Дело, конечно, вовсе не в письмах. Но все же, немного, и в них.

Живьем Завулона Надя Городецкая в первый раз встретила, когда ей было четырнадцать, и произошло это аккурат под новый год, прямо дома. Всем же известно, что у Дозоров выходных не бывает? Особенно если противный шеф срывает папин телефон в шесть вечера, когда они с мамой – в отличие от бунтующих сверстников ничего плохого в том, чтобы помочь маме на кухне Надя не видела – колдуют чисто по-женски над праздничным ужином, а папа суетится в гостиной, расставляя стол и проверяя праздничные приборы. Да, это уже не советский хрустальный сервиз, которые она помнила по раннему детству. Еще год назад они с мамой купили очень красивые в стиле японской живописи тарелки: большие, поменьше, и красивые чашечки. В этот комплект девочка была почти влюблена, и вот – повод достать его и украсить им праздник был омрачен тем дурацким звонком. О чем там папа говорил с Гесером, не слушали ни Надя, ни Света. Мама и вовсе давно привыкла, что в любой момент в их тихую семейную идиллию может ворваться работа, срочный вызов, срочная командировка, а ты только и делай, что смотри вероятности, да молча собирай мужнин чемодан. Несмотря ни на что Антон работу очень любил, и никак не желал расставаться с ней, даже когда ворчал на босса, клялся и божился, что это в последний раз и больше на манипуляции старого интригана он "ни-ни". Все они прекрасно понимали, что следующая во время подброшенная кость, которая заставит Городецкого думать, распутывать какой-нибудь особо замысловатый клубок тайн и загадок, пробудит в нем азарт, и блеск в глазах, который будет неумолимо гнать его "в поле". Света давно смирилась, а вот Надя еще не очень, тем более что у нее были свои причины не любить отцовскую… нет, пожалуй, все же не работу как таковую. Отцовское начальство. В тот вечер девочка отчетливо почувствовала холодок, пробежавший по спине и чужое присутствие в доме, на долю секунды раньше, чем мама, поэтому та не успела ее остановить, когда Надежда, ожидая увидеть там Ольгу или самого Гесера, выскочит из кухни. Нет, это был Завулон. Она знала его с чужих слов и знала, конечно, что это шеф Дневного Дозора собственной персоной. Он был то ли ровесником Гесеру, то ли где-то около, хоть и выглядел-то всего лет на тридцать с натяжкой. Внешности иного доверять нельзя – помнила Надя, ведь они вполне могут позволить себе не стареть. Обрывки фраз долетели до девочки. Городецкий был мрачен, устало потирая переносицу. Ему и без того не улыбалось всего через час бросать девочек встречать новый год в одиночестве и мчаться в очередные голубые дали на несколько, а может и больше дней. - Слушай, шел бы ты отсюда, - процедил Антон. При дочери ему совершенно не хотелось выражаться крепко. И ему совсем не нравилось то, как Завулон скользнул взглядом по Наде, изучая величайшую "нулевую", как они называли ее про себя в Ночном Дозоре, волшебницу. - Я всего лишь предупредить хочу, - темный маг вернул свое внимание собеседнику и равнодушно пожал плечами. – Антон, ты же хочешь вернуться домой живым. - Это что, угроза? – Городецкий недовольно сдвинул брови. - Это я что ли посылаю тебя на задание? – с ноткой насмешки хмыкнул шеф Дневного Дозора. Антон только открыл рот, чтобы сделать свой выпад, как в разговор вмешалась и Надя. О том, что перебивать старших – дурной тон ей не раз втолковывали и мама, и папа, и тетя Оля, и Семен, и даже Гесер, но действовало не очень. К тому же, пока она с интересом обозревала происходящее, в ее голове дрогнули знакомые струны. - Пап, он ведь не врет, - сказала девочка очень серьезно. Отца она предпочитала видеть живым, нежели героем на защите сил света посмертно. – Ты его выслушай хотя бы. - Надя, иди в свою комнату, - без строгости, но с напором попросил Антон. Величайшая