sometimes

скэриэл бьет себя по щекам. скэриэл режет свои руки. скэриэл глотает пачки таблеток. в научных целях, конечно. ему интересно, как далеко он может зайти. интересно, где проходит та черта, зайдя за которую вернуться не представляется возможным. иногда ему кажется, что эта черта давно пройдена. не физически, морально. что после всего, что он сделал для достижения своей цели, эта самая цель померкнет в сравнении со всеми потерями. скэриэл всегда считал, что цель оправдывает средства, но он, в конце концов, не монстр. он мог быть ужасным и ужасающим, мог быть доброжелательным и милым, мог быть сдержанным, мог быть агрессивным, он мог быть каким угодно. но только не собой. он где-то там, глубоко внутри, давно не видевший солнечный свет. скэриэл и сам уже не помнит, кто на самом деле. быть может, он оуэн? тихий мальчик на побегушках. или элиан? веселый и делающий все не так, как велено. скэриэл уже и не знает, кем является на самом деле. но когда он рядом с готье, почему-то чудилось, что все в порядке. что все нормально, что вот он, настоящий скэриэл. и это страшное чувство. ощущение, будто скэриэл тонет-тонет-тонет. он чувствует себя уязвленным, чувствует будто его загнали в ловушку, будто вот она, та самая черта, за которую не стоило переступать. потому что это плохая идея, потому что все, что связано с настоящим скэриэлом — опасно. иногда скэриэл мечтает рассыпаться. мечтает перестать существовать, мечтает остаться в этом мире просто мазками на чьей-нибудь картине. иногда скэриэл мечтает жить вечно. мечтает столетиями править октавией, мечтает никогда не исчезать, мечтает писать свою историю. но рядом с готье появляется ощущение, что скэриэл в общем-то может прожить столько, сколько положено, пока он рядом. что скэриэл может прожить и до 20, и до 80, пока готье находится в его поле зрения и занимается своими делами, пока готье во сне цепляется за руку скэриэла, пока готье вслух читает ему книги. что пока готье рядом, скэриэлу ничего больше не нужно. ни трон, ни чудовищная смерть, ни что-либо еще. только бы готье под боком. — почему ты так на меня смотришь? — готье смотрит на него с прищуром, слегка наклоняя голову, отчего тот похож на птичку. — ничего. просто задумался, не бери в голову. — вот так просто отмахивается. как будто внутри только что не бушевал целый шквал различных противоречивых чувств. как будто внутри не собралась воедино маленькая чашечка, а потом снова разбилась еще сильнее, чем было. готье пожимает плечами и возвращается к чтению очередного учебника по истории. у скэриэла внутри все щемит от желания прикоснуться. от желания спрятать и никогда не выпускать эту птичку. от желания посадить эту птичку в клетку и поставить на самую высокую полку, куда не может дотянуться и он сам, потому что на готье можно только смотреть. смотреть, но не трогать. — нет, серьезно, хватит, скэр, — готье снова поворачивается на него и смотрит так, как будто все понимает, — у меня что-то на лице? — твоя красота? — отвечает скэриэл и улыбается так по-глупому. — хватит шутить. ты меня отвлекаешь. — и отворачивается. но краснеющие кончики ушей хорошо видно при свете настольной лампы. скэриэл не шутит. готье был до невозможности красивым. — прошу прощения, ваше величество, — хихикает скэриэл. готье за столом едва заметно вздрогнул, еще ближе опускаясь к столу и к учебнику. — не называй меня так, — он закрывает глаза, успокаивает свое разбушевавшееся сердце и надеется, что скэриэл все спишет на материал, который не хочет усваиваться в голове. и скэриэл списывает. то, как он почти во всем доверяет готье неправильно. пугающе. скэриэл привык никому никогда не доверять. скэриэл привык быть один в своем море лжи. у него нет друзей, есть только союзники. потому что так правильно. потому что так безопаснее. пока нет привязанности, никто не может надавить на больное, никто не может всадить нож в спину. пока нет привязанности, никто не может сделать из нее точку давления. иногда скэриэлу становится страшно. страшно остаться одному, страшно потерять все, что у него есть. страшно потерять готье. он знает, что в конце концов их пути разойдутся. знает, что в конце концов они окажутся по разные стороны баррикад. он все это знает, но ему хочется остановить время хотя бы ненадолго, лишь бы подольше остаться рядом. иногда скэриэлу кажется, что у него нет ничего, что можно потерять. что ничего вокруг не имеет значения, а ему самому здесь совсем не место. ни среди низших, ни среди полукровок, ни среди чистокровок. кажется, будто среди закоулков запретных земель, среди красивых и вычурных зданий центра столицы, будто нигде никогда не было ему места. будто он везде чужой. недостаточно полукровка, недостаточно чистокровка. всего недостаточно для того, чтобы относить себя хоть к какой-нибудь группе. — что ты здесь делаешь? — готье складывает руки на груди и смотрит внимательно. следит за каждым действием, видит как взгляд скэриэла блуждает по всему заднему двору. — скажем так, проверял кое-что. — врет. пришел специально чтобы увидеть готье. хотя бы издалека. не собирался попадаться ему на глаза, но кто же знал, что он еще не спит. — издеваешься? — готье стоит