табачное помешательство

Каждый грёбаный день Тэхён крутился перед альфами, притягивая липкие взгляды. Каждый грёбаный день Гук ловил себя на мысли, что однажды сорвётся и впечатает, пусть и хрупкий, кулак в его ухмыляющееся, безупречное лицо, к хренам стерев эту вызывающую улыбку, разбив пухлые губы или сломав изящный нос. Но вот уже шёл второй год его табачного помешательства, а красивое лицо четверокурсника маячило перед глазами, так ни разу и не тронутое. Омега был храбрым только в мыслях. На деле же он с ревностью наблюдал, как Ким разговаривает с плейбоем дизайнерского факультета Юнсо, а затем отворачивался, вздыхал и брал себя в руки, чтобы снова незаметно, как он считал, следить за старостой архитектурного факультета, пока очередной альфа-самец пытался мило поворковать с тем, кого второкурсник уже давно считал главным нарушителем своих снов. Чересчур увлекшись собственными мыслями, он не заметил, что объект его обожания изучал его не меньше. Тёмно-карие глаза с медовым отливом неотрывно наблюдали за ушедшим в размышления любопытным мышонком, слишком маленьким и хрупким даже для омеги. Уже два года Тэхён замечал излишнее внимание со стороны студента дизайнерского факультета. Он мог бы принять это за зависть или ненависть, но чужой пристальный взгляд был совсем иного рода. Ещё до того, как омега стал старостой факультета, на него обращали внимание альфы: в конце концов, он был достаточно красивый, чтобы привлекать противоположный пол. Единственное, что сдерживало их – абсолютно не омежий, горький аромат табака. Он будоражил чувства, но не возбуждал. Дымный запах выдавал в нём сильного, независимого соперника, с которым не так просто потягаться, даже доминантным особям. Терпкий феромон идеально подходил ему, старосте архитектурного факультета, примеру будущих успешных людей, наследнику «KimBuildingsGroup». И нет, омега никогда не считал свои амбиции чрезмерными, он точно знал, что после окончания частного вуза его ждёт пост заместителя президента в крупнейшей строительной компании Южной Кореи под руководством отца. Это было заслуженно. На протяжении четырёх лет обучения Тэхён привлекал к себе внимание не только красивой мордашкой, но и умом, дисциплиной, памятью, навыками, которые редко встречались даже у альф. Его уважали преподаватели, однокурсники, а родители студентов ставили его своим детям в пример. Омега выгрыз себе место на вершине иерархии факультета, и ни один учащийся не смел усомниться в его авторитете. Альфы желали его за внешность и влияние, но даже мысль о том, чтобы посягнуть на его статус, не осмеливались озвучить. На омег Киму было наплевать. Большинство из них были простой серой массой, которая после университета станет штамповать таких же посредственных детишек. Но этот хрупкий любопытный мышонок, источавший сладкое ежевичное благоухание, пробудил в нём что-то глубоко личное. Сначала Тэхён подумал, что тот пытается за его счёт подняться в глазах их элитного узкого круга, но каждый день, каждый перерыв и каждую пару младший исправно искал его взгляд, что идея корысти отпала. Более того, когда сам Ким поворачивался к нему, давая понять, что внимание омеги замечено, тот в сию же секунду отворачивался, пряча алеющие щеки. Это было… пиздецки странно, а ещё заставляло день за днём, как по накатанной, наблюдать за мальчишкой, но ничего не происходило. Теперь уже он ловил чужой взгляд, всё ещё заинтересованный, глубокий, тёмно-карий, олений. С каждым днём становилось яснее, какова истинная причина этих молчаливых переглядываний, в которые они ежедневно играли. Младший перестал прятаться, когда сомбэ отвечал на его взгляд. Напротив, он удерживал его, тем самым бросая вызов, не отводя глаз, несмотря на неизменно алеющие щёки и уши. Мышонок ревновал. Его злость ощущалась почти физически, и четверокурсник решил позволить себе небольшую уловку. Он начал намеренно, будто бы случайно, касаться руки Юнсо во время разговоров, наклоняться чуть ближе к Чхве, тихо сообщая ему, где состоится следующая встреча старост. Ли он одаривал особенно мягкими улыбками, от которых Чон, казалось, был готов задушить альфу, лишь бы они предназначались только ему. Мышонок бесился. Иногда Киму казалось, что младший вот-вот взорвётся: набросится, схватит голыми руками, лишь бы не позволить ему быть с