Сеанс

Филч никогда ещё не был настолько раздражен. Пространство давило на него стеллажами, полными заумных книг, обилием вычурных статуэток, все до единой из которых захотелось разбить, громоздкой мебелью, пропитанной сигаретным дымом и пылью, и взглядом хозяина всего этого унылого блядства. Кабинет бережно хранил истории, каждая из которых была хуже предыдущей, и Зигмунд Фрейд с тоской думал о том, что его никогда ничего уже не удивит. Молчание затянулось, став уже даже неприличным. Кушетка жалобно поскрипывала под задницей нового пациента, который никак не мог удобно устроиться и воспринимал нахождение здесь как личное оскорбление. Доктор Фрейд испытующе молчал, сканируя пациента фирменным ассиметричным прищуром, и лениво потягивал тлеющий табак. Филч, не будь дураком, тоже уставился на доктора полным презрения взглядом, пытаясь зрачками просверлить в нём дыру. Он был уверен, что из неё тонкой струйкой тоже пошёл бы этот ебучий дым, от которого слезились глаза, уши и всё остальное. Доктор Зигмунд Фрейд мастерски умел читать людей, знал к ним подход, и уже процентов на семьдесят понимал основную проблему Аргуса. Хотя бы уже по тому, как тот корчил напряженное лицо и хватался за подлокотники старой кушетки. С каким отчаянием несчастный пациент отстаивал свои границы, едва ощутив себя объектом медицинского интереса. Десять минут зрительной перепалки. Аргус даже немного вспотел, и непроизвольно оскалился, когда доктор сменил руку, которой держал трубку и принял более удобное положение. – Вы понимаете, почему вы здесь, мистер Филч? – спокойно спросил доктор. Он прятал искренний восторг от появления в своем кабинете столь неординарной личности за ширмой вежливого безразличия. Лицо Филча сморщилось, как сухое яблоко. Он пытался выглядеть грозно. – Это ты мне скажи, интеллигент вшивый. Фрейд флегматично потянулся к блокноту и сделал пару небрежных записей, сопровождая сей акт тихим «мгм», словно все происходящее лишь подтверждало его ранее выстроенные догадки. – Мистер Филч, ваш работодатель настаивает на том, чтобы вы в принудительном порядке посетили не менее пяти сеансов психоанализа, после которых будет сделан вывод о возможности вашего возвращения в школу, – нейтрально парировал доктор, не снимая с пациента мысленное увеличительное стекло, под которым его рассматривал. – Дожили, блять… к мозгоправу меня отправили… Филч откинулся на спинку кушетки и впился мутными глазами в потолок. Пальцы нервно царапали обивку. – Я не мозгоправ, мистер Филч. Мы не будем ничего «исправлять», так как вы не являетесь больным в общеизвестном смысле этого слова. Просто скорректируем ваше поведение. Фрейд выдохнул небольшое облако табачного дыма и спокойно ухмыльнулся. Аргус громко засопел, с каким-то невероятным остервенением выталкивая из себя воздух. – Вот жешь строгая мамзель эта Минерва… Подумаешь разочек вдул Михалне в подсобке… никто же не видел, – обида так и сочилась с его сухих тонких губ. Бровь Зигмунда Фрейда хрустнула, рисуя выразительный седой излом. – Секс на рабочем месте как потребность или протест, мистер Филч? Тот факт, что пациент работает в школе, доктор отмёл за ненадобностью. Ему и так было ясно, что дело пахнет писюнами. Аргус скривился в очередной раз, явно не понимая суть поставленного вопроса. – Августочка пришла показать мне свои новые панталоны, знает же, старая манда, что я после её провокаций думать ни о чем не могу. Ну и отодрал я её прям там, дверь вроде закрыли даже. – Мгм… – снова записал доктор, отложив трубку в сторону. Достоинство и профессионализм не позволяли ему давать оценочные суждения о поступках своих подопечных. – Я правильно