Спасённый

Была самая обычная ночь. Лето, тусовки, алкоголь и, конечно, нечто другое... В 1:21 в приемное отделение бесплатной Воронежской больницы поступил некий парень без паспорта, которого привезли из-за передоза. Как сказал он после, когда наконец пришел в себя — Антон. Шастун Антон Андреевич. Дежурный врач, не добившись ничего более, посадил его в коридоре отходить, занимаясь следующим пациентом. Антон открыл глаза и дернулся, но его тут же обхватили чьи-то руки. — Тише, тише, катетер у тебя тут, смотри не вырви, — мягким голосом проговорил кто-то рядом. Антон повернулся на «звук». В свете лампы он увидел довольно худого парня, с черными волосами и бледно-голубыми глазами. — Кто вы?.. — чуть слышно проговорил Антон. — Врач? И где я? Парень улыбнулся. — Ну уж нет, слава Богу. Я к брату приехал. Просто здесь завис. Попросили за тобой присмотреть, пока не очнёшься окончательно. Я учусь в институте, — он вдруг перестал улыбаться и поправился. — Учился... Так что давай на «ты», мне всего 25, не такой я и старый. А ТЫ, кстати, в приёмке, тебя откачали. Антон отвернулся и закрыл лицо единственной свободной рукой. Он едва помнил вечер, но... главное не забыл. Сначала пил. Потом ещё. Потом не один. Потом белый порошок, который он купил на все оставшиеся деньги у знакомого. Не в том количестве и без мысли, что с чем можно и нельзя мешать. Потом злость. Потом глубокие порезы. После снова порошок. А потом накрыло. Реально накрыло. Кажется, его рвало, кровь не останавливалась и по всей квартире знакомого он оставлял следы своего «пребывания». И в какой-то момент стало страшно. Причём всем. Его еле как вывели на улицу, вызвали скорую и разбежались, оставив умирать. Чего, в принципе, он и добивался. Незнакомец вдруг встал, выдернув Антона из «воспоминаний», налил воды из кулера рядом и подал ему стакан. — Пей понемногу. Антон машинально взял и отвернулся от парня. Тот помолчал пару минут. — Я, кстати, Арсений, — улыбнулся брюнет. — Можно Арс. Антон повернулся к нему. — Антон, — быстро проговорил он и снова отвернулся к стенке напротив. — Не хочешь жить? — буднично спросил Арсений, так спокойно, что Антон аж вздрогнул. Он сразу поднял голову, желая огрызнуться. На языке уже вертелось что-то резкое из тех фраз, которыми удобнее всего можно закрыться. — А ты всем такие вопросы задаёшь? — бросил Антон, криво усмехнувшись. Арсений пожал плечами. — Не всем. — Повезло мне, значит. — Не уверен, — так же ровно сказал Арсений. Антон фыркнул и отвернулся. — С чего ты вообще взял? — спросил он после паузы, глядя мимо парня. — Ну смотри, — начал Арсений. — Ты приехал с передозом. Это раз. Два – тебе зашивали порезы. Он указал рукой на штанину, подвернутую вверх и на бинт, из-за которого нельзя было ее опустить. Антон закрыл глаза. — Может, я просто устал. — Может. Это спокойное «может» почему-то разозлило сильнее, чем спор до этого... Антон резко выдохнул. — Все вечно думают, что всё понимают, — пробормотал он. — Пять минут рядом посидели — уже диагноз, смысл, душа нараспашку. Арсений ничего не сказал, все так же смотря в стену напротив. Антон сглотнул и, отвернувшись, начал говорить. Смотрел в пол и продолжал всё быстрее и быстрее, как будто если бы остановился хоть раз, то уже не продолжил бы никогда: — Иногда думаю, что хочу, чтобы ничего не было... Потому что каждый день мне хочется вскрыться, сброситься с крыши, наглотаться таблеток, повеситься и далее по списку попыток самоубийства. А потом меня спрашивают «хочешь ли ты жить?»... Антон коротко усмехнулся и, не поворачиваясь, быстро-быстро зашептал: — Хотеть жить? Да как это возможно, как?! Неужели есть люди, которые и правда любят жизнь? Жизнь — это сплошные проблемы: учёба, здоровье, деньги — обо всём нужно заботиться! И ради чего?! Ради того, чтобы в конце концов на твоей могиле вырос лопух, а о тебе и не вспомнили? Смысл, смысл жизни какой, Арс?.. — он повернулся к парню и затрясся. — Осторожно, Антон, осторожно, катетер вырвешь, — Арсений чуть погладил парня по плечам и продолжил: — Я не знаю смысла жизни в большом смысле, — тихо вздохнул он, всё ещё придерживая его за плечо, чтобы тот не дёрнул рукой. — Если честно, меня всегда раздражали люди, которые отвечают на это сразу. Он дождался, пока Антон перестанет так резко рваться, и только тогда убрал ладонь. — Тогда зачем всё это? — выдохнул Антон, тяжело дыша. — Ради чего? Люди ночами орут, плачут, ломаются. И что? Живут, дальше опять по кругу. Зачем же?.. Арсений опустил взгляд на свои руки. На костяшках «красовались» свежие ссадины, а под ногтями был въевшийся след йода. Он машинально сжал пальцы. — По кругу, — согласился он. — Да. Часто по кругу. В коридоре кто-то громко засмеялся и сразу стих, а за дверью поста шелестели бумаги. Больница жила своей бессонной жизнью. — Но не всё в этом круге одинаковое, — надорванно продолжил Арсений. Антон вдруг повернулся к нему. — Мне иногда тоже… — Арсений запнулся, подбирая слово, которое не предаст его. — Иногда тоже бывает так, что просыпаешься и сразу думаешь: опять. Опять тело чудит, опять планы летят, опять надо делать вид, что всё нормально, когда вообще-то не нормально, — он усмехнулся. — Очень бодрит