или нет, а она была всего лишь подростком, и то, что отец вместо того, чтобы прислушаться, отправил ее восвояси, словно она как маленькая потянулась пальцами в розетку, заставило девочку недовольно поджать губы. Она демонстративно вскинула голову, убрав одним легким движением за спину немного спутавшиеся волосы, и нарочито медленно прошла мимо взрослых. К счастью, через неделю папа вернулся домой. Уставший, немного злой, но живой и здоровый, и Надя (как и ее мама, она была уверена) смогла спокойно выдохнуть. Идея писать Завулону письма пришла ей в голову в шестнадцать. Может быть, она взяла от родителей только лучшее, может быть это был какой-то ошалелый подростковый максимализм, не зря говорят, когда гормоны играют, у детей крышу несет во все стороны, и для этого даже не надо быть юным вампиром или оборотнем, для этого даже не надо быть иным. В школе, где она училась, например, иных было не так уж и много, а спокойствия – по пальцам пересчитать. Надя росла придирчивой к деталям девочкой с обостренным, порой даже слишком, чувством справедливости. Очень рано она поняла, что взрослые не слишком уж любят замечать детей, и по какой-то непонятной причине вбивают себе в голову, что дети, они такие, – не понимают ничего. Но дети всегда слушают и всегда мотают на ус. Вот и Надя мотала, жадно поглощая все, что ей доводилось услышать. Поначалу разбираться во всех этих тонкостях далеко не черно-белого мира было трудно, но с возрастом приходит и опыт, и, прокручивая в голове до боли знакомые вопросы, с каждым разом она приходила всегда к новым выводам, дополняя мозаику. Ей много не нравилось: Во-первых, все эти разговоры за избранность. Что тетя Оля, что Семен, что Гесер, даже мама с папой, ходили вокруг чуть ли не на цыпочках и постоянно шептались об этом, когда они думали, что Надя не слышит или не ловит их красноречивых взглядов. Как будто, боже правый, она никогда не смотрела и не читала того же Гарри Поттера, ну честное слово! Во-вторых, и это исходило напрямую из перового, все вокруг возлагали на нее огромные "надежды", строили ожидания, "делали ставки" – так и хотелось ляпнуть Наде всякий раз, когда Ольга, зашедшая в гости к Светлане, транслировала помыслы своего возлюбленного начальства. При этом никому даже в голову не приходило спросить ее мнения – словно к ней вообще подобной функции не прилагалось. В мечтах главы Ночного Дозора она была сильнейшей волшебницей, призванной победить темных – и тут девочку всегда пробивало на внутренний смешок, она любила кино и не могла не провести параллелей с еще одним избранным, тем самым, который должен был восстановить равновесие и, к своему несчастью, плохо кончил. Что же до мамы с папой, она у них была еще слишком мала, чтобы понимать и чтобы ее впутывали в жестокие игры Дозоров. Вот только она была у них маленькой и в пять, и в десять, и в пятнадцать, и – Надя не сомневалась, в двадцать и дальше ситуация в картине мира родителей вряд ли изменится. И если лет в десять ей было как-то не слишком интересно – взгляд больше смещался к позиции "мама с папой меня защищают", то в пятнадцать восприятие изменилось, и ощущать себя футбольным мячиком, эдакой пешкой, стало не очень-то и приятно. По крайней мере, обе стороны сходились в утверждении "ты еще ничего не понимаешь, а вот вырастешь, да как поймешь". Понимать, почему ее за человека не считают, с каждым годом становилось чуточку сложнее, и вся эта избранность начинала досаждать. Конечно, она не могла отказаться от силы, с которой родилась и, читая книжки, смотря фильмы, мультфильмы, позволяя себе иногда поигрывать в компьютерные игры – благо за последние годы сфера компьютерных развлечений совершила огромный рывок – Надя, осмысляя чужие истории и сюжеты, пришла все же к выводу, что обижаться на собственную