — Это правильно. Семья должна держаться друг за друга. Особенно сейчас. — Да, — ответил Тэхён. — Именно сейчас. — Что касается Кан Чхоль Сона, — добавил дядя, поднимаясь. — Я попробую его умилостивить. Скажу, что ты раздавлен горем и разговоры о свадьбе сейчас являются оскорблением памяти родителей. Возможно, он согласится подождать. — Благодарю. — Но рано или поздно вопрос возникнет снова. Тебе придется либо уступить, либо дать такой отказ, который не превратит его в смертельного врага. Береги Чонгука. И себя береги. Вы теперь единственное, что у вас осталось. Тэхён остался один. Он смотрел на осколки фарфора и разлитый чай. Сжал раненую руку в кулак, чувствуя, как кровь просачивается сквозь пальцы. Пульсирующая боль отрезвляла. Помогала думать. Сможет ли он убить кого-то еще, лишь бы остаться рядом со своим возлюбленным?

***

Тэхён обошел весь дом, прежде чем нашел брата. Чонгук сидел на краю дощатой веранды, свесив босые ступни. Перед ним на досках стояла нетронутая миска с кашей и давно остывший чай. Он неподвижно смотрел в глубину сада, не оборачиваясь на звук шагов. Плечи поникли, спина сгорбилась. Старший опустился рядом. Взял миску, зачерпнул немного каши и поднес ложку к губам брата. — Гук-а… поешь. Ты ничего не ел со вчерашнего дня. Чонгук медленно повернул голову и послушно открыл рот, позволяя кормить себя, как в раннем детстве. Прожевал, сглотнул. Взгляд оставался отсутствующим, устремленным в одну точку за холмами. Тэхён кормил его осторожно, бережно стирая крошки с уголка губ. С каждым съеденным кусочком становилось чуть легче. Главное чтобы ел. Первая капля дождя упала Чонгуку на колено. Он поднял голову. Тяжелые серые тучи, весь день нависавшие над усадьбой, наконец разродились ливнем. — Дождь… — Пойдем в дом, — Тэхён потянулся к нему, накидывая край своего ханбока на худые плечи. — Совсем промокнешь. Чонгук слабо мотнул головой. — Не хочу. Можно я… посижу еще? Посмотрю. Капли застучали чаще, забарабанили по черепице и листьям сада, наполняя воздух запахом мокрой земли и пыли. Тэхён поджал губы, всматриваясь в профиль брата: бледная кожа, запавшие глаза, искусанные до крови губы. Эта пугающая отрешенность сводила с ума. — Я сейчас, — произнес Тэхён и поднялся. Юноша скрылся в глубине дома и через минуту вернулся с тяжелым стеганым одеялом. Укутал Чонгука с головой, плотно запахнув края и оставив снаружи только бледное, осунувшееся лицо. Сел рядом, вплотную, и крепко обнял за плечи, притягивая к себе. Дождь усилился. Теперь это была сплошная стена воды, обрушившаяся на сад и крыши. Они сидели вдвоем под козырьком веранды, отрезанные от всего мира. Чонгук медленно склонил голову на плечо брата, уткнувшись носом в ямочку над ключицей. — Любимый… — выдохнул он так тихо, что голос почти растворился в шуме ливня. — Я здесь, токки. Я рядом. Чонгук не ответил. Лишь прикрыл глаза, вслушиваясь в привычный, успокаивающий ритм сердца. «Если он умрет…» Нет. Этого не случится. Тэхён заставит его жить. Будет кормить с рук, согревать своим телом, будет дышать за двоих, если понадобится. Чонгук всхлипнул во сне. Тэхён прижался губами к его влажным волосам. Дождь лил не переставая, смывая следы, кровь и саму память о произошедшем кошмаре. Где-то далеко за стенами поместья глухо пророкотал гром. Младший вздрогнул, и Тэхён сжал его еще крепче. — Я здесь, — прошептал одними губами. — Я никогда тебя не оставлю. Ливень надежно укрывал их. В его шуме тонули все клятвы и все грехи. Оставалось только тепло двоих, прижавшихся друг к другу на самом краю бездны.

***

С раннего утра Тэхён находился в малой приемной. Перед ним на низком столике громоздились стопки свитков, учетные книги и доклады управляющих. Всё то, чем раньше занимался отец, теперь легло на его плечи. Писарь почтительно ждал в углу, но Тэхён уже в третий раз перечитывал одну и ту же строку, не в силах сосредоточиться. Скрипнула дверь. На пороге стояла пожилая сиделка с крайне встревоженным видом. — Господин, — поклонилась она. — Осмелюсь беспокоить… Младший господин… Тэхён мгновенно выпрямился, откладывая свитки. — Что с ним? — Слаб очень, температура не спадает. Но… — она замялась. — Упрямится. Говорит, что задыхается в четырех стенах, требует отвести его в сад. Я пыталась удержать, но разве ж я посмею силой? А вставать ему никак нельзя, совсем без сил… Тэхён поднялся, не дослушав.