по утрам. Антон моргнул, впиваясь взглядом в Арсения. Тот отвёл взгляд и снова продолжил. — И если в такие дни пытаться найти какой-то «великий смысл», можно с ума сойти. Серьёзно, я пробовал. Не рекомендую. — Тогда что остаётся? — тихо спросил Антон. Арсений пожал плечами. — Маленький смысл. — Это как?.. — Ну… — Арсений облокотился на стену и задумался. — Дожить до конца смены и не сорваться на человека, который сам на грани. Прийти к человеку, пока не стало поздно. Увидеть утром, что снег выпал... Я не думаю, что жизнь обязана каждый день доказывать, зачем она вообще существует, — продолжал он. — Иногда достаточно, что ты сегодня не дал ей себя добить. Иногда, что ты кому-то рядом сделал легче. Иногда, что ты просто остался... Антон сжал губы. В его глазах едва заметно что-то блеснуло, и он быстро отвернулся. — А если... если я не хочу быть сильным? — прошептал он. — Все говорят «держись», «борись», «ты справишься»! А я не хочу бороться. Я устал. — Так и не надо быть сильным всё время, — сразу ответил Арсений. — Это вообще плохой план. «Сильные» чаще всего потом и падают, — он чуть наклонился. — Тебе сейчас не силу надо изображать. Тебе надо не оставаться одному с этим, понял? Это другое. Антон судорожно вдохнул. — Я не умею просить помощи. — Никто не умеет с первого раза. Особенно когда долго делал вид, что сам вывезешь. Антон криво усмехнулся: — Ты прям как будто меня знаешь. Арсений помолчал. — Не знаю. Но узнаю́. Эта фраза почему-то задела сильнее всего. Антон закрыл глаза и зажмурил глаза. — А если меня опять накроет? — спросил он, стараясь успокоиться. — Не сегодня. Потом. Если я опять начну думать всякое?.. — Не «если», — мягко поправил Арсений. — А Когда. Скорее всего накроет. И это не потому что ты слабый. Просто так работает голова, когда её долго перегружали, — он помолчал. — И вот тогда тебе надо будет не верить первому, что она скажет. — Например? — Например: «ты один», «всем плевать», «ничего не поможет». — Арсений посмотрел прямо на него. — Голова в таких состояниях умеет звучать очень убедительно. Но это не значит, что она говорит правду. Антон шумно выдохнул и закусил губу, удерживая новую волну подступающих слез. — А твой смысл? — спросил он вдруг дрожащими голосом. — Лично твой. Арсений посмотрел куда-то в конец коридора, где под тусклой лампой санитар разворачивал чистую простыню, и прошетал: — Наверное… быть рядом, когда человеку плохо. Так, чтобы ему стало хоть немного легче, — он пожал плечами, смутившись собственной прямоты. — Громко звучит, но как есть. Антон повернул к нему голову. Долго смотрел, как бы примеряя эти слова на себя и на эту ночь. — У тебя получается, — наконец хрипло выдавил он. Арсений отвёл взгляд и усмехнулся: — Не всегда. — Сейчас — да. Они замолчали. Молчали может минуты три, не более, когда в коридоре послышались шаги. К ним подошла невысокая, полная медсестра с бумажным планшетом в руках. Она глянула на Антона, на капельницу, потом коротко кивнула сама себе. — Ну что, герой, очнулся? — без особой нежности сказала она, уже надевая перчатки. Антон не ответил. — Руку не дёргай, сейчас сниму. Арсений сразу подался ближе: — Осторожно, он только успокоился. — Я вижу, — так же коротко ответила медсестра, но на секунду взглянула на Антона мягче. — Молодец, что в себя приходишь. Потерпи. Игла вышла быстро, да и почти без боли. Антон поморщился и инстинктивно отвёл руку, но медсестра уже прижала ватку. — Держи. Крепко. Он послушно прижал ватку сгибом локтя. Она сняла пустую капельницу, что-то отметила в листе в руках, потом повернулась к Арсению: — Наблюдай за ним, ладно? Не давай опять выключаться, пусть приходит в себя более-менее. Если начнёт резко бледнеть — позовёшь. — Понял, — кивнул Арсений. Медсестра уже развернулась, но напоследок всё-таки бросила Антону через плечо: — И не геройствуй. Если плохо — говори сразу. Она ушла так же быстро, как появилась, и несколько секунд повисла тишина. Антон смотрел на ватку у локтя, будто это было что-то очень важное, потом нервно усмехнулся: — «Герой», ага. Арсений отстранился обратно и сел чуть боком, чтобы не нависать. — Ну а что. Сидишь, молчишь, трагично смотришь в стену. Очень героический образ. — Отстань, — буркнул Антон. Он помолчал пару минут. Потом поднял красные глаза на парня рядом. — Ты говорил… — голос чуть сорвался. — Что, скорее всего, меня ещё накроет. Что это не «если», а «когда». — Угу. — А тебя? — Антон посмотрел на него пристальнее. — Тебя самого… накрывает? Арсений провёл ладонью по лицу и грустно усмехнулся. — Я сейчас скажу очень скучную вещь. — Давай. — Меня накрывает, но не «красиво». Не как в фильмах, где человек стоит у окна и страдает под музыку, — он пожал плечами. — У меня это обычно выглядит как: «почему кружка такая тяжёлая», «почему лестница такая длинная» и «почему я опять делаю вид, что всё нормально». Антон нахмурился, вслушиваясь. Арсений говорил спокойно и будто бы правду, но между словами чувствовалось какая-то недосказанность... — Бывают дни, — продолжил он, — когда тело живёт по своим правилам. Ты ему одно, оно тебе другое. И если в такие дни ещё голова начинает сверху добивать… — он коротко выдохнул, — получается