силу и полагать ее проклятьем, путь неконструктивный. К тому же, она хорошо помнила по рассказам тети Оли и папы о том, какую воронку вокруг себя однажды накрутила мама. Все это заставляло девочку мысленно бить себя по губам всякий раз, когда очень хотелось обидеться на себя за… себя. Третье же как-то образовалось само собой, по сумме фактов, как следствие из всего остального. Жить в информационном вакууме было совсем уж грустно, тем более, что Надя унаследовала от отца любознательность и живой ум. Она даже планировала после школы пойти в программирование, тем более что в будущем, учитывая скачущий семимильными шагами прогресс, это могло обеспечить ей какую-нибудь интересную и востребованную профессию. Что Гесер, правда, что тетя Оля, что все остальные, кроме родителей, были свято уверены, что девочка пойдет работать в Ночной Дозор, ведь нельзя быть величайшей, блин, волшебницей, и не исполнить свой долг. Только долг у нее был – перед светом, конечно же. Обеспечить победу в какой-то там затянувшейся войне. Война с их слов была чем-то абстрактным и, конечно, идейным, вот звучало оно не очень-то убедительно. С совестью, оказывается, можно договориться: и вот уже идеал света чуть раздвигает свои границы. Все это прекрасно читалось между строк, по обрывкам фраз, по случайно услышанным телефонным разговорам, по усталым взглядам, которыми обменивались друг с другом и с коллегами родители. Потому что у всех самых заинтересованных – у тети Оли, например, а через нее – Надя была уверена – и у папиного шефа, был только один взгляд на мир. Все остальное считалось неправильным. Эту мысль они ей аккуратно транслировали, ненавязчиво и очень завуалировано, за чаем, например, когда Ольга бывала у них в гостях. Потому что когда транслировали напрямую, мама всегда прерывала разговор строгим взглядом. Любопытство и жажда докопаться до правды вела Надю дальше простых предположений. Теперь, когда у папы  дома был свой компьютер и возможность иногда выполнять работу, не катаясь в офис, если эта работа касалась аналитической сферы, девочка не видела ни одной причины, чтобы не улучить момент и не залезть в хранящиеся на диске файлы. Ей было совестно оттачивать мастерство на собственном отце, но "с совестью можно договориться" – она, наверное, хотела бы знать, что будет, если и Гесер, и Ольга, и дядя Семен и все остальные там, в дозоре, отведали бы на вкус собственное лекарство. Никакой дополнительной защиты на отцовском компьютере, к тому же, не было: дома, где сама квартира была под защитными заклинаниями двух высших магов, Антон чувствовал себя абсолютно безопасно. Надя с жадностью просматривала все, до чего могла дотянуться, даже лезла во временные файлы, хранящиеся в системе определенный срок, а потом аккуратно откатывала систему, чтобы даты последних изменений, которые помечали за изменение даже простое открытие документа, не спалили ее. Ее сверстники, в конце концов, с тем же успехом тайком тащили у родителей эротические журналы, а она – всего-то читала базы данных Ночного Дозора. Обостренное чувство справедливости, наверное, было тем, что толкнуло ее впервые написать Завулону. Начитанная и разумно молчаливая Надя слушала и ужасалась, как люди, которые были с ней с детства могли за чашечкой чая буднично говорить об уничтожении темных иных, о победе в этой "гипотетической" войне, о том, как их надо прижать и изничтожить, сами не замечая, что их давно больше, они сильней и выглядят со стороны как одержимые властью захватчики, планирующие какой-нибудь геноцид. Переубеждать их было очевидно бесполезно. Они не просто не хотели ее слушать, они искренне верили, что она обеспечит их планам успех, как бы ни были против Света с Антоном. Да. Это стало отправной точкой. Можно подумать, такие яркие и громкие заявления