Три костюма, зеркало и бокал шабли

      - Прошу, господин Сяо.        Директор Гао Мин с улыбкой распахнула дверь примерочной, надавив на латунную ручку.       - Ваши костюмы готовы, кофры я позволила себе снять, чтобы вы не тратили время. Спокойно занимайтесь примеркой. Не волнуйтесь – все камеры, как обычно, отключены. Время не ограничено. Если понадобится моя помощь, если захотите чай, кофе, а может бокальчик холодного вина… только скажите. Я пару дней назад получила несколько бутылок превосходного Шабли с севера Франции.       - Спасибо, госпожа Гао, ничего не нужно, - Сяо Чжань мягко улыбнулся.       Гао Мин понимающе кивнула. Она была женщиной опытной и проницательной, и всегда тонко чувствовала тот самый момент, когда её присутствие становилось лишним.       Едва Сяо Чжань вошёл внутрь, как дверь за ним тут же закрылась - латунная собачка вошла в металлический паз с тихим, мягким щелчком. Облегчённо выдохнув, он скинул с плеч огромный, чёрный пуховик, с удовольствием потянулся и размял затекшую шею.       Все западные бренды, с которыми он сотрудничал, доставляли свои костюмы через бутик госпожи Гао. Это была отлаженная система, работающая с точностью швейцарского механизма, а прекрасное расположение элитного салона и умение держать язык за зубами делали сотрудничество с ней не только комфортным, но и безопасным. За те годы, что Сяо Чжань пользовался её услугами, не появилось ни одной пикантной фотографии, ни одного слуха не просочилось в соцсети.       Сяо Чжань всегда старался заранее предупреждать о своих визитах, но иногда бывали ситуации, когда сделать это было невозможно. Но и тогда салон госпожи Гао закрывал свои двери для всех остальных клиентов и работал только для него одного. Наверное, она несла убытки – ведь вещи тут были только лакшери-качества, и в её бутик заходили люди далеко не простые, но женщина ни разу не выказала недовольства, и всегда, стоило машине Сяо Чжаня вплотную подъехать к дверям салона, он был уверен - внутри нет лишних людей, а камеры отключены.       Даже свои свадебные костюмы они впервые увидели вживую в этой самой примерочной, больше похожей на уютный будуар, чем на кабинку для переодевания. Сяо Чжань помнил, как соприкоснулись их плечи, когда пальцы ещё не закончили застёгивать крохотные пуговички на рубашках; как Ибо в почти детском восхищении распахнул глаза, как притянул его к себе. Губы коснулись губ неожиданно робко, почти неуверенно, - хотя вроде казалось, с чего бы… Но именно от этой, непонятно откуда взявшейся робости у Сяо Чжаня приятно закружилась голова, а в животе затрепетали бабочки сладкого томления.       За несколько лет эта примерочная совсем не изменилась. То же самое зеркало в резной золотистой раме, отразившее их почти целомудренный, полный нежности поцелуй; хрустальные нити подсветки; обитый изумрудным бархатом диван в барочном стиле; инкрустированный мозаикой столик на витых ножках; букет бледно-розовых ароматных пионов; хрустальный графин с водой; пушистый ковёр, в котором по щиколотку утопали ноги. Да, наверное этот показной шик был нарочито вычурным и лишним, но кто их знает – эти примерочные в дорогущих бутиках? Вполне возможно они такими и обязаны быть. Да и их с Ибо статус уже давно позволял пользоваться этими благами, а не прыгать с ноги на ногу в узких, неудобных кабинках, постоянно рискуя поскользнуться на пляшущих под ногами ковриках и быть погребёнными под осколками обвалившихся зеркал.        Сяо Чжань со вздохом уставился на шеренгой вывешенные костюмы, болтающиеся на пухлых плечиках, обтянутых бледно-розовым шёлком. Латунные крючки цеплялись за широкую золотистую трубку стойки. Она была на колёсиках, чтобы человеческие руки как можно меньше касались дорогих, нежных тканей, расшитых яркими цветами и стразами, бусинами и сияющими кристаллами. Всё это великолепие поблескивало в хрусталиках дизайнерских светильников, свисающих с потолка.       