очень весёлый аттракцион. Антон сжал губы. — И что ты делаешь? — Злюсь, — честно сказал Арсений. — Потом ещё злюсь. Потом всё-таки делаю то, что надо. Иногда отменяю половину планов и чувствую себя слабаком. Иногда прошу помощи, хотя терпеть это не могу. Он повернул голову к Антону: — Я не мастер «правильно жить», если что. Просто со временем понял: если делать вид, что мне не тяжело, становится только хуже. Антон смотрел на него, пытаясь сопоставить этот спокойный, немного ироничный образ человека рядом и то, о чём он говорит. — То есть ты… — он замялся, подбирая слова. — Ты понимаешь, когда страшно не из-за чего-то конкретного, а просто?.. — Угу, — тихо сказал Арсений. — Понимаю. Антон отвёл взгляд в пол. — Я думал, это у меня характер такой. Дурацкий. Не как у нормальных людей. Арсений тихо фыркнул: — «Нормальные люди» — это вообще миф, если честно. Особенно ночью в приёмном покое. У Антона дёрнулся уголок рта. — Скажи тогда… — он снова поднял на него глаза. — Вот правда, ты как живёшь с этим? С тем, что всё равно будут проблемы? Учёба, деньги, здоровье, люди, которые уходят… Всё это никуда не денется. Почему ты не… — он запнулся, сглотнул и договорил тише: — почему ты всё равно выбираешь остаться? Арсений замолчал надолго. Он смотрел на свои руки, потом на Антона, но уже без привычной лёгкой усмешки. — Потому что, — медленно начал он, — я перестал ждать от жизни, что она станет удобной и справедливой. Не станет. И когда я это понял, мне почему-то стало легче. Антон слушал, не перебивая. — Раньше я думал: вот разгребу всё, перестану бояться, перестану уставать, тело перестанет… — он осёкся на полуслове и чуть повёл плечом. — В общем, когда-нибудь наступит нормальная жизнь. А потом понял, что она уже идёт. Прямо сейчас. С бессонницей. С людьми, которые уходят. Со мной, который не всегда вывозит. Он чуть наклонился вперёд, опираясь руками о колени. — И смысл для меня не в том, чтобы выиграть у жизни и выйти из неё. Смысл… — он усмехнулся совсем слабо, — наверное, в том, чтобы пока я здесь, не проходить мимо. Не мимо себя. Не мимо других. Если могу сделать хоть чуть-чуть меньше боли — делаю. Если могу посидеть рядом, пока человеку плохо, — сижу. Если могу сказать правду, а не тупую чушь, — говорю. Он посмотрел на Антона внимательнее. — Мне этого достаточно, чтобы не уходить. Тишина повисла снова. Антон медленно провёл ладонью по лицу и сжал пальцами переносицу. — А если мне недостаточно? — хрипло спросил он. — Если я слушаю тебя и понимаю, что это правильно… но внутри всё равно пусто. Арсений тут же кивнул, будто ждал именно этого. — Тогда не надо врать, что все хорошо, — он подался чуть ближе. — Ты сейчас и не обязан быть не пустым. Ты после срыва, напуганный, вымотанный, у тебя голова и тело ещё... не пришли в норму, так скажем. В таком состоянии человек не ищет смысл жизни, он ищет, за что ухватиться до утра. Антон тихо выдохнул. — И за что хвататься?.. Арсений кивнул на его руку с ваткой: — Вот прямо сейчас? За очень скучные вещи. За то, что ты в сознании. За то, что катетер уже сняли. За то, что ты не один в коридоре. Антон долго молчал, глядя куда-то мимо него. — Ты сам смерти боишься? — неожиданно резко спросил он. Арсений чуть вздрогнул. Потом повернулся к стене, куда смотрел и Антон, и усмехнулся. — По-разному. Иногда — да. Иногда — нет. Иногда боюсь не смерти, а того, что можно исчезнуть раньше времени ещё при жизни. Когда перестаёшь чувствовать, видеть, замечать. Когда всё сводится к «дотянуть день»... Вот этого боюсь больше всего. Он посмотрел на Антона очень спокойно. — А тебя сейчас пугает не то, что ты не хочешь жить. Тебя пугает, что ты не можешь жить так, как живёшь. Это разные вещи. Антон резко отвёл взгляд. Где-то в глубине отделения снова звякнула металлическая тележка, кто-то позвал врача, хлопнула дверь. Ночь продолжалась. А между ними в этом жёстком белом коридоре всё вдруг стало немного тише. Арсений скользнул взглядом вниз, на бинты, которые белели под закатанной штаниной. И отметил то, как Антон сводил колени ближе, как бы пытаясь это спрятать. — Сильно болит? — спросил он спокойно. — Что? — Антон поднял глаза. Арсений кивнул вниз. — Там, где зашивали. Антон сразу напрягся. — Терпимо. — Угу, — Арсений чуть склонил голову. — Перевязку как перенёс? Антон поморщился. — Плохо. — Больно? — Не только. Он замолчал, сжимая ладони между коленями и долго смотрел в пол, прежде чем выдавить: — Меня от крови мутит. Арсений перевёл на него взгляд. — От крови? — переспросил он негромко. Антон дёрнул плечом, уже заранее злясь на себя: — Да. Я крови боюсь. На секунду у Арсения в лице мелькнуло удивление. — Даже своей? — уточнил он. — Особенно своей. Меня трясёт от самого вида крови. Шум в ушах, тошнит, руки ледяные… иногда вообще вырубаюсь. Арсений кивнул, принимая это без лишней паузы. — Понял. Антон нервно усмехнулся. — «Понял», ага. Звучит так, как будто это вообще можно понять. Самому смешно. Боюсь крови — и… Он осёкся. — И при этом делаю вот это. Я сам не понимаю... Тишина между ними повисла на пару секунд. Арсений почему-то посмотрел на него внимательно и как бы... с нежностью, что ли. — Это похоже на то, — сказал он