бунтарства происходят под влиянием порывов, но нет. Надя думала не один день перед тем, как переступить эту черту. Потому что порыв не живет долго, а для успеха затеи нужно было составить какой-никакой план, иначе все тайное станет явным, и ее оттаскают за шкирку как нашкодившего щенка. "Это предательство" – говорили ей в унисон воображаемые голоса тети Оли, Гесера, мамы и даже отца, когда она обдумывала, наворачивая по комнате круги, свою затею. И они, конечно, ожидали от нее другого, готовые разочароваться – как же так. Но… с совестью можно договориться, тем более что угрызений совести, как оказалось после некоторых размышлений, Надя не испытывала вовсе. А вот внезапный стыд за своих же – хоть отбавляй. Поэтому совесть ее даже не пикнула, когда Надежда Городецкая, величайшая высшая волшебница, под покровом ночи, ступая на цыпочках подобралась к отцовским вещам и, хорошенько покопавшись, одолжила у него одну неприметную, но очень важную штуку. Амулет, некогда полученный от Завулона, чтобы защищаться от него же, Антон берег до сих пор: пригодиться может в любой момент, поэтому с амулетом Городецкий не расставался. С умением и любовью Гесера к внезапным вызовам сотрудников на работу, девочка, конечно, держала в уме, что времени у нее в обрез. Она сидела за столом и разглядывала трофей, хмурясь и смешно морща нос. В ее голове, меж тем, бурлил самый настоящий мозговой штурм. Концерт для одного актера без оркестра. О том, как создавались подобные амулеты, она уже знала: прочитала в учебниках для старших. Одна часть плетения представляла собой мощные защитные чары, вторая – слепок ауры иного, против кого была направлена эта защита. Слепок ауры должен был быть не воссозданным по памяти, а идти, как говорится, из первых рук. Весь смысл подобной защиты еще и в том, чтобы "потенциальная угроза" защищаемого вложила в колдовство частичку себя. Что-то вроде генетического кода – проводить параллели было как-то проще. Вот за этим кодом Надежда сейчас и охотилась. В норме считалось, что разобрать такой амулет на комплектующие части было невозможно. Это уже подвергало опасности не только защищаемого, но она все же была самой сильной волшебницей, и это позволяло ей хоть немного надеяться, что манипуляции, придуманные чисто интуитивно, сработают. То, чему Надю не учили (по причине возраста, например, или незнания самих учителей), девочка пыталась освоить сама, визуализируя магию в наиболее понятные ей примеры. Вот и сейчас: она вгляделась в амулет, раскрашивая плетение в голове в разные цвета. Вот защитные чары, пусть будут желтые, а вот аура Завулона, пусть светится фиолетовым, например. Вот они переплетаются в сложный узор, путаются и теряются друг в друге. Как разобрать? Надя подумала о том, как они с мамой разбирали неоднократно запутавшийся бисер на леске. Как одноклассница распутывала свалявшуюся в комок в рюкзаке пряжу. Или же, как она сама распутывала случайно накрутившиеся на пуговицу кофты волосы. То еще было удовольствие и ювелирная работа, чтобы больно не сделать. Живо представляя у себя в голове эти картины, она аккуратно, понемногу начала вытаскивать из плетения "фиолетовую" ниточку. Медленно, чтобы не повредить и не порвать, ведь ей надо было вернуть амулет в целости и сохранности, желательно так, чтобы никто ничего не заметил. Немного после, когда перед ней уже сияла отделенная от плетения нить, Надя снова вспомнила одноклассницу с пряжей: как-то раз она объясняла, что некоторая пряжа скручена так, что вязальщицы, если им нужен узор более тонкий, чем толщина нити, разбирают эту нить на нити потоньше. Некоторые пряжи это даже подразумевают. Вот этим подрастающая волшебница и решила заняться, представляя, как сила вокруг нее складывается в небольшой, но цепкий пинцет. Когда все получилось, Надежда