Да, каждый костюм был произведением искусства. Каждый был пошит специально для него и в каждом он должен будет появиться на одном из запланированных мероприятий. Их привезли из разных уголков мира. Все они были даже не премиум качества, а прямо-таки одеждой для богов. Их создавали самые талантливые художники от моды, шили самые виртуозные портные, продавали самые именитые бренды.       Сяо Чжань неспеша рассматривал костюмы и в который раз задавался вопросом: почему одежду для богов шьют с такими огромными плечами? Ведь эти чудо-портные снимали с него мерки. И размах плеч у него вовсе не такой, каким его хотят видеть эти гении моды. Эту загадку Сяо Чжань пытался разрешить очень долго и, пока, безуспешно.       Но с видением дизайнеров и стилистов Сяо Чжань, привычно, не спорил – работа есть работа, а им, и вправду, виднее. Поэтому он просто надевал на себя эти вещи, выступал в них, отрабатывал бесконечные фотосессии, а потом, с огромным облегчением облачался в широченные штаны и неприметные чёрные или серые худи. В одежду, которая не выпячивает статус, а наоборот, скрывает его, в которой удобно и комфортно, мягко и тепло.       Бархат дивана манил хоть немного передохнуть и расслабиться. Хотелось утонуть в нем спиной, откинуть голову, размять за день затекшую шею. Ох, как было бы хорошо, если рядом сейчас был бы Ибо, а на спину бы легли его теплые, ласковые, уверенные ладони, знающие каждый уголок его тела. Сяо Чжань скучал по прикосновениям так сильно, что порой хотелось всё бросить, купить билет на первый же рейс и просто прилететь к нему, никому ничего не объясняя, не планируя, не думая о завтрашнем дне.       Но это было невозможно. Сяо Чжань работал. Ибо работал тоже. Они жили в этом ритме уже давно и каждый нерв помнил это вечное, томительное чувство раздвоенности – будто часть души находилась где-то в другом месте, в другом городе, а иногда и в другой части света. Они знали, на что шли. Знали, с какими трудностями придётся столкнуться. Знали, что их любовь будет не тихой гаванью, а яркими, обжигающими вспышками слишком коротких встреч. Знали, что тоска друг по другу станет фоновым шумом жизни.       Конечно, они знали. И всё же от этого не становилось легче. Это знание не согревало холодную сторону отельной кровати, в него невозможно было уткнуться носом, его было нельзя обвить ногами, его нельзя было зацеловать до сдавленных стонов, до сбитого дыхания, до ощущения, что мир сузился до точки соприкосновения двух тел.       Мужа вживую - так, чтобы вместе лечь спать, чтобы зарыться лицом ему в шею и до одури надышаться; чтобы почувствовать тепло его тела под пальцами, стальную упругость мышц и обжигающую тяжесть желания; чтобы услышать хриплый шёпот, от которого по спине пробегает дрожь, чтобы в объятиях переплелось дыхание - он видел три недели назад.       Три недели.       Двадцать один день.       Пятьсот четыре часа, растянувшиеся в бесконечность.       Это было слишком долго. Почти невыносимо. Сердце ныло от этой пустоты.       Сяо Чжань прикрыл глаза и позволил этому чувству коснуться сердца. Он не оттолкнул, не спрятал его, как обычно бывало, а позволил разлиться внутри, позволил себе почувствовать, как оно тягучей, тёплой волной ползет вверх, сковывает мышцы, сжимает горло. Просто признал свою тоску, свою любовь, своё желание. Всё то, что невозможно было выключить никакими расписаниями и контрактами, то, что было сильнее любых обязательств.       - Я знаю, что мы созвонимся ночью. Но я… очень хочу услышать твой голос, - тихо произнёс он в пустоту. - Я знаю, что ты сейчас карабкаешься по скале, что тебе тяжело и интересно; что у тебя дрожат от напряжения мышцы и пальцы сбиты в кровь. Я знаю, что тебе сейчас совсем не до меня и у тебя нет возможности ответить. Но я… я так безумно соскучился по тебе, что до вечера я просто не дотяну. Я сейчас закончу с примеркой и позвоню тебе, ладно? Хоть на минуту, на пару слов. Мне просто надо услышать твой голос, удостовериться, что с тобой всё хорошо…       Это послание в никуда оказалось якорем, помогло собраться. Оно пригвоздило к настоящему, вернуло из мира грёз обратно в тело, в комнату, в бархат дивана, в тонкие хрустальные нити подсветки, хрустальными каплями свисающей с потолка. Сяо Чжань поднялся с дивана, стараясь не спугнуть это хрупкое равновесие, потянулся, ощущая, как благодарно расправляются мышцы под кожей, и уже потом стянул с себя удобные широкие джинсы и мягкий уютный свитшот.       