наконец. — Что тебе в какой-то момент становится настолько невыносимо внутри, что ты хватаешься за что угодно, лишь бы стало тише. А потом тело и голова догоняют — и тебя накрывает от реальности. Да? Антон быстро поднял на него глаза. — Ты сейчас меня оправдываешь? — Нет, — спокойно ответил Арсений. —Оправдание — это «ничего страшного». А тут страшного достаточно. Антон отвёл взгляд и тихо выдохнул. — Я иногда сам себя пугаю, — сказал он после паузы. — Не в смысле «посмотрите, какой я больной ублюдок». А просто… в один момент одно, в другой — уже совсем другое. Как будто я себе не принадлежу. — Это я как раз понимаю, — совершено без удивления произнёс Арсений. Антон нахмурился: — Правда? Арсений чуть пожал плечами. — Человек вообще не обязан быть себе понятным в худший момент, — он посмотрел на Антона чуть мягче. — Это не делает тебя чудовищем. Антон молчал, глядя в пол. Пальцы у него всё ещё подрагивали, но уже гораздо слабее. Арсений, после короткой паузы, добавил, как бы возвращая разговору опору: — И да, если тебя от крови реально трясет, значит, при перевязке лучше не геройствовать. Сразу говори. А то мне не нужно, чтобы ты ещё и в обморок красиво ушёл. Антон слегка улыбнулся. — Красиво не получится. — В больнице вообще с эстетикой плохо, — также улыбнулся Арсений. Он какое-то время молчал, глядя в сторону далёкого поста, где медсестра с кем-то ругалась по телефону. Потом сунул руку в карман куртки, вытащил пачку сигарет и зажигалку. Антон покосился на него: — Ты серьёзно? — А что? — Это приёмный покой. Арсений хмыкнул и вытянул сигарету из пачки. — И что? Тут всем настолько насрать, что даже если я сейчас запою, заметят не сразу. Антон поднял брови, но, не успев даже повернуть голову к парню, послышался щелчок зажигалки. Арсений тут же затянулся и выдохнул в сторону. — Будешь? — спросил он, уже протягивая пачку смотрящему на него парню. Антон без слов взял сигарету, привычно зажал губами и наклонился к огню. Несколько секунд они курили молча. — Знаешь, — вдруг сказал Арсений, не глядя на него, — я тебе даже немного завидую. Антон повернул голову: — Чего?.. — Того, что ты можешь так не чувствовать ценность своей жизни, — пожал плечами Арсений. Антон коротко усмехнулся. — Ты мою жизнь вообще не знаешь. — Возможно, — спокойно сказал Арсений. — Но и ты мою тоже. Антон хотел огрызнуться, но сразу же осёкся. Арсений стряхнул пепел в пустой пластиковый стаканчик из-под воды и продолжил: — Я про другое вообще. Иногда человек так привыкает терпеть, злиться, глушить всё подряд, — что перестаёт замечать вообще хоть что-то, кроме плохого. Антон смотрел на него исподлобья. — И ты думаешь, у меня есть что-то хорошее, чтобы замечать? — Думаю, да, — сказал Арсений. — Просто тебе сейчас это не видно. Антон затянулся и медленно выдохнул. — Звучит красиво. Бесполезно, правда. Арсений фыркнул: — Я и не нанимался быть вдохновляющим коучем. Он покрутил зажигалку в пальцах, помолчал и сказал уже тише: — Просто… цени каждый момент своей жизни, пожалуйста. Антон хмыкнул почти зло. — Очень легко сказать. — Я не говорил, что легко, — Арсений наконец посмотрел прямо на парня. — Цени хотя бы головой, если сердцем пока не получается... Антон отвёл взгляд и уставился на сигарету. — А если я не умею? Я либо терплю, либо психую, либо хочу умереть. Где там «ценить»? — Не жизнь целиком. Это слишком большая задача. Один момент. Один... вдох, когда отпустило после паники. Этого будет достаточно. Антон долго молчал. Он то смотрел на Арсения, то отводил взгляд, поймав его, снова на окурок. И снова смотрел, потому что этот странный парень тянул его каким-то неведомым притяжением. Антон тихо усмехнулся: — Ты умеешь из любой жопы сделать философию. — Это не философия, — улыбнулся Арсений. — Это я тебя бешу с пользой. Антон засмеялся. Докурили молча. Потом Арсений забрал у него окурок, так же молча потушил оба о металлический край скамьи и кивнул в сторону поста: — Всё. А то сейчас вернётся медсестра и скажет, что я тебя хреново «наблюдаю». Антон снова поднял на него глаза и тут же опустил. Он сидел, сгорбившись, локтями в колени, и смотрел в пол. Пальцы всё ещё подрагивали и машинально тёрлись друг о друга. Ему по привычке нужно было что-то держать. Тишина снова начала давить. Антон ненавидел такие паузы. В них слишком хорошо было слышно себя. Он криво усмехнулся и, не глядя на Арсения, бросил: — Ну да, действительно. Чего я боюсь тут. Не сдох же. В следующий раз просто сделаю нормально, чтобы вас не дёргать по пустякам. Антон сразу понял, что сказал что-то не то. Не вовремя, не в том месте, не в той компании. Арсений замер на секунду, потом медленно повернул голову к парню. — Не шути со мной так, — чуть слышно прошептал он. Антон ещё по инерции держал на лице эту свою кривую полуулыбку, но она быстро сползла. — Да я просто… — Я понял, что ты «просто», — поспешно перебил Арсений всё так же ровно. — Не надо. Антон сжал пальцы в кулак. Он вдруг почувствовал себя таким дураком, таким долбаебом, что захотелось повеситься. ДА БЛЯТЬ. — Блять, — выдохнул Антон и отвернулся. — Извини. Но извинился он как-то... неискренне что ли. Хотя старался. Арсений помолчал, посмотрел на него чуть