в длинной майке (это что, его майка?), его руки и ноги открыты, но он так и не впускает скэриэла в комнату, поэтому холодный ветер с улицы заставляет покрыться его кожу мурашками, — что ты собирался проверять, скэриэл? ты не отвечал на мои звонки три недели. три! на сообщения еще больше. до сих пор, кстати, не ответил, — готье злится. ему обидно и неприятно. щеки раскраснелись от злости, а руки дрожат, — ты отвечал оливеру, отвечал леону, но что насчет меня? — он замолкает, когда понимает, что сказал. скэриэл наблюдает за тем, как готье поджимает губы, кусает их, открывает чтобы что-то сказать, но из его рта не вырывается больше ни звука. готье смотрит ему в глаза, а потом машет рукой и отходит от окна. не говорит проваливать, но и не приглашает. скэриэл наблюдает, как готье выключает фонарик на телефоне и убирает книгу, которую читал в темноте, а потом падает лицом в подушку. он аккуратно залезает внутрь, закрывает и зашторивает окно, отчего в комнате становится совсем темно. снимает свои ботинки, скидывает куртку и садится около кровати готье. он виноват перед ним, скэриэл знает это. он сидит на полу, облокотившись спиной на кровать. скэриэл прижимает колени к груди и опускает свою голову на них. он чувствует себя бездомным щенком и знает, что похож на него. джером говорил ему. и готье тоже говорил. — прости, — почти шепот, он говорит так тихо, что если бы готье не лежал в ожидании хоть чего-нибудь, то скорее всего ничего не услышал бы. он переворачивается на кровати и поворачивает голову в сторону скэриэла. смотрит на его черные кудри и неосознанно тянется рукой, чтобы их пригладить. или наоборот разворошить. но получается только положить руку на макушку и медленными движениями большого пальца поглаживать. скэриэл вздрагивает и зажмуривается. ему снова страшно. страшно, потому что не отвечал и не приходил из-за чувств. потому что избегать проще, чем принять. проще, чем смириться с тем, что готье стал его слабым местом. и страшнее всего, что готье об этом не знает. не знает, что скэриэлу становится просто невыносимо находиться рядом, потому что то, что скэриэл делает с любимыми людьми, не понравится готье. потому что готье не нравится, когда скэриэл ревнует его к чертовому чарли, ревнует к оливии, ревнует даже к тому себе, к той маске, которая была первое время рядом с ним. он запускает собственную руку в волосы, находит руку готье и сжимает ее. — прости меня, прости меня, прости, прости, прости. готи, пожалуйста, мне жаль, мне так жаль, — скэриэл лихорадочно шепчет. скэриэл проглатывает слова, запинается. скэриэл задыхается, — прости. скэриэл сжимается в комок и рука, держащая руку готье, безвольно падает на пол. потому что сил нет. потому что скэриэл устал быть сильным. он шепчет извинения, зная, что прощения будет стоит очень дорого. очень. потому что готье нужен кто-то получше. кто-то, кто не будет пропадать на несколько недель, а потом в ночи заявляться просто посмотреть. кто-то, кто не будет вечно лгать, не будет лгать о своем имени. кто-то, кто не скэриэл. а готье не знает, как реагировать. он был зол. был обижен. он впервые видит такого скэриэла. уязвимого, на грани. потому что скэриэл никогда не позволял увидеть себя таким. это новая абсолютно неизвестная территория. поэтому готье просто смотрит на то, как скэриэл разваливается в его комнате. ничего не говорит, ничего не делает. просто смотрит. знает, что слов сейчас не подберет. знает, что его руки дрожат и все действия будут казаться неуверенным. поэтому выбирает наблюдение. — ну хватит, — в конце концов готье не выдерживает. он садится и передвигает руку с головы скэриэла на его плечо, — иди сюда, — и тянет на себя. скэриэл поднимает голову и смотрит на готье. жалобно, как будто не верит. но слез нет. скэриэл точно не плакал. какое-то время он всматривается в готье в темноте комнаты, пытается разглядеть его глаза, и, кто знает, получилось или нет, все таки кивает и встает. скэриэл снимает толстовку и остается в майке и джинсах. готье ничего не говорит, просто позволяет ему лечь рядом в уличной одежде. скэриэл поворачивается на бок и ждет, когда готье тоже уляжется. он не собирается засыпать. у него еще остались дела, да и от готье нужно уйти уже через пару часов. скэриэл смотрит на готье, который тоже лег на бок. они лежат совсем близко, потому что кровать готье и правда маловата для двоих. они смотрят друг другу в глаза. светлые глаза готье даже в кромешной тьме выделяются, тогда как темные глаза скэриэла тонут и исчезают. — готи, — зовет тихим и сломленным голосом. как умирающий от жажды потерявшийся в пустыне человек, — мне правда жаль. — я вижу, — не «я тебя прощаю», не «я тебя не прощаю». что-то близкое к пониманию. как будто готье видит не только раскаяние, но и всю его душу. иногда скэриэл думает о том, что хочет провести вечность в комнате готье. хочет смотреть на него. издалека, слушая его дружеские перепалки с оливером. вблизи, рассматривая родинки на его лице и шее. хочет касаться его волос, таких мягких на вид и на ощупь, его лица и его рук. хочет целовать его везде, куда дотянется. иногда скэриэл думает, что никогда не любил кого-то так же сильно, как готье.