Рука сама потянулась к белому костюму. Ткань была плотной, прохладной на ощупь, похожей на мрамор, согретый средиземноморским солнцем, но всё ещё хранящий в глубине ледяную свежесть холодного камня. А вышивка - самим ощущением цвета, его яркостью, сочетанием, текстурой, игрой, - была достойна кисти Клода Моне.       Этот шедевр хотелось рассматривать, а примерять, носить как одежду казалось даже как-то неуместно. Левую сторону пиджака художник украсил пышным букетом, пробивающим белизну и цветением рвущимся вверх. К плечу тянулся высокий стебель люпина, усыпанный мелкой россыпью розово-малиновых цветков. Рядом вился светло-зелёный колосок, тонкий, словно дрожащий от дуновения игривого, весеннего ветра. В центре алело пятно яркого мака. Он полностью раскрылся, лепестки распахнулись широко, обнажая жёлтую сердцевину. Вокруг легла прохладная синева васильков, россыпь лилово-фиолетовых ирисов, спрятанных в тени огненной маковой вспышки. А между ними сквозили зеленые стебли и тонкие завитки, связывающие всю композицию одним дыханием.       На рукаве букет отражался – только цвета в нём было меньше: мак художник оставил белым, и его линии, серо-графитовые контуры, были похожи на быстрый карандашный набросок поверх белого мрамора ткани. А на брюках цветы стекали вниз по ноге – стебли вытягивались, переплетались, чуть ниже колена вспыхивал ещё один алый цветок, а под ним раскрывалась белая ромашка.       Это было великолепно.       Когда Сяо Чжань надел этот костюм и позволил себе повернуться к зеркалу, отражение на мгновение ослепило. Светом, цветом, парадной яркостью.       Сяо Чжань медленно провёл ладонью по вышитому цветку, замершему под сердцем. Кончики пальцев ощущали каждый выпуклый стежок, каждый переход нити. Наверное, Ибо бы понравилось – ему всегда нравилось, когда Сяо Чжань утопал в цветах. Хотя он сейчас лукавил – он знал, что нравится Ибо любым. И вообще неважно, какая одежда на нём будет, потому что она всё равно долго на нём не задержится и будет сметена, скинута, сброшена, смята жадными, нетерпеливыми руками. Сяо Чжань горько вздохнул, настолько ему захотелось сейчас этих прикосновений.       Костюм сидел неплохо, да и плечи были не на великана - Сяо Чжань одобрительно кивнул. Этот костюм он наденет совсем скоро. Именно он, своей кричащей яркостью, своей пробуждающей силой больше всего подойдёт для весеннего гала-концерта.       Следом за ним был чёрный. Этот сидел идеально: строго, собранно, почти хищно. К нему дизайнер предлагал бархатную водолазку, которая облегала тело словно вторая кожа и матово поблёскивала в хрустале подсветки, делая Сяо Чжаня похожим на гибкую чёрную пантеру. Он покрутился перед зеркалом и набросил на плечи пиджак. Идеальные линии кроя подчёркивали узость талии и окружность ягодиц, в атласе угольно-чёрных лацканов, казалось, прятался свет, а на груди поблескивала брошь – чёрный цветок ликориса: длинные, изломанные лепестки расходились и застывали огненным фонтаном. Они были похожи на пламя, вырезанное из самой тьмы.       Этот образ был о глубине и силе. Сяо Чжань долго смотрел на себя, пытаясь соединить работу художников со своим собственным восприятием этого наряда. Таким его видела публика. Глубоким, недосягаемым, соблазнительным, опасным. И сильным. Таким в него влюблялись миллионы, не зная, как он выглядит утром - растрепанный, сонный, ленивый, способный только коротко постанывать, уткнувшись носом в любимое, широкое плечо. Они даже представить себе не могут, как легко это хищная сила сбрасывается и остается только он сам, когда рядом тот, для кого можно быть слабым.       