***

Мальчик стоял у стены, вжавшись ладонями в гладкую бумагу перегородки. Ханбок висел на нем мешком, так как за эти дни он исхудал так, что ткань облегала лишь кости. Ноги дрожали, не в силах держать вес, лоб покрыла испарина, а грудь тяжело вздымалась от каждого вдоха. Увидев Тэхёна, он преобразился. В помутившихся глазах вспыхнул свет, а губы тронула детская улыбка. — Хённим… — выдохнул Чонгук. И шагнул. Один шаг, второй… На третьем ноги подкосились. Мир качнулся, пол стремительно понесся навстречу, но сильные руки подхватили его прежде, чем он успел упасть. — Глупый, — выдохнул Тэхён ему в макушку. — Совсем глупый. Зачем встал? Чонгук вцепился в его одежду, прижимаясь щекой к груди. — Я… я хотел сам… — произнес задыхаясь. — Думал, справлюсь. Хённим, там солнце… Можно в сад? Пожалуйста. Не могу больше здесь, стены давят. Тэхён молчал, глядя на его бледное лицо и лихорадочный румянец на скулах. Он понимал, что не сможет отказать. Никогда не мог. — В сад, — повторил он. — Значит, в сад. Он подхватил брата на руки. Чонгук обмяк, позволив себя нести, доверчиво обвил шею Тэхёна руками и уткнулся носом в ключицу. В дверях они столкнулись с сиделкой; женщина ахнула, всплеснув руками, но под строгим взглядом молодого господина немедленно притихла. — Принеси теплое одеяло в беседку и крепкий чай с медом и имбирем. Живо, — распорядился юноша. Сиделка поклонилась и мгновенно исчезла. Тэхён уже шагал по направлению к саду, чувствуя, как брат дрожит в его руках то ли от озноба, то ли от слабости, то ли от долгожданного облегчения, что наконец покинул душные стены. Опустился на циновку, привалившись спиной к центральному столбу беседки, и устроил Чонгука на своих бедрах. Одной рукой крепко обнимал его за талию, другой бережно поддерживал за затылок. Сиделка вернулась быстро. Она расстелила одеяло, укрыла ноги младшего господина и поставила поднос с дымящимся чайником. Поклонившись, тотчас ушла, не проронив ни слова. Воцарилась тишина. Лишь птицы перекликались в глубине сада, легкий ветер шелестел влажной листвой, да слышалось дыхание двоих: одно — слабое и прерывистое, другое — ровное, но полное скрытого напряжения. Чонгук открыл глаза. — Хорошо-то как… — глядя на небо сквозь резные перила. — Я думал, так уже не будет. Тэхён осторожно погладил его по щеке. Кончиками пальцев обвел тонкий шрам. — Любимый… — младший нащупал его ладонь и переплел их пальцы. Его кожа была сухой и горячей: жар всё еще не отпускал. — А вы не боитесь… что если я… — Даже думать об этом не смей, — жестко оборвал его Тэхён. — Но если? — Чонгук сглотнул, ком в горле мешал говорить, но настаивал с болезненным упрямством. — Если случится так, что я… умру. Вы будете меня помнить? Сколько вы будете любить меня после того, как меня не станет? Тэхён долго молчал. Солнце скользило по его лицу, подчеркивая суровые складки у губ и глубокие тени под глазами. Он тоже не спал все эти дни, существуя лишь ради того, чтобы ловить каждый вздох брата. — Бесконечно, — наконец ответил юноша. — Я буду любить тебя бесконечно. До самого исчезновения вселенной. И после него. — Это долго, — и на губах промелькнула бледная тень улыбки. — Вечность, токки. Я никуда не тороплюсь. Чонгук прикрыл глаза, пряча в них то ли слезы, то ли свет, ставший слишком ярким для его воспаленного сознания. — А если я не смогу ответить? Если меня там не будет? — Будешь, — Тэхён наклонился и коснулся губами его пылающего лба. — Ты будешь везде, где буду я. Врал. — Тогда… — Чонгук вздохнул, полностью расслабляясь в его руках. — Тогда всё хорошо. Тогда можно и умереть. — Не смей, — повторил, но теперь голос дрогнул и сорвался. Он прижал брата к себе еще крепче, зарывшись лицом в его волосы, вдыхая запах болезни и той самой неповторимой, родной сути. — Не смей умирать. Ты нужен мне живой. Здесь. Со мной. Слышишь? Чонгук не ответил. Измученный лихорадкой и тяжелым разговором, он провалился в сон. Но даже в бессознательном состоянии его пальцы судорожно сжимали руку Тэхёна, а губы беззвучно шептали: «Хённим, хённим…» «Сколько вы будете любить меня после?» Он не знал, как объяснить, что для него нет никакого «после». Что даже если Чонгук уйдет а он нет, его любовь не испарится. Она станет той самой незримой нитью, что протянется сквозь миры и перерождения. Она будет ждать. Десять лет. Сто. Тысячи... Миллион. Миллиарды лет.