понимаю, что вы не испытываете никакого дискомфорта, когда смешиваете личную жизнь с профессиональной? Аргус снова выпучился, непонимающе открыв рот. – Дискомфорт я испытываю, когда елда мне думать мешает. – Мистер Филч, профессор Макгонагалл настоятельно рекомендовала мне побеседовать с вами на предмет вашей гипертрофированной сексуальной распущенности. Её беспокоит, что свидетелями ваших утех могут стать ученики, не достигшие необходимого возраста для ознакомления с интимной стороной взрослой жизни. – Она просто мне завидует, – прокряхтел Филч и безразлично закатил глаза. – Мне не часто встречаются пациенты вашего возраста с таким повышенным либидо. Я бы хотел подробно изучить вашу личность для успешного решения проблемы. Взаимовыгодное сотрудничество, в результате которого вы сможете вернуться на работу, а я опишу данный случай в научной статье с подробным анализом особенностей функционирования вашей психики, разумеется, без упоминания имени. Вас устроит такой сценарий? – Заебал, говори нормально. Фрейд нахмурился и сцепил руки на колене, воздух в помещении мгновенно остыл на пару градусов. – Аргус, мне нужно знать всё. Ваше детство, каким оно было. Отношения с родителями. Предпочтения. Фетиши. Страхи. Сны. Вы расскажете мне всё, иначе не сможете вернуться в школу. Это ясно? Тот недовольно фыркнул и нехотя процедил сквозь зубы: – Я смотрю, ты совсем извращуга. Доктор впал в секундную прострацию, медленно отводя взгляд. Он вновь поджег табак и подхватил губами трубку, задумчиво пуская колечки. – Пяти сеансов не хватит, – устало выдохнул он и оставил закорючку в блокноте. Аргус с досадой принялся жевать свои же губы. Ёбанврот, ну и нахуя я здесь. Надо было Минерве тоже вдуть, авось бы старая не доябывалась ко мне. – Мистер Филч, давайте сосредоточимся на том, ради чего вы здесь. – Валяй. Фрейд прокашлялся, осторожно подбирая слова. Оценивающе разглядывал Филча в его поношенной, но строгой одежде. Сделал о нём несколько полезных выводов: Следит за собой лишь в рамках привычного, с трудом терпит перемены в себе (болезненно воспринимает новое) Имеет определённое представление о себе и не приемлет критики (необходимо копнуть глубже) Живёт по строго установленному порядку, но может срываться на необдуманные поступки (нереализованная теневая программа) У него есть кошка (бесполезный факт) (и нет аллергии на её шерсть) – Итак, мистер Филч, расскажите мне о своем детстве, – вопрос прозвучал максимально пространно, чтобы у Аргуса была возможность выплеснуть первое, что придёт в голову. – Ну… выбора у меня жешь нету… На кушетке ему было неудобно, но он смирился и просто позволил этому сеансу произойти, обмякнув на твердой спинке. – Так… Помню, как бегал босиком по двору весь голенький. Лето было. Года четыре мне. Смеялся так заливисто, то ли оттого, что ветерок мудя мои щекотал, то ли оттого, что куры разбегались. – Мгм… Филч мечтательно и криво улыбнулся, уносясь в беззаботные дали всем своим существом. И внезапно погас, возвращаясь в не самый приятный момент воспоминания. – Помню, батя мой тогда пиздюлей мне дал… шоб я без трусов-то не этого того самого… – Отец не позволял вам ходить без одежды? Аргус грустно хрюкнул. Скупая мужская слеза забилась в уголок глаза. – Ты это, говорит, прикрой срамоту-то свою, опёздок мелкий… а я чего… я и прикрыл. Но всегда мечтал вот так побегать по ветерку… Зигмунд Фрейд понимающе кивнул, словно не замечая, как комната постепенно заполняется непроглядным дымом. Эта завеса позволяла пациенту глубже погружаться в себя, не ощущая тяжесть пронзительного взгляда. А запах был вторичен по сравнению с производимым эффектом. – Отец закрыл один