кем-то ещё. Но нет, тот продолжал молчать, смотреть и терпеть. А Тэхён ловил себя на том, что это ожидание начинало приносить смутное удовлетворение. Он с нетерпением ждал, когда Чонгук сам подойдёт к нему, потому что первым проявлять инициативу не собирался. — Может, тебе всё-таки стоит признаться ему? — Минхо смотрел на друга с явным сочувствием во взгляде. Его ладонь на мгновение сжала пальцы омеги под столом. Гук не сразу понял, о ком идёт речь. Потом поднял глаза. Чёртов Ким стоял в нескольких шагах от них, обнимая четверокурсника-бету Чхве Ёнхо, наклонившись ближе, чем позволяла простая вежливость, и что-то увлеченно шептал ему на ухо. По телу Чонгука прокатилась неконтролируемая горячая волна ненависти к нему, и предательского возбуждения, смешанного с ревностью к Тэхёну. — Возможно, — ответил он наконец, сразу же отвернувшись от своего объекта воздыхания. Смотреть дальше было невыносимо. Каждый флирт старшего отзывался внутри тупой, ноющей болью, от которой невозможно избавиться, потому что она давно стала частью его. Омега знал: ему ничего не светит. Он понял это ещё в тот самый день, когда состоялась первая шумная приветственная попойка первокурсников, где старшие сомбэ казались недосягаемыми, почти нереальными. Именно тогда он впервые увидел Тэхёна, из-за которого потерял рассудок. Тёмно-карие глаза с медовым отливом, пухлые губы с обезоруживающей улыбкой, низкий бархатный тембр голоса – всё это снилось ему с тех самых пор каждую ночь. Мокрые сны начали приходить к первокурснику после той самой пьяной вечеринки. В них сильные руки охватывали его хрупкое тело, скользили по всем чувствительным местам, сжимали соски, мягко гладили живот и бока, медленно подбираясь к нижнему белью. Полные губы скользили по шее, горячий язык мягко давил на неё, вызывая тихие стоны, которые прокатывались по всему телу. Чонгук изгибался в немыслимых позах, лишь бы быть ближе к возлюбленному, ощущать его прикосновения снова и снова, вжиматься в него, отдаваться и растворяться. Каждую ночь омега просыпался от громкого вскрика, тяжело дыша. Сердце гулко отбивало чечётку в груди, а воздух тяжело проникал в лёгкие. Иногда белье было мокрым от спермы, потому что даже при иллюзорных касаниях объекта его любви, удовольствие было настолько крышесносным, что Гук сходил с ума. Он почти наяву ощущал каждый укус, каждый синяк на чувствительном теле, оставленный Тэхёном. И всё же это были лишь сны. Они разбивались о жестокую реальность – в лице Кима, который даже не смотрел на него. Его безразличие стояло между ними, как бетонная стена. Второкурсник до сих пор помнил, как тот отвернулся, стоило ему представиться перед всеми сомбэ: «Ещё один никудышный дизайнер». Эти слова выбили почву из-под ног. Тогда он ещё не умел классифицировать свои чувства, не понимал, что с той первой встречи он навсегда пропал, утонул в медовом омуте равнодушных, прекрасных глаз. Чонгук, как он теперь ясно помнил, молился всем богам, каких только знал, лишь бы Тэхён оказался альфой. Его подтянутое, но не чрезмерно мускулистое тело, сильные руки и острые черты лица, его терпкий, табачный запах намекали на это. Но судьба распорядилась иначе. Уже на парах он узнал: холодный третьекурсник оказался не альфой, и даже не бетой, а омегой. Для Гука это стало приговором. В роду Чонов никогда не было бет: только альфы или омеги. Даже они сами не знали, почему. Возможно, это было благословением самой, мать её, природы. Отец парня был альфой, мама – бетой, а он родился омегой. До восьми лет родители надеялись, что сын станет сильным физически, как это обычно бывает, альфой. Но заметив, что его тело не впечатляет мускулатурой, даже несмотря на занятия спортом, они смирились с тем, что он будет омегой. Наследник знаменитой семьи дизайнеров с детства принял сей факт внутри себя. Поэтому для него было так важно, чтобы его возлюбленный оказался альфой. Для Гука, возможно, многое бы не изменилось, будь он бетой, но подобные отношения в их обществе порицались. Это казалось своеобразным извращением, жить с тем, от кого ты не сможешь забеременеть. Всё оказалось ещё хуже, чем омега мог себе представить. Тэхён был доминантным омегой. Его телосложение напоминало альфу, сила, ум и навыки – тоже. Никто не мог назвать того представителем «слабого» пола. Он был лучшим