дольше, чем раньше, и коротко кивнул. Антон нервно усмехнулся, продолжая: — Я когда не вывожу, начинаю нести всякую херню... Арсений опустил взгляд на зажигалку в своей руке и щёлкнул, зажигая огонек. — Это не только у тебя так, — сказал он. — Многие сначала смеются, потом хамят. А после делают вид, что им вообще всё равно. Обычная защита. Антон покосился на него: — Ну супер. Я, значит, ещё и обычный. А ты психолог, я так понимаю? — Нет, по образованию я был бы учитель. А ты не обольщайся, — сухо произнёс Арсений. — У тебя и без этого хватает странностей. Антон улыбнулся. — Это да, — тихо сказал он. После добавил чуть слышно. — Задело, значит... Арсений помолчал. — Да, — сказал он просто. — Задело. И от этой честности Антону стало ещё более стыдно. Он опустил голову и провёл ладонью по волосам. Потом хмуро посмотрел на него: — Ты опять слишком честный и... умный. — Это не умный. Это наблюдательный. Я же тебя вижу. Что могу еще сказать? Ну, тебе лет 15, вот что. Антон поднял на него глаза. — Эй! — он обиженно надул губки. — Мне, вообще-то, почти 18. — Да, да, взрослый уже, — Арсений усмехнулся и слегка щёлкнул его по носу. — И, кстати, если хочется шутить — шути. Я не против. Только не так. Антон одобрительно закивал. — Понял, — хрипло прошептал он. — Это понял. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, потом кто-то недовольно выругался, и почти сразу потянуло холодом. Сквозняк дошёл быстро. Антон поёжился, втянул голову в плечи и, зажав ладони между коленями, начал тереть их, чтобы согреться. Арсений сразу это заметил. — Замёрз уже? — Нормально, — слишком быстро сказал Антон. И тут же снова поёжился. Арсений коротко глянул в сторону поста и поднялся. — Сейчас принесу что-нибудь. Плед или простыню какую-нибудь, хоть что-то. Он уже сделал шаг, когда Антон резко вскинул голову: — НЕТ! Арсений обернулся. Антон сам не понял, почему так сорвался. Просто от мысли, что Арс уйдёт даже на минуту, внутри всё сжалось. Коридор сразу показался слишком пустым, слишком громким, слишком чужим. — Не надо, — сказал он тише, уже злясь на собственный тон. — Я нормально. Арсений внимательно смотрел на него, кажется, о чем-то размышляя. Спустя минуту молча стянул с себя кофту, наклонился и накинул её Антону на плечи. Ладонь скользнула по плечу и задержалась на секунду. — Так пойдёт? — тихо спросил он. Антон вцепился в края кофты пальцами и подтянул ближе. — А ты?.. — Переживу, — сказал Арсений, будто речь шла о какой-то ерунде. Он сел рядом, чуть ближе прежнего, и сунул руки в карманы. По тому, как он едва заметно дрожал, Антон понял, что холод Арсений тоже почувствовал. Просто виду не подал. И только сейчас, когда кофты на нём не было, Антон вдруг нормально его разглядел. Тонкие запястья. Сухие руки. Видные вены. Он оставался собранный и совершенно спокойный, только вот Антон уже заметил слишком много, чтобы пропустить и не запомнить. Он опустил глаза в пол и сжал пальцами край кофты ещё сильнее. — Спасибо, — сказал хрипло. — Угу. Антон хотел попросить чего-то большего. Хоть на секунду прижаться, согреться, перестать трястись уже не от холода. — Так лучше, — пробормотал он наконец. Арсений кивнул, глядя вперёд: — Вижу. Антон уткнулся взглядом в пол и только сильнее завернулся в его кофту. Они попытались продолжить разговор. Антон даже что-то спросил — кажется, про дежурства, про то, сколько вообще можно не спать и потом не сдохнуть на ходу. Арсений ответил, хмыкнул, кинул в ответ какую-то сухую шутку. Ещё пару фраз — про сигареты, про медсестру, про то, как в больнице тянется время. Только разговор всё время распадался. Антон всё чаще косился на Арсения. Сначала мельком. Потом уже в упор. Того трясло. Слабо, но довольно заметно: дрожь в пальцах, когда он вытащил руку из кармана, напряжённые плечи, челюсть, сжатая слишком сильно. Потом Антон услышал, как у Арсения едва слышно стукнули зубы, когда тот выдохнул и отвернулся в сторону, будто просто задумался. Холод пробрал его сильнее, чем он показывал. Может, даже сильнее, чем Антона... Антон сжал пальцами край кофты и резко сказал: — Иди, принеси плед. Или что там у них есть. Арсений повернул голову: — Всё нормально. — Да хватит, — огрызнулся Антон, тут же смягчившись. — Иди. Я серьёзно. Принеси. Я подожду. Арсений посмотрел на него внимательно, проверяя, не передумает ли тот через секунду. Антон выдержал взгляд, хоть внутри уже поднималась знакомая тревога от одной мысли, что он сейчас останется один. — Иди, — повторил он тише. — Правда. Арсений коротко кивнул и поднялся. — Сейчас. Как только он скрылся за поворотом коридора, вокруг сразу стало слишком много всего: света, шорохов, сквозняка. Антон уставился в пол и внезапно понял, насколько тяжело ему сейчас без этого человека рядом. Пять минут назад он бы, может, посмеялся над собой за такую мысль. Теперь было не до смеха. На электронных часах над постом горело 04:53. До утра оставалось вроде бы совсем немного. По ощущениям — целая вечность. Антон сжал челюсть, натянул кофту выше и попытался просто сидеть. Дышать. Смотреть в одну точку. Не уходить в голову и не накручивать. Когда Арсений, наконец, вернулся, у него в руках был какой-то тонкий больничный