из путей вашего самовыражения? – Получается так, – хмыкнул Филч. Ему было так себя жаль, что он даже попросил носовой платок. – А какие отношения у вас были с матерью, мистер Филч? Ответом стал шумный гудок носом. Фрейд поставил всю упаковку бумажных платков перед Аргусом. – Мамка-то моя… эх… добрая со мной была… но… Ждала, когда отец в поле уйдёт. А сама бегала к соседу. А когда соседа не было дома, к другому соседу. Мне говорила, что за солью. Но что-то я не помню, чтобы у нас так много соли было в доме! – белугой завыл Филч. – Вообще никогда соли я не видел! Брови Фрейда отчаянно изображали напряжение, но пазл уже начал складываться. Строгость и закрытость отца, распущенность матери, оба родителя посредственно относились к своим родительским обязанностям. Доктор мысленно взял лопату побольше и осматривал фронт работ с особой тщательностью, делая разметку. – А как их отношения повлияли на вас? Что вы помните? – Папка мне всё время в комнату выходить запрещал. Орал, посуду бил, и выгоняла она его. Он всё прощения просил и под дверью ползал… А потом они мирились, да так, что крыша аж тряслась. Долго я так мог сидеть один, пока они… – Ясно… значит ваше детство прошло в нестабильной обстановке. Постоянные скандалы родителей, и их бурное примирение. – Угу. – Я могу сделать вывод, мистер Филч, что секс вызывает у вас глубинную ассоциацию с чем-то естественным, жизненно необходимым. Это и выплеск агрессии, и акт созидания. Вам не давали осознать себя через сексуальность, но активно её демонстрировали. И она полезла через край, напрочь стирая границы дозволенного. Два взгляда столкнулись. Филч промокнул слёзы и язвительно скривился. – Я нихуя не понял. Доктор же с досадой вздохнул. Почти гася в себе зарождающееся раздражение, от которого рука сжалась на трубке чуть сильнее. – Мистер Филч… Ваша задача – быть предельно откровенным и отвечать не задумываясь. Расскажите о ваших женщинах. Какими они были, сколько. Что вас в них привлекает или привлекало. Так я смогу яснее вычленить корень вашей проблемы. – Какой проблемы? Фрейд поморщился, но постарался сохранить бесстрастное выражение лица. – Той, что стала причиной вашего сегодняшнего визита. – А… Минерва… да… эта старая ман… – Даже не думайте, Филч. У нас есть задача – разобраться в вашей психике. В том, почему ваше либидо мешает вам в повседневной жизни. – Доктор, – рассмеялся Филч, снисходительно глядя на Зигмунда Фрейда, очевидно, держа его за дурачка, – нет у меня никакой либиды. Я бы заметил ужо. Не чешется даже нигде, а ты говоришь, мешает. Ладонь Фрейда впилась в его лоб и стала единственным препятствием для выпадения мозга из образовавшейся от слов Аргуса трещины. Он медленно выдохнул через нос и, уговаривая себя держаться, сел ровнее. – Мистер Филч… мы с вами на брудершафт не пили, чтобы вы мне тыкали. Аргус поменялся в лице и резко приподнялся на кушетке: – Так я это… сбегаю тогда… рюмки есть у тебя? – Молчать! – рявкнул Фрейд, промакивая взмокшие лоб и шею платком. – Миссссстер Филч… извольте лежать ровно и не выводить меня. – Нервный ты, доктор. Тебе бы самому подлечиться, штоле. Зигмунд Фрейд хищно впился в Аргуса полыхающим взглядом. А тот расслабленно отвернулся и сложил руки на животе, словно ничего не произошло. – Итак, – продолжил доктор, борясь с назойливым нервным тиком, – Ваши женщины. – Бабы, – поправил Филч. – Неважно. Итак… постарайтесь вспомнить ваши первые отношения. – Так… В городке-то нашем девок немного было… Но я их всех перещупать успел, – самодовольно пропыхтел пациент. – Как же звали её эту… рыжую… мы с ней в поле кувыркались. Вся задница в опилках была, я ей ещё чулки порвал. Платьице-то