студентом на факультете, если не в целом вузе, старостой всего потока архитекторов и всё равно – омега. Чёрт возьми! Весь первый год второго курса Чон не мог смириться с этим. Даже аромат табачного дыма, который исходил от сонбэ и от которого у него подгибались коленки, не потерял силы. Более того, он стал ещё интенсивнее. Каждый мимолётный взгляд, случайная встреча с объектом его влажных фантазий вызывали у него ощущение расплавленного тела. Он не мог спокойно дышать. Он не мог перестать менять трусы. Он не мог принять свою искажённую сущность. Никто больше не пробуждал в нём ни телесного трепета, ни душевной дрожи, как чёртов Ким, хотя претенденты были. Даже Минхо, его лучший друг, пытался приударить за ним, но был быстро остужен самим Чонгуком. Ни Нам с его сандаловым ароматом, ни Ли, отдающий озоном, не могли вызвать в нём желания. Их внимание было приятно, но не более того. Они не разжигали в нём страсть. К концу второго курса Гук, кажется, смирился с тем, что его сердце и тело принадлежат другому омеге. Шансов привлечь Кима больше не оставалось – да и какому нормальному омеге придётся по вкусу другой? – пока не произошло кое-что, что перевернуло всё верх дном. Юноша понял, что четверокурсник смотрит на него. Сначала это почти не ощущалось, потому что тот не обращал на него внимания, пока сам Чонгук не начинал искать его взглядом. Что-то изменилось. Два года ему было плевать на пристальные, влюблённые глаза младшего. Но с того дня второкурсник понял: за ним пристально наблюдают. Чем больше проходило времени, тем чаще старший сам искал его своими глазами. Обед подходил к концу, и Гук снова поджал губы, раздумывая, стоит ли подойти. Улыбнётся ли Тэхён, как в тот первый и единственный раз, когда они обменялись приветственными кивками? Не оттолкнёт ли равнодушием? — Иди, — подтолкнул Минхо. Он всегда понимал, что чувствует друг. Его рука крепко сжала ладонь омеги, а тёплая улыбка придала уверенности. Даже если Ким оттолкнёт, Чонгук не будет сожалеть. Ведь лучше попытаться, чем сдаться без боя, верно? Внутренности сжались комом страха, но на лице появилась решительная улыбка. Он медленно встал, глубоко вдохнул. Глубокие карие глаза неустанно следили за ним, а пухлые губы изогнулись в мягкой, поощряющей улыбке. Гук сделал первый шаг.

***

В закрытой комнате, где собирались старосты факультетов, царил мягкий полумрак, разрезаемый мерцанием нескольких светильников. На уютном диванчике, скрытом плотной занавесью от посторонних глаз, раскинулось юное тело. Горячие руки второго юноши скользили по хрупкому партнёру, исследуя тонкие изгибы. Он медленно ласкал губами сладкий рот, мягко проникал языком, играя с зубами и дёснами. Омега под ним тихо стонал при каждом новом касании. Соски давно затвердели от постоянных ласк и пощипываний, а на шее красовались следы засосов и укусов, по которым можно было проследить путь ненасытного рта, неумолимо ведущего к самой сокровенной области, где соединялись два тела. Подрагивающие руки сжимали спину Тэхёна, царапая её от переизбытка удовольствия. Чонгук понял, что сны были лишь бледной тенью реальности. В жизни он не мог сдерживать откровенные стоны, не мог перестать приглушённо поскуливать от того, как ритмично в нём двигался крупный, совсем не омежий, по ощущениям, член. Его мучили удовольствием, не позволяя прикоснуться к себе даже на мгновение, чтобы облегчить сводящее его с ума возбуждение. Сердце стучало в груди, в ушах стоял шум, а тело дрожало от плавных, размеренных толчков. Горячие губы скользили вдоль лебединой шеи, слегка прихватывая её зубами. Кадык нервно дернулся от этого прикосновения. Медовые глаза, раскалённые от жара и похоти, жадно вглядывались в карие оленьи омуты, пытаясь прочесть каждую эмоцию на чужом лице, затронутом смущением. — Почему раньше не признался, мышонок? Боялся? — глубокий, низкий голос медленно проникал в сознание Гука, как тёплая патока. Боялся? Чего? Он больше ничего не боится. С того самого момента, когда впервые осмелился подойти к тому, кто всегда был частью его души, с самого первого взгляда тёмно-медовых глаз. — Нет… уже нет. Пряный аромат табака медленно обволакивал лёгкие, переплетаясь с ежевичным, создавая неповторимую, сладко-дымную композицию. Омеги полностью отдались мгновению, растворяясь друг в друге.

конец.