***

Сорок девять дней — сакральный срок. Время, за которое душа покойного проходит через суды десяти царей заглубного мира, чтобы обрести новое рождение или покой в Чистой земле. Считается, что всё это время душа остается рядом. Она слышит, видит и ждет. И лишь на сорок девятый день уходит окончательно. Тэхён неукоснительно соблюдал все обряды. Не пропустил ни одного. Подношения и молитвы каждые семь дней, приглашённые монахи с их монотонными песнопениями. Чонгук стоял рядом с ним всё это время. Бледный, осунувшийся, но твёрдый. Ему стало намного лучше, жаль только, что не полностью. В день последней церемонии в главном зале собрались все домочадцы. Столы ломились от подношений: рис, фрукты, вино, рыба, мясо. Всё, как и положено. В центре две поминальные таблички из полированного дерева с вырезанными иероглифами имен. Сиджук: тело умершего ушло в землю, но дух отныне живёт здесь, в этих дощечках. Монах читал последние сутры. Дым благовоний поднимался к потолку, смешиваясь с вечерним светом, льющимся сквозь бумажные двери. Тэхён трижды поклонился, трижды возлил вино в чашу перед табличками. Никто из присутствующих не знал, что творится у него внутри, так как всё было скрыто под маской непроницаемости.

***

Луна заливала сад призрачным серебром. Тэхён шёл через двор, через боковую калитку, где за отдельной оградой стоял небольшой семейный поминальный зал. Туда, где на алтаре, его ждали две таблички. Луны хватало, чтобы видеть имена отца и матери. Опустился на колени перед алтарём. Глядел на полированное дерево, на тени, что плясали от лёгкого ветерка за окном. — Ну вот. Сорок девять дней. Всё как положено. Ни одного обряда не пропустил. Можете гордиться. Старший сын справился. Проводил вас как подобает. Даже монахов нанял лучших. Чтоб уж наверняка, чтоб карма ваша… —запнулся, — чтоб путь был лёгким. Тишина. Только сверчок где-то за стеной. — Чонгук очень скучал по вам. Всё это время. Первые недели вообще не ел, не спал. Я думал, потеряю его, — голос дрогнул, но тут же выровнялся. — Но ничего. Сейчас с ним всё хорошо. Ест, спит, даже улыбаться начал. В сад выходит, на лошади ездит. Живёт. Он помолчал. — Вы бы видели его. Красивый. Даже шрам на щеке не портит, а наоборот, добавляет… не знаю. Мужественности? Повзрослел он, сильным стал. Пальцы Тэхёна коснулись пола, провели по гладкому дереву. — Я хотел сказать вам… чтоб вы не волновались за него. Я о нём позабочусь. Обещаю. Новый вздох. — А ещё… — он поднял глаза на таблички. — А ещё я хочу попросить. Не возвращайтесь. Оставайтесь там, где вы сейчас находитесь. Не приходите. Не являйтесь во снах. Не стучите по ночам. Не надо. Все эти дни, с того момента как Тэхён убил родителей, ему постоянно снились кошмары, везде мерещились их предсмертные лица. Страшно не было. Было невыносимо тягостно. — Оставьте меня. Оставьте его. Мы справимся сами. Нам не нужны ни ваши советы, ни ваши упрёки, ни ваше прощение, — он усмехнулся снова. — Прощение… вы ведь меня не простили, правда? И не простите никогда. Я знаю. Тэхён подался вперёд, впиваясь взглядом в табличку матери. — Ваш собственный сын. Кровь от крови. Плоть от плоти. Та, что носила меня под сердцем. Тот, кто учил меня держать меч. Я убил вас своими руками. И знаете что? — пауза. — Я не жалею. Не потому что не люблю. А потому что выбирать пришлось между вами и им. Он опустил голову, устало провёл ладонью по лицу. — Вас будут помнить. Ваши имена не сотрутся. Но живыми… живыми вы уже не вернётесь. Прощайте. Юноша развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, бросил последний взгляд на два тёмных силуэта табличек. — Спите спокойно, — добавил тише. Чонгук стоял за ширмой. Его трясло. Он зажал рот рукой, чтобы не закричать, ноги подкосились, мальчик схватился за ширму, и та чуть скрипнула. На мгновение ему показалось, что Тэхён услышал. Тот остановился в дверях. Замер. Чонгук перестал дышать. Но брат ушёл. Чонгук сполз по стене на пол. Посмотрел на алтарь, где только что горели свечи. Там темно. Души родителей ушли и унесли с собой последнюю надежду на то, что мир еще можно вернуть назад.