Эксперимент

— Не можешь контролировать? Чушь, — говорит Хорус. Сангвиний скорбно качает головой. Брат не знает этой жажды, не знает, как шепчут голоса, как тянется всё существо испить сладкой солёной влаги. Не знает, как темнеет в глазах, как остаётся только желание рвать и глотать, рвать и снова глотать. Но Хорус смотрит с любовью и такой верой, от которой даже страшно становится. — Ты сам меня прижимал к земле, не давая совсем сорваться, — говорит Сангвиний. — Если бы не твоя сила, я бы… я бы… — Ты просто не ждал атаки. Когда не ожидаешь атаки, часто не знаешь, чем ответить. Опаздываешь, пропускаешь удар — и вот уже на земле, и кости в труху. Но если подготовиться, дело будет совсем другое. Ох уж эти его метафоры! Хорус как будто всё на свете мог сравнить с поединком: приём пищи, уроки музыки («Я одержу победу над этой пьесой, нужно только постараться!»), разговор… Всё на свете — кроме близости. — И как же ты предлагаешь мне подготовиться? — спрашивает Сангвиний несколько нервно. Идеи брата, конечно, были в основном не столь внезапны, как у Магнуса… но тоже регулярно пугали оригинальным подходом к любой задаче. — Легко, — отвечает Хорус и одним коротким движением разрывает себе шею ногтями, которые он опять не подстриг — спасибо, что хоть почистил, дитя хтонийское. Запах горячей крови бьёт в ноздри, туманит разум. Рана слишком мала: её надо скорее расширить, сделать глубже, добраться до самой вены и разорвать, чтобы можно было лакать, а оно бы струилось на язык, такое горячее, такое желанное, такое солёное и чуть-чуть горькое. Слаще любого мёда, намного слаще семени; вкус семени на языке Сангвиний так и не полюбил и не знал, что в нём находит Хорус. Только протянуть руку, только рвануть немного — и клыками, потом клыками… * Это Хорус. Его брат — по Отцу, по оружию, по судьбе. Нет, не надо оружия. Надо иначе. Мысли об оружии, о гуще боя рождают то же желание, сильнее горячат, заставляют тянуться ближе. В бою льётся кровь, а кровь… …а кровь кипит в жилах ключом, и становится слишком жарко, и невыносимо думать, что он — сейчас же — не напьётся, не разорвёт источник живой влаги и не насытится этой плотью, мясом, прямо кусками, вместе с кожей… Нет, иначе. Это Хорус. Его брат, который играет на гитаре. Сангвиний в него влюбился — ещё не зная, что это влюблённость, а только чувствуя, — когда увидел, как он терпеливо пытается разучить пьесу. Пьеса не давалась, и он начинал с начала, снова и снова; прихотливая мелодия, которая должна была однажды стать сложной и красивой, но пока рассыпалась на кучу тактов. Брови брата были нахмурены, губа сердито закушена, и он весь был в этой пьесе, и Сангвиний впервые увидел его… «настоящим» было не то слово, скорее — увидел целым, полным. Не только фигуру на мостике корабля, не только воина на поле боя. Не только инструмент с безупречным соответствием формы и функции. Человека, который любит играть на гитаре и бранит самого себя по-хтонийски; Сангвиний не понимал тогда этих слов, сейчас понимает и знает, что Хорус себя не щадил. Человека, с которым можно тоже быть человеком, а не ангелом, не иероглифом, не инструментом. Человека, в которого он влюбился. Дымка отступает, и Сангвиний наконец выдыхает — из всех трёх лёгких. Кровь всё ещё пахнет вкусно, даже слишком, но больше нет голосов, что шепчут, приказывают разорвать, растерзать, сожрать, больше нет безумия, что уничтожает человека и оставляет зверя. Просто она вкусно пахнет. Впрочем, рана уже затягивается. * — Можешь выпить, знаешь? Это тоже должно помочь, — говорит ему его сумасшедший, любимый брат и подставляет шею. — Если ты привыкнешь пить мою кровь, предложенную добровольно, сформируется цепь условных рефлексов на положительном подкреплении. — Уверен? — А ты попробуй. Осторожно прокуси кожу, сделай пару глотков. Если что, ты же знаешь, скрутить тебя я сумею. Не всё же мне тискать твои крылья, — фыркает, — надо дать и тебе чего-то, что тебя радует. Он проводит языком по шее, прижимаясь губами к вене. Дымка не возвращается. Он осторожно выпускает клыки и прокалывает смуглую кожу. Дымка не возвращается. Он слизывает первые капли, потом ещё и ещё — и чувствует… возбуждение. Не своё, а Хоруса. Омофагия безошибочна: в каждой капле столько гормонов, что и сам Сангвиний уже чувствует, как другая — безопасная — дымка заволакивает его разум. Трётся пахом о бедро, глотая вновь и вновь, рукой тянется к брату — так и есть, тот уже готов, можно взять в кулак и двигать языком и рукой, и даже о бедро тереться не нужно, потому что на языке он чувствует наслаждение — его наслаждение, от острой боли и ласки на шее, от руки в паху, от тяжёлого тела Сангвиния, от адреналина, который брату — лучше вина… Со стоном он кончает и отрывается, наконец понимая, что даже примарха пить можно ограниченно долго. — Ну как, понравилось? — ухмылку брата он не видит, но точно знает: это его самая наглая. — Надо будет повторить, а? Сангвиний утыкается ему в плечо лбом вместо ответа и чувствует, как дрожат его крылья. — А можно теперь их потискать? Ну пожалуйста!