облегченно выдохнула и сначала собрала обратно плетение амулета. Может быть, где-то она все же и допустила неточность, но папа, скорее всего, даже не заметит. Сомнительно, что он всматривался так глубоко. Амулет она отложила, и взяла заранее заготовленный перстень. Как-то раз Ольга ей рассказывала, на какие металлы магия ложится лучше всего. Надя запомнила, и даже выпросила на день рождения себе серебряный перстень. Странный, казалось бы, подарок для девочки, которая хочет не отставать в вопросах моды от одноклассниц, но в школу она его и не носила. Добытый слепок ауры она поместила в перстень, распределив его так, чтобы можно было из перстня сделать печатку. Было в этой затее, что-то такое девчачье и романтичное, в чем она в силу возраста не могла себе отказать, пусть того и не осознавала. В век развития технологий, Надежда Городецкая собиралась писать обычное рукописное письмо, ведь папа не раз упоминал, что все эти старые волшебники не слишком уж дружат с техникой, хотя, наверное, раз у них были телефоны – и у Завулона, и у Гесера, может, они и е-мейл освоили? Конечно, это было не важно. Рукописное письмо не взломаешь, а при уничтожении – не восстановишь, если только ты, конечно, его не читал, а Надя собиралась как раз с помощью своего новосозданного артефакта защитить письмо от чужих рук. Именно за этим ей, собственно, и нужна была аура. И все же что-то в ее желании было именно порывом. Тщательно устранив все следы преступления, вернув амулет на законное место и закрывшись в комнате, Надя уселась за чистый лист и ощутила легкий ступор. А что, собственно писать? Мысли о содержании немного пугали ее, особенно в приложении к попытке представить, что мог бы подумать о ее выходке сам Завулон. От сомнений и страхов, накативших внезапно, желудок скручивался в трубочку. И все же отступать она не собиралась, и поскольку считать Завулона глупее себя самой было бы слишком наивно и опрометчиво, после приветствия, вышедшего очень коряво – рука дрожала – девочка начала так: "Уверена, вы вычислите меня в два счета, поэтому давайте просто сделаем вид, что мне удалось сохранить тайну личности. Тогда это письмо может стать не последним". Она остановилась и бегло перечитала, невольно скривившись. Выходило как в плохом романе, но утаивать от шефа Дневного Дозора свою личность Надя действительно не собиралась. Она не называла имени, но между строк все было более чем понятно. И если честно, она не знала о чем писать. Взрослому человеку, иному старше нее на столько немыслимых столетий, вряд ли были бы интересны переживания шестнадцатилетнего подростка, но слова как-то сами ложились на лист. Рассказывать о своих чувствах в кругу семьи Надя давно разучилась. Нет, она не могла упрекнуть их в недостатке любви – родители очень любили ее, а вот на наличие понимания, наверное, жаловался каждый ее сверстник. Она чувствовала стыд за такую откровенность, но твердо решила не зачеркивать, не переписывать и ничего не делать вообще, иначе, понимала, что сомнения съедят ее с потрохами и она никогда не осуществит задуманное. Она излила свои чувства и обиды так легко, словно писала близкому другу, а не незнакомому темному магу, которому смертельно опасно давать в руки лишнюю информацию. Перечитав, Надя почти ужаснулась. Потом перечитала еще раз. Конечно, Завулон мог попробовать воспользоваться этим, чтобы склонить ее на свою сторону, во тьму. Ведь высшие волшебники, как говорят, могут осознанно менять свой цвет. Она откинулась на спинку стула и задумалась. Нужно ли ей это? Нет. В конце концов, в случае чего, никто не заставит ее продолжить писать письма, да и вообще – может Завулон выкинет это письмо, не читая. Переведя дух, она решила отвлечься от личных тем и поделилась способом, которым скопировала его ауру, чтобы запечатать потом письмо, на всякий случай, отметив, что ни в коем случае не собирается использовать полученный слепок во вред и может даже дать клятву. У Дневного, как и у Ночного Дозора, был официальный адрес для корреспонденции, письмо можно было спокойно отправить обычной почтой, и Надя, выяснив этот адрес давным-давно, с удовольствием воспользовалась информацией, сделав на конверте аккуратную приписку о конкретном адресате. Иные увидят все, что нужно. Обычный почтальон – только адрес. Удобно. На некоторое время она про письмо и думать забыла: старшие классы это не так уж и просто, особенно когда после школы посещаешь еще и дополнительные занятия, те, что для иных. Жизнь закипела, завертелась, и было как-то не до того, до тех пор, пока однажды, проверяя почтовый ящик после школы, Надя не обнаружила там странный рекламный конверт, и только глянув на него сквозь сумрак, она все поняла. Вспомнив о своей авантюре и сложив два и два, она почувствовала, как задрожали коленки. Вскрывать содержимое было жутковато, и какая-то часть ее сознания убеждала выкинуть эту штуку, не читая, и сделать вид, что никакого конверта не было и вовсе. Но победило природное любопытство. Надя осторожно спрятала конверт между страниц учебника и вела себя как ни в чем не бывало весь день, вернувшись к вопросу только тогда, когда все улеглись спать. Она почувствовала одновременно и облегчение, и досаду, когда обнаружила, что все послание ей умещается в одну строчку. К счастью или нет, но на первую часть письма, ту, что была эмоциональной и личной, Завулон отвечать не стал (и все же она чуть-чуть признала себе, что это ее задело), на вторую, как казалось, на первый взгляд тоже, лаконичный текст состоял и названия книги и автора. Ни то, ни другое Наде ни о чем не говорило, но девочка не сомневалась, что и книгу, и автора надо искать среди иных. Переписав информацию в свою рабочую тетрадку, куда она конспектировала лекции с занятий после школы, девочка уничтожила письмо, чтобы то случайно не попалось на глаза матери или отцу. Может быть, Антон и не разгадал бы чары, а вот Света так без сомнений. Книжку Надя нашла на следующий же день: она была в доступе в библиотеке. В программе обучения ее не было, но и ничего криминального в ней не содержалось тоже, поэтому ни у кого не возникло вопросов, почему у неопытной еще иной возник такой неожиданный интерес. Ольга, мельком заметив название, даже поддержала, ну а Надя меж тем с интересом осваивала тонкости волшебных плетений. Эта тонкая, ювелирная во всех смыслах работа чем-то напоминала ей язык программирования. Она даже завела отдельный блокнот, чтобы не портить поля библиотечной книжки и выписывала свои мысли и комментарии. Следующее письмо Завулону девочка написала после того, как прочла книгу от корки до корки. Не сразу, конечно: она думала, осмысляла, перечитывала свои же заметки, что-то вычеркивала и даже попробовала кое-какие приемы плетения, которые почерпнула из книги, освоить, тренируясь на своих же вещах. - Все таки решила пойти в Дозор? – спросила мама, застав ее за этим занятием. Надя подняла на Свету сосредоточенный взгляд. - Нет, - она отстраненно качнула головой. – Просто хочется знать. Для себя. Лицо матери на миг стало задумчивым, но она кивнула, удовлетворенная ответом, и даже предложила принести ей в комнату чай. Не затрагивать в письмах личное все же не получалось. Она ловко и неожиданно даже для себя самой переплетала свои впечатления от прочитанной книги, возникшие по мере чтения вопросы и мысли, которые прошли ее внутреннюю проверку на пригодность и логику, с этими типичными переживания девочки шестнадцати лет, на которую чуть ли не с малолетства взвалили огромный груз непонятной ответственности. Поначалу Надя корила себя за это: ее откровенность могла дорого обойтись не