Сладчайшая ложь

Запрокинутая голова, беззащитная шея, подставленная губам, — он так же подставлял ему шею во время боя: хочешь — целуй, хочешь — рви. Во время боя хотелось разорвать и припасть губами, ловя каждую каплю золотого, тягучего ихора. Сейчас — целовать, осторожно касаясь кожи, ни в коем случае не оставить ни следа, провести языком, обрисовывая каждый клинописный знак, — даже если эти знаки воспевали хвалы всякой мерзости. Впрочем, мерзости ли? Они славили радости плоти, хитрый ум, плодородие женщин и полей, доблесть воинов. Всё это не принадлежало Четверым, это было достоянием Человека — достоянием всякого, кто способен желать и мыслить. Но не время об этом думать. Брат выгибается в его руках, просит ещё поцелуев, называет его своим вороном, своим любимым, своим ненаглядным. Брат не умеет молчать. Корвус любит и умеет, и он молча продолжает его ласкать: теперь золотую грудь, оба соска со следами проколов — Лоргар не носит в них серьги, но от мысли, что мог бы носить, становится ещё горячее, чем уже есть, хотя куда, казалось бы, он и так скоро кончит просто от того, как брат дышит, стонет, как вцепляются в спину и крылья, и пальцы десяти его рук. Ещё немного. В шатре из его крыльев темно и уютно, и Лоргар смотрит лукаво своими невозможными насекомыми глазами из золотых и лиловых фасеток, а его руки разглаживают перья Корвуса, путаются в волосах, слегка царапают спину, гладят по груди. — Обними меня, — просит Корвус, и все десять рук прижимают его к себе, к тёплому живому золоту. Лоргар дёргает его на себя, перекатывается сверху, нависает, развернув свои крылья, — с них дождём осыпается синяя и серебряная пыльца. Да, так хорошо. В этот раз пусть он ведёт — по крайней мере, вначале. Ни демоны, ни примархи, очевидно, не созданы удовольствоваться одним разом, им надо быть вместе снова и снова, покуда от наслаждения не потемнеет в глазах, а тело не обмякнет, бессильное шевельнуться. Только тогда угасает огонь желания, и остаются тепло и уют разделённой, довольной, сытой любви. Лоргар целует его лицо, его бёдра, берёт в рот — на это время речь становится мысленной. То, что он умеет делать языком и руками, Корвусу пока недоступно, но он учится, он хороший ученик! Он тоже хочет дарить эти ощущения, тоже хочет, чтобы брат метался по постели, не зная, куда деть руки и куда деться от волны наслаждения. Корвусу хорошо. У брата есть рога, за них можно держаться. Корвусу просто хорошо. Особенно когда брат уже в нём («Тебе сегодня побольше или поменьше, моё сердце?» Да кто вообще на такое сможет ответить в такой момент, решай сам!) — и сегодня он побольше, потому что именно это Корвусу сейчас надо, чтобы было почти невозможно, чтобы чувствовать себя наполненным. Чувствовать себя полным. Целым. Не сломанным. Он смеётся, так ему хорошо, а Лоргар целует его смеющиеся губы и говорит, что обожает его улыбку, что сейчас они вместе, что всё будет однажды правильно, и они никогда не расстанутся, — и Корвус пьёт эту ложь, потому что правда слишком невыносима. Потому что он хочет тонуть в золоте этих глаз, целовать эту кожу, покрытую солоновато-сладким потом, слушать этот голос и не думать, что битва насмерть неизбежна, что нельзя примирить того, кто сражается за, и того кто сражается против, что они слишком разные, что один всегда ненавидит то, что любит другой. Потому что брату надо так мало, чтобы вскрикивать и подаваться навстречу, потому что он благодарит за каждую ласку и льнёт к его рукам. Потому что оба они одиноки, бесконечно одиноки в этом мире, и если не будет у них друг друга — то как тогда жить? — Я верну их всех, — шепчет брат. — Всех, кого ты потерял на Истваане, каждую душу. Я верну их всех, я исправлю всё, только надо стать богом… я стану богом и всё исправлю… Корвус целует его в губы и не верит его словам.