Этот костюм был создан для награждений и вспышек фотокамер. Он был потрясающе красивым, но слишком идеальным, слишком безукоризненным, слишком совершенным – и Сяо Чжань в нём просто обязан был соответствовать этой роли. А он… он был человеком, а не божеством, поглядывающим на бренный мир из небесных чертогов. Но костюм создавал этот образ и права на ошибку не оставлял.       Сяо Чжань снял его медленно, будто прощаясь с ролью, аккуратно развесил на плечиках, смахнул с блестящего лацкана выпавшую волосинку. Удрученно вздохнул и… взял в руки третий, цвета созревшего гранатового зерна. Не кричащий, не вызывающий, но в то же время заманчивый и чувственный, глубокий и тёплый, как благородное вино в бокале, как последний всполох заката, гаснущего за горой. А к нему чёрная рубашка из такого нежного шёлка, что между пальцами Сяо Чжань ощущал не ткань, а прохладную, текучую воду. Захотелось снять обручальное кольцо и попробовать, пройдёт ли тончайший шёлк сквозь его окружность. Делать этого Сяо Чжань не стал, а просто набросил рубашку на плечи. Ткань задышала, скользнув по плечам, и коснулась кожи так нежно, что пришлось глубоко вдохнуть и закрыть глаза, чтобы остановить мурашки, водопадом рассыпавшиеся по телу.       Надо было надеть брюки, накинуть на плечи пиджак. Надо было посмотреть, подойдёт ли этот костюм для очередного мероприятия, но Сяо Чжань отчего-то не мог. Его пальцы не слушались, крохотные пуговки были созданы вовсе не для того, чтобы их застёгивали. Он стоял в одной рубашке, а шёлк нежно струился по телу, обнажая и тонкие стрелки ключиц, и тень впадины у горла, и рельеф грудных мышц, и напрягшиеся от неуместного, стыдного возбуждения горошинки сосков.       Он стоял и смотрел на себя в то самое зеркало, которое когда-то видело их вместе.       И так захотелось повторить это снова, что в висках застучало, а внизу живота дёрнуло ждущей, сладкой, мучительной пустотой. Член сам собой напрягся, вбирая в себя горячую, спешившую вниз кровь. Стало не до примерок, стало не до чего. Сяо Чжань шумно выдохнул и опёрся ладонями об инкрустированный мозаикой столик. Ему просто отчаянно захотелось, чтобы Ибо сейчас подошёл сзади, чтобы обнял со спины, чтобы сильные руки притянули к груди, чтобы спина через тонкий шёлк почувствовала тепло его тела, чтобы он прижался лбом к затылку и тихо сказал: «Тебе идет. Тебе всё идет, баобао. Но самое главное, тебе иду я…»       Горло сжалось. Он так устал скучать, так устал не чувствовать его рядом… Так устал возвращаться в пустые номера, засыпать под чужими потолками, просыпаться без горячих рук на животе, без сонного дыхания рядом. Он просто безумно захотел домой, и чтобы дома был Ибо. И чтобы они хотя бы несколько часов провели вместе, просто существуя в одном воздухе, в одном ритме. Чтобы зарядиться друг другом, соединить контакты, замкнуть цепь, почувствовать, как становится легче от одной лишь улыбки, а внутренняя жажда напитывается горячим напором страсти. И тогда, только тогда можно было дальше идти…       Плохо понимая, что делает, Сяо Чжань опустился на бархат изумрудного дивана, откинул голову на валик широкой спинки и закрыл глаза. Рука сама собой скользнула под шёлк, пальцы сами побежали по разгорячённой, требующей прикосновений коже. Сначала это было почти нечаянно. Шёлк холодил тыльную сторону ладони, соблазняя не останавливаться. Голодное тело включилось и само подалось навстречу. Чувствительный, с упругой горошинкой возбуждения сосок проскользнул между пальцами. Сяо Чжань рвано выдохнул и грубо сжал его, дёрнул горячей ладонью. Внутри что-то вздрогнуло от искры, ударившей прямо в пах.       Недостойно, низко, не здесь же…       Разум выстреливал короткими обрывками запрета. Он был не в своей спальне. Он находился на чужой, пусть и безопасной территории. Краска стыда от пылающих щёк спускалась ниже, кутала шею и грудь, заставляла гореть уши. Он хотел, он пытался остановиться, пытался думать о чём-то другом: о роли, о завтрашнем перелете, о ближайших съемках гала-концерта, о скучном интервью после – но мозг отказывался обрабатывать эту информацию, выдавая лишь горячие обрывки: мягкие, жадные губы Ибо, его руки, сжимающие ягодицы, жар дыхания на шее, тяжесть тела, давление проникновения.       