плед. Серый, колючий с виду, зато всегда тёплый. — Нашёл, — сказал он вполголоса. Антон поднял на него глаза слишком быстро, и как бы слишком... преданно. Тут же, поняв это, он отвел взгляд и снова уставился в пол. Арсений развернул плед, накинул сначала на Антона, поправил поверх своей кофты, потом сел рядом и подтянул край на себя тоже. Пледа едва хватало на двоих. Пришлось придвинуться ближе. Арсений сделал это спокойно, будто так и надо. Плечом коснулся плеча Антона, боком, совсем чуть-чуть. Антон замер на секунду, потом медленно выдохнул. — Так лучше? — спросил Арсений тихо. — Да, — так же тихо ответил Антон. Они помолчали. Потом разговор всё-таки пошёл — только уже в другую сторону, как будто оба молча решили дать передышку всему тяжёлому. Сначала обсуждали полную ерунду: кто придумал такие жёсткие стулья, сколько сигарет в день нужно выкурить, чтобы начать понимать ночных санитаров, почему в пять утра любой автомат с кофе кажется родным человеком. Потом перескочили на ещё более странное: какая погода хуже — мокрый снег или ледяной дождь, можно ли считать пельмени супом, если налить больше воды, зачем вообще существуют будильники на мелодиях птиц, если от них хочется убивать. Антон иногда отвечал слишком серьёзно на явную чушь, а Арсений на это лишь закатывал глаза и лениво шутил. И это было хорошо. Просто два человека под одним дурацким больничным пледом в пять утра, которые говорили о какой-то чуши, чтобы дожить до света. Антон поймал себя на том, что он только крепче запахнул на себе край пледа и чуть заметно придвинулся ближе, делая вид, что это просто из-за холода. Сначала плечом. Потом всем боком. Потом почти вжался в Арсения. Плед съехал, старший поправил его одной рукой, подтянул выше на их плечи. Антон поднял глаза. Арсений смотрел на него совсем близко. Без своих обычных сухих шуток, без этой привычной дистанции в полслова. У Антона пересохло во рту. В коридоре кто-то прошёл, хлопнула дверь, пискнул монитор. Но всё это было где-то далеко от них. Они так и сидели, не двигаясь. Слишком близко для случайных людей, слишком молча для обычного разговора. Антон посмотрел на его лицо, на губы, на тень под глазами, на то, как Арсений едва заметно задержал дыхание, будто сам понял, к чему это идёт. Взгляд у него заметно дрогнул. На секунду в нём мелькнуло что-то вроде желания, которое он явно привык прятать быстрее, чем оно успевает стать действием. Антон подумал, что если сейчас чуть-чуть податься вперёд, совсем на пару сантиметров, то... — АНТОН! Они оба обернулись. По коридору быстрым шагом шла растрёпанная женщина, с перекошенным от злости лицом. Мать. — Ты вообще что творишь?! — зашипела она. — Семнадцать лет — и за тебя уже платить надо, чтобы никуда не положили! Ты понимаешь вообще, что устроил?! Опять! Опять эта дрянь! Мать даже не посмотрела на Арсения. Схватила Антона за локоть и дёрнула к себе. — Вставай. Живо. Плед сполз на колени. Кофта Арсения съехала с плеча Антона. Мир снова стал грязным и чужим. Антон поднялся слишком резко, пошатнулся, поморщился от боли в ногах, но промолчал. Он быстро обернулся. Арсений уже встал тоже. Плед все еще был у него в руках, как будто тот не знал, куда его теперь деть. Лицо снова стало спокойным и собранным. Только взгляд тот же... Антон хотел сказать хоть что-то. Спасибо. Не уходи. Как тебя найти? Дай номер. Хотя бы одно... Но мать уже тянула его дальше, к посту, где лежали бумаги. Что-то быстро говорила медсестре раздражённым шёпотом, потом громче, потом опять шёпотом. Антону велели сесть. Он сел. Перед ним положили листы. Пока мать заполняла что-то и спорила из-за подписи, у него было время. Он мог встать. Мог обернуться. Мог тихо позвать: «Арс». Мог. Но Антон только сидел и смотрел в одну точку, чувствуя, как сердце колотится уже по-другому от какого-то беспомощного страха. Слишком много людей. Слишком яркий свет. Слишком поздно. Слишком стыдно. Когда он всё-таки решился поднять глаза, Арсений уже стоял дальше, у стены, снова в своей обычной роли — будто ничего между ними и не произошло. Плед он отдал медсестре, кофту надел, руки убрал в карманы. И всё равно ждал. Просто смотрел на Антона через весь этот белый коридор и смотрел. Антон смотрел в ответ. Мать снова дёрнула его за плечо: — Подписывай. Парень, не отрывая взгляд, поставил подпись. Медсестра раздражённо ткнула пальцем в строчку, где надо было. Он машинально исправил, снова поднял голову — и в этот момент их взгляды встретились ещё раз. Ни слов. Ни жестов. Только короткий взгляд, в котором было всё, что не хватало смелости сказать. Потом мать подняла его, забрала бумаги, и они пошли к выходу. Антон обернулся уже в дверях. Арсений стоял все там же. И очень слабо, почти незаметно, кивнул — будто говорил: иди. Антон кивнул в ответ. Или ему только показалось, что кивнул... Дверь за ним закрылась, и полюбившийся «коридор» исчез. Сначала Антон думал только о том, как бы дожить до дома и не сорваться ещё раз — ни на мать, ни на себя, ни на всё сразу. Потом были несколько дней, которые он помнил кусками: сон обрывками, тяжёлая голова, злость, бесконечные сообщения, мамины крики через стену, собственное молчание. Он ходил по