было на ней… ух… синенькое. Часа три долби… – Мистер Филч, то есть вы помните все подробности вашего первого секса, но не помните имени той женщины? Аргус недовольно зыркнул в сторону голоса. В дыму уже трудно было разглядеть его источник. – А нахуй оно нужно? Рыжуха да рыжуха, ебаный карась. – Ясно… что ещё помните? – Потом была дочь молочника, Сарой вроде её звали. Мы жамкались за коровником, пока её батя меня вилами не огрел. Я ей вдувал по вторникам. А в четверг ходил в лавку к миссис Джонс, сочная такая баба была. Громадная. Она меня одной рукой поднять могла и смеялась, когда я её барабульки щекотал. Доктор Фрейд ощутил необъяснимое – то, чего он не ожидал от себя. Ему захотелось прервать сеанс, чтобы выпить, но уже оплаченные сеансы он обязан был провести по всем правилам. Не сходить с курса. Довести дело до конца. – Потом белобрысая была, не помню её почти. Ей мой хуй больно уж понравился, говорила «в хозяйстве пригодится». Ну и пежил я её каждые две недели у реки. Орать любила, страсть. Даром что хромая. Фрейд встал, чтобы открыть окно. Ему нужен был свежий воздух. – Элька потом была, одноглазая, потом та баба с конюшни. Всех разве упомнишь. И это только в первый мой год! Я тогда только во вкус входил. Доктор смотрел на Аргуса через растопыренные, приложенные к лицу пальцы. В голове его метались самые разные сомнения, а можно ли этому пациенту вообще оказать помощь. Ибо это уже было ни в какие ворота. А Филч не на шутку разошелся и не умолкал, словно распробовав собственную биографию, и с удивлением плыл по её страницам с особым азартом. – Стефани я трахнул, как только приехал в Лондон. Снимал я тогда квартиру у её тетки. Тетку тоже трахнул, да так, что она мне бесплатно разрешила жить. Да и бабку их. Что добру-то пропадать. Фрейд налил себе Бурбон и залпом осушил стакан. Зубы его скрежетали, покуда челюсть ходила туда-обратно, а пальцы барабанили по колену, отстукивая обратный отсчет до неизбежного отслоения кукухи. – Тиффани, Оливия, черненькая ещё та была, беззубая, но сосала отлично, я даже чуть не женился. Потом подруга мамки моей, царство ей небесное, потом буфетчица… – Хватит. – И эта ешчо баба с рынка… сестра её близнец вовремя зашла домой, ну и им проворот с пропердоном во все дырки и устроил обеим. Аптекарша ещё была, у которой я потом лекарство для мудей покупал… – Хватит! Всё! Финита, нахуй, – прокашлялся хмурый Фрейд и хряпнул ещё. Его унылое лицо пугало своей красноречивой серостью. – Вы, мистер Филч, перетрахали добрую половину Лондона, если я правильно понимаю. – Доктор, ты там совсем поехал крышей штоле. Человек восемьсот, не больше. Навскидку. Фрейд не поверил ушам. Это человек знает слово «навскидку». Он горестно простонал. Доктор кисло сверлил Филча, даже не моргая. Осознание обрушилось на него лавиной, снося к ебеней матери все предыдущие предположения. – Ваш сатириазис не имеет отношения к вашему детству. – Сати-штоблять? – Сатириазис (сатириаз) — это патологическое, чрезмерное повышение полового влечения у мужчин, проявляющееся непреодолимой тягой к частым сексуальным контактам и постоянным чувством «полового голода». Состояние характеризуется неразборчивостью в партнерах, невозможностью удовлетворения, превращением секса в главную жизненную цель и требует психотерапевтического или медикаментозного лечения, – бесцветно и монотонно пробубнил Фрейд. Аргус обиженно проворчал: – Невозможность удовлетворения – это пиздёж чистой воды. Августочку спроси. – Ваша… хкм… Августочка… это очередная… – У тя кажись зубы лишние имеются? – По существу отвечай, падла. Две пары мутных глаз снова схлестнулись в противостоянии. Филч