Руки скользили по телу сами, дрожащие пальцы продолжали теребить и до боли сжимать соски. Он закусил губу, открыл глаза и сразу встретил себя в зазеркалье. Там, на изумрудном бархате, сидел его двойник – соблазнительный, растрёпанный, возбуждённый. Шёлковая рубашка сползла с одного плеча, открывая тонкую стрелку ключицы и крупную тёмную монетку соска. Кожа казалась золотистой в хрустале свисающих с потолка подсветок. В его глазах плескалось тёмное, живое пламя, в котором тонули и приличия, и мысли. В своем собственном отражении было столько откровенной, запретной, греховной сладости, что Сяо Чжань не сдержал стона и одним движением широко развел в стороны ноги, приняв позу ещё более уязвимую, открытую, ждущую.       Распахнувшаяся рубашка открывала плоский живот и тёмную дорожку волос, бегущую от пупка к паху. Она пряталась за широкой резинкой боксеров, туго обтягивающих напряжённый, пульсирующий член.       Не сводя с отражения глаз, Сяо Чжань облизнул пересохшие губы. Одна рука сжала сосок, а вторая побежала по кубикам пресса и упала на вздыбленный, горячий член, дрожащий под мягкой тканью. Он наблюдал за собой, как за незнакомцем. Таким его видел только Ибо, эта версия была только для него. Пальцы надавили сильнее, и сладкая волна прокатилась от копчика вверх, обожгла кожу между лопаток и спряталась в волосах. Он тихо застонал, позволяя пальцам проникнуть под резинку и медленно оттянуть её вниз. Бесстыжее зеркало отражало каждое движение, каждый тихий стон, срывающийся с покрасневших влажных губ. Обнажилась блестящая красная головка. На маленькой трепетной дырочке застыла капля прозрачной смазки, сзади пульсировало и дрожало.       Сяо Чжань стянул трусы под яйца и широко облизнул ладонь. Язык ощутил солоноватый вкус кожи, а ладонь – прохладу слюны. Рука начала тягучее, медленное движение. Он делал это сам, но представлял, что это рука Ибо. Что это его пальцы уверенно смыкаются вокруг, задавая ритм, единственно-правильный, самый точный. Что это его грубая, горячая ладонь, с мозолями от скалолазных веревок, и самая нежная, самая чувствующая в своем жадном желании. Сяо Чжань судорожно вздрогнул, прижал член рукой, останавливая, замедляя. Хотелось не сразу, отчего-то хотелось продлить эту мучительно-сладкую пытку.       Он хрипло выдохнул, откинулся на изумрудный бархат и накрыл возбужденный дрожащий член шелком рубашки. Картина не то, чтобы стала менее горячей.       Что он делает? Для чего?       Почему не может остановиться и взять себя в руки?       Но вопрос так и остался подвисшим, растворился в зеркальной глади, а прекрасный двойник усмехнулся и стал медленно водить ладонями по внутренней стороне бёдер, большими пальцами каждый раз трогая у основания член. Сяо Чжань выгибался и тихо постанывал – этих касаний было слишком мало. Преодолевая стыд и сам же от этого распаляясь, он потёрся ягодицами по нагретому бархату, сжал яички. Палец скользнул по промежности к самому чувствительному месту, которое пульсировало и жаждало прикосновений. И задрожал, когда касание достигло горячего входа. Ступни сами приподнялись в высоком подъёме, ноги стали ещё длиннее, а щиколотки – тоньше, налитый красноватый член, удерживаемый резинкой боксёров, тяжело покачивался, пачкая живот выступающими капельками смазки. Это было так развратно и так красиво, что из груди вырвался тихий, просящий стон. Ягодицы стали плотнее тереться о бархат, дыхание стало глубже, а выдохи горячее.       Нужно было остановиться. Смазки у него не было. Нужно было остановиться…       Нужно было дотерпеть до отеля - там в чемодане есть игрушки, там можно позвонить Ибо.       Позвонить и заставить смотреть.       Заставить мучиться тоже. Добиться, чтобы из груди вырывались такие же голодные хриплые стоны, чтобы глубоким и тёмным стал взгляд.       