квартире как чужой и всё время ловил себя на одной и той же мысли: в больнице, в том коридоре, ему было спокойнее, чем здесь. Это бесило больше всего. Он пытался убедить себя, что та ночь просто накрыла его по эмоциям. Что Арсений случайный человек. Что в таком состоянии кому угодно покажется важным тот, кто сидел рядом. На пару минут это даже работало. Потом Антон вспоминал голос: «Не верь первому, что говорит голова». И снова срывался на мысль о нём. Сразу всё он, конечно, не бросил. Сначала просто стал меньше употреблять. Потом сорвался и снова купил знакомый порошок. После злился на себя так, будто это что-то меняло. Потом опять пытался держаться. Всё шло непонятно как. Иногда ему казалось, что он топчется на месте и только делает вид, что старается. Но одна вещь всё-таки изменилась почти сразу: в самые хреновые моменты он начал вспоминать тот коридор. Плед. Кофту на плечах. Пять утра. И фразу, которая почему-то застряла особенно крепко: «Ты сейчас ищешь, за что ухватиться до утра». Антон цеплялся. Иногда за ерунду: воду, душ, музыку в наушниках, сон днём, сигарету на балконе. Иногда просто сидел и считал минуты, лишь бы не сделать то, о чём потом опять будет страшно думать. Иногда выходило. Иногда — нет. После каждого «нет» он думал, что всё, смысла нет даже пытаться. После каждого «даже чуть-чуть вышло» думал о другом: вот брошу окончательно — и поеду туда. Он прокручивал это в голове десятки раз. Как зайдёт в приёмное. Как спросит у медсестры: «Тут был такой… Арсений. Он часто здесь бывает?». Как Арс сначала его не узнает, потом узнает. Как усмехнётся своим этим странным способом. Как они выйдут покурить — уже без передоза, без швов, без матери, без всей той ночной грязи. Как поговорят ещё раз. По-человечески. По душам... Иногда Антон даже репетировал фразы. «Привет. Ты тогда мне помог». Слишком тупо. «Помнишь меня?» Слишком жалко. «Я всё-таки бросил». Вот это казалось правильным!.. Эта мысль держала его крепче, чем он хотел признавать. Он ещё вернётся!! И в этот раз уйдёт оттуда уже по-другому. И не один...

***

Наступил первый день весны. Антон проснулся слишком рано, долго сидел на краю кровати, смотрел в пол и думал, что туда, в принципе, можно поехать завтра. Или через пару дней. Или вообще потом, когда будет больше сил, когда голова станет яснее, когда слова найдутся получше. Потом поймал себя на этом «потом» и резко встал. Через час он уже стоял у входа в приёмное отделение. Внутри всё было почти таким же, как тогда. От этого внутри неприятно сжалось. Он помнил этот коридор слишком хорошо. Ночь. Серый плед. Чужая кофта на плечах и... голос рядом. Антон постоял несколько секунд, собираясь с дыханием. Потом шагнул к посту. За стойкой сидела медсестра в очках и что-то быстро заполняла в журнале. Она подняла глаза на секунду: — Да? Антон сглотнул. — Здравствуйте… Я, наверное, странно прозвучу. Я тут был полгода назад. Ночью. Меня привезли… в приёмку. С передозом. Медсестра удивлённо подняла взгляд. Антон торопливо добавил, уже чувствуя, как начинает путаться: — Тут еще был парень, который за мной присматривал. Арсений. Худой такой, с чёрными волосами и голубыми глазами. Я хотел спросить… он здесь бывает? На лице медсестры что-то дрогнуло. Она долго всматривалась в черты Антона и вдруг резко что-то как будто поняла. — А-а, — протянула она, с тенью усталой усмешки. — Помню вас. Вас тяжело забыть. Антон неловко дёрнул плечом. Сердце застучало быстрее. — Да… мне так уже сказали однажды, — выдавил он с кривой улыбкой. — Так что… Арсений? Медсестра положила ручку. — Подойдите сюда, — сказала она тише. Она вышла из-за стойки и отвела его чуть в сторону, к окну в коридоре. Антон напрягся всем телом. — Что такое? — Вы про Арсения спрашиваете? Худой такой, светлые глаза? — уточнила она. — Да, я же сказал, — быстро прошипел Антон. — Он тогда со мной сидел. Всю ночь почти. Сказал, что к брату приехал. Медсестра вздохнула и поправила очки. — К брату он не приезжал. Антон моргнул. — В смысле? — Он сам здесь был. Ждал утра, чтобы попасть к онкологу. С семи утра врач принимал. Антон замер. — Подождите… Что значит «к онкологу»? Медсестра посмотрела на него внимательно, как-то даже по-больничному прямо... — Онкология у него была. Четвёртая стадия. Рак костей, метастазы уже шли. Антон уставился на неё, не моргая. В голове стало пусто. Совсем. — «Была»? — выдавил он наконец. — В смысле… была? Медсестра опустила глаза на секунду, потом просто сказала: — Он умер, мальчик. Антон качнулся назад и упёрся ладонью в подоконник. — Когда? — хрипло спросил он. — Когда умер? — Месяц назад, — тихо ответила она. Месяц. Месяц назад!!.. У Антона внутри будто что-то оборвалось. В одну секунду в голове вспыхнули все его «потом»: вот он решил прийти, когда станет получше; вот сорвался и отложил; вот подумал, что стыдно являться «никаким»; вот решил сначала бросить окончательно, а уже потом ехать. Каждое это «потом» вдруг стало таким мерзким... — Я мог прийти раньше, — сказал он себе почти шёпотом. — Я… я собирался. Я просто хотел прийти уже нормальным. Чтобы сказать, что я всё. Что правда бросил. Голос сорвался и он отвернулся, стерев с лица влагу. Медсестра посмотрела