раздраженно поёрзал. – Августа – свет очей моих, булочка моя ненаглядная. Огонь баба! Я таких, как она, ещё не встречал. Она знаешь какая… – Мгм, – устало кивнул доктор. – Я бы её шпилил сутками, если б не её ревматизм. Да куда тебе понять, у тебя на роже написано, что ты нихуя в любви не разбираешься. Педик. – Мистер Филч, я просто напоминаю, что от моего решения зависит ваша дальнейшая судьба. Я ведь могу и на принудительное лечение отправить, – прошипел Фрейд. Он с огромной неохотой достал карточки и попросил Филча присесть. – Так, сейчас я покажу вам картинки, а вы будете говорить, какую ассоциацию они вызывают. Доктор чувствовал нутром, что ничего хорошего сейчас не будет. Первая картинка – безобидная бабочка-махаон, выполненная в реализме. Филч разглядывал её секунды четыре и выдал: – Это августочкина матильда. Красивая такая же. Фрейд кивнул и показал следующую. Обычный стакан с водой. – Это… когда моя Августочка меня видит, она мокренькая… – Тьфу, блять… Кляксы, бесформенно расплесканные на бумаге. Филч счастливо заулыбался: – Это я Августу шпёхаю. Вот её сиська, вот моя нога. Можно картинку себе забрать? – Руки! – Фрейд ударил его по пальцам и грозно сощурился. – Так, хм, а это? Фрейд был уверен, что полосы на бумаге точно не вызовут ничего необычного в сознании Аргуса. Но не тут-то было. – Это же хуй мой. Но не этот, кожаный, а тот, что я ей на Рождество подарил. Ах да, я же не рассказал… Как мы отношаться-то начали… Я сделал ей резиновый хуй в натуральную величину, а моя старушка искала его по всему Лондону. – Да неужели… – Старая проказница все члены перетрогала. Но до моего так и не добралась, пока я до неё не добрался, а там уже и огонь по блядскому хутору… – Очаровательно, – устало выдавил из себя Зигмунд Фрейд, сопровождая механические движения смены картинок бесцветным хмыканием. – Не отвлекайтесь, Аргус. Что это? Котёнок. Обычный маленький серенький котёнок. – А вот это уже кожаный. Августочка его гладит, как котенка. Говорит, что такой же волосатый. Тошнота подкатила к горлу в безжалостном приступе. Фрейд запротестовал, махая руками, лишь бы этот словесный ад прекратился. – Так… я больше не могу. Он ущипнул переносицу и тяжело задышал. – Скажите, какой инструмент на работе вы не выпускаете из рук? Профессор говорила, что вы завхоз, но уборка тоже лежит на вас. – Ну… метла… я ею пыль мету, или шваброй мою, ежели там натоптано. – Мистер Филч, вы усугубляете свое состояние тем, что соприкасаетесь с деревянным фаллическим символом. Внутри вас зреет зависть к метле… Или швабре… она длинная, внушительная, твердая. Вам противопоказано не просто трогать, а даже смотреть на эти предметы. Лицо Филча вытянулось в изумлении. – А как же я тогда работать буду… – Я напишу вашему работодателю рекомендацию. Больше сеансов не будет. Деньги я верну. – А чёэта… – Пошёл отсюда нахуй, Филя. Пошёл. Нахуй. И больше никогда не приходи, не дай бог я тебя тут ещё хоть раз увижу… – А картинки можно забрать? Фрейд швырнул ему в рожу абсолютно все бумажки и отполз к окну. – Убирайся, Филч. Не веря своему счастью, Аргус нахватал картинки и поспешно бросился к двери. Напоследок он обернулся с безумной, почти благодарной улыбкой. – Вон отсюда. Он тут же встрепенулся и выскочил в дверь, оставляя Зигмунда Фрейда в полнейшем, беспробудном ахуе. – Больной ублюдок, – фыркнул доктор и задумчиво закурил. – Чтоб ещё хоть раз… да ну его нахуй… Он отменил всех пациентов и впервые за десять лет напился вхлам. А Филч радостно сообщил Макгонагалл, что его вылечили. Но подметать теперь школу будет сама Минерва. Ибо не стоило нарушать тот незыблемый порядок, что всегда царил в Хогвартсе.