Всё так… но хотелось сейчас. Пока он такой – возбуждённый, одинокий, уязвимый. Пусть даже без видео… Пусть Ибо услышит в его голосе эту зовущую дрожь, эту неутолённую жажду. Его рука потянулась к телефону, касанием большого пальца он разблокировал экран.       Внезапно, сквозь туман желания, в сознании всплыло что-то осязаемо свежее.       Бокал охлажденного Шабли, о котором говорила госпожа Гао.       Он представил себе светло-соломенную влагу внутри бокала, почувствовал легкую кислинку яблока и лайма на языке, глоток освещающей, звенящей прохлады, обволакивающий горло. Не утоление - отвлечение. Или, наоборот, разрывание последних, сдерживающих пут.       Его пальцы, ещё секунду назад готовые нажать на знакомую, и самую частую иконку вызова, дрогнули и поползли выше, к списку недавних звонков, и остановились на рабочем номере бутика.       - Госпожа Гао, - голос Сяо Чжаня звучал немного хрипло, но он сделал его максимально ровным, благо опыта было не занимать. – Я с удовольствием приму ваше предложение. Бокал шабли, если не затруднит.       - Конечно, господин Сяо, - мгновенно отозвалась та. – Буквально через три минуты. Я постучу и оставлю у двери, чтобы не беспокоить вас.       Он положил трубку. Тишина после короткого диалога показалась ещё более оглушительной. У него было три минуты. Ровно столько, чтобы либо прийти в себя, либо окончательно потерять контроль и слететь с катушек. Его рука, все еще засунутая под резинку боксеров, медленно и неохотно выскользнула оттуда. Возбуждение не ушло. Оно пульсировало внутри - горячее и живое. Сяо Чжань прикрыл глаза, пытаясь восстановить и успокоить дыхание, пытаясь за эти три минуты стать тем самым человеком, который после примерки просто ждет бокал вина.       Он не услышал шагов по мягкому ковру в коридоре, и потому тихий, чёткий стук в дверь заставил всё тело вздрогнуть, разорвав хрупкую плёнку ожидания. Сердце ёкнуло, на секунду замерло между стыдом и пустой, горькой надеждой.       Сяо Чжань мысленно отсчитал тридцать секунд, дав госпоже Гао время отойти. Натянул на вспотевшие плечи шёлк рубашки, встал, пытаясь унять дрожь в коленях, и медленно приблизился к двери. Его горячие пальцы, только что ласкавшие кожу, надавили на прохладу латунной ручки. Дверь беззвучно поддалась, и Сяо Чжань замер.       Прямо перед ним, заполняя весь проём, пылая огнём в полумраке коридора, завис шар из подсолнухов. Такой огромный, что закрывал и лицо, и плечи пришедшего. За лепестками, теплыми и бархатистыми, как лето, угадывался силуэт. И знакомые, до боли родные длинные пальцы сжимали стебли, укутанные в глянцевую бумагу, хрустевшую даже от дыхания.       В другой руке, чуть отставленной в сторону, притаился стеклянный бокал. В нём плескалось золотистое Шабли, искрящееся в тёплом потолочном свете. Взгляд Сяо Чжаня скользнул с бокала на руку. Маленькие, не успевающие заживать ссадины, сухая, обветренная кожа, коротко остриженные, но всё равно израненные ногти… Рука скалолаза, рука, знающая твёрдость камня и упругость верёвки. Рука его мужа. Бесконечно любимого, единственного, самого лучшего, самого доброго, самого чувствующего человека на свете. Хрупкая ножка бокала смотрелась в ней совершенно неуместно и до безумия трогательно.       И тут букет медленно опустился, освобождая пространство.       Из-за этого солнечного зарева на него смотрел Ибо. Загорелый, с белой полоской от очков вокруг глаз, с ещё не стёршейся усталостью дальней дороги, застывшей в уголках губ. Но в его глазах горел тёплый, живой, безудержный огонь, направленный только на него. Он молчал и просто смотрел, и Сяо Чжань знал, что тот никогда не насытится, никогда не устанет. И в этом взгляде, в этом молчании был весь их трёхнедельный голод, вся тоска, все невысказанные «люблю», все проглоченные «скучаю».       А потом его губы тронула та самая, кривая, насмешливая, наглая улыбка.       - Кажется, я вовремя, - произнес Ибо, и его голос, низкий, обволакивающий, чуть хрипловатый, прозвучал как самый полный, самый красивый и нужный аккорд. – Так… говоришь, тебе нужно вино?