на него чуть мягче. — Он как будто понимал, что вы будете тянуть, — сказала она. — Поэтому оставил записку. Антон быстро поднял голову. — Что?.. Она кивнула на пост. — Подождите. Медсестра вернулась за стойку, открыла ящик и достала сложенный конверт. Дойдя снова до парня, она протянула его Антону. Бумага была чуть помята по углам, будто конверт не раз перекладывали с места на место. На нём от руки было написано: «Антону (если всё-таки придёт)» У Антона дрогнули пальцы. — Он… правда оставил это мне?.. — Да, — сказала медсестра. — Просил передать, если придёте. Мы обычно такие вещи не храним. Но он был очень хороший парень. Ему как-то трудно было отказать. Антон смотрел на конверт и начинал дрожать все больше. — Он спрашивал про меня? — спросил он, не поднимая глаз. — Спрашивал пару раз. Говорил, что вы либо не придёте никогда, либо придёте, когда вам будет очень нужно. Просил записку не выбрасывать никогда. Даже спустя годы. Антон коротко зажмурился. От этого стало ещё больнее. Выходило, Арсений ждал этого «если». Думал о нём. Оставлял слова заранее — на случай, если Антон снова опоздает... И Антон опоздал. Пусть не специально. Пусть пытался вылезти. Пусть было тяжело. Боль меньше от этого не становилась. — Спасибо, — выдохнул он не своим голосом. Он кивнул медсестре и почти сразу пошёл к выходу. Ещё пара секунд под этим белым светом, и его бы просто разорвало прямо в коридоре. На улице было все ещё снежно. 1 марта. Антон отошёл за угол больницы, туда, где стояла бетонная лавка возле курилки, и сел. Легкий, почти невесомый конверт лежал в руках. Он долго не мог его открыть. Пальцы дрожали. Несколько раз он просто смотрел на надпись, на эти слова — «если всё-таки придёт» — и чувствовал, как слезы подступают к горлу. Но он всё-таки разорвал край. Внутри был один лист, вырванный из тетради. Парень медленно развернул и начал читать. Почерк был неровный, местами торопливый, и почему то Антон именно так представлял почерк этого человека. Голос Арсения слышался в каждой строчке этого «письма». Антон. Если ты читаешь это, значит, всё-таки пришёл... Значит, дожил и дошёл сам) Это уже много значит. Не знаю, бросил ты всё окончательно или пока только учишься не врать себе. Если второе — тоже считается. Я рад за тебя. Ты тогда спросил, за что хвататься до утра. Хватайся за что угодно, лишь бы оставаться. Только, пожалуйста, не делай из меня причину жить. Конструкция плохая. Ненадежная, скажем так. Живи из-за себя. Даже если сейчас это звучит пусто. Научишься не сразу. Если накроет — не верь первому, что скажет голова. Ты это уже слышал, да, но я напомню. Спасибо, что тогда был честным. Спасибо и за то, что пришёл сейчас. Может быть ты для меня тоже стал спасением на некоторое время. Может быть именно из-за тебя я не боюсь умирать. Может быть, я люблю тебя. Как бы это не звучало.

Арсений из больницы

Антон дочитал и какое-то время просто сидел, уставившись в лист. Ветер шевельнул бумагу и край дрогнул у него в пальцах. Он будто вообще ничего не почувствовал — просто смотрел в строчки и не мог до конца понять, что прочитал. Сначала. Потом стало трудно вдохнуть. А следом накрыла мысль, от которой внутри всё сжалось: Он мог прийти раньше. Мог не ждать, пока станет “достаточно нормальным”. Мог не выдумывать правильный момент. Мог приехать любым — злым, сорванным, трясущимся. Мог просто приехать. МОГ! Арсений бы понял. Он и в ту ночь понимал слишком много, что уж говорить об остальном... Пока Антон собирался прийти «как надо», Арсений умер. — Блядь… — выдохнул он, глядя в мокрый асфальт. «Зачем теперь жить... Я же ради него держался» — пронеслось в голове. Антон зажмурился. В ушах застучали разные обвинения. Он узнал это состояние сразу. Первый жесткий голос в голове. Тот, которому хочется поверить, потому что сил спорить нет. «И вот тогда тебе надо будет не верить первому, что она скажет»... Антон резко вдохнул, всхлипнув. Сидел, с этим письмом в руках, и заставлял себя дышать. Просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё раз. Вспомнилась ещё одна фраза: «Ты сейчас не ищешь смысл жизни. Ты ищешь, за что ухватиться до утра». Он опустил взгляд на лист. Вот. Сегодня — это и есть его «до утра». Письмо. Память. Злость. Боль. Вина. Что угодно. Лишь бы остаться. Антон провёл ладонью по лицу, грубо стёр слёзы и вдруг понял с пугающей ясностью: если он сейчас сорвётся и пойдёт за этой мыслью, это ударит не только по нему. Это будет предательство. Арсений сидел с ним в ту ночь, пока сам ждал утра и онколога. Говорил с ним, укутывал в плед, давал кофту. Потом ещё и оставил записку... И теперь взять и перечеркнуть всё это одним движением?! Нет. Антон стиснул зубы. Боль никуда не делась. Хотелось орать, материться, вернуться на полгода назад и вломить себе за каждое «потом» Но прошлое не двигалось. Зато сегодняшний день ещё был здесь. Он развернул письмо и перечитал последние строки. Потом прижал лист к груди, закрыл глаза на секунду и хрипло прошептал: — Ладно... Ладно, Арс. Я понял. Не предам. Он посидел ещё немного, пока дрожь в руках стала тише. Потом медленно встал, аккуратно сунул письмо во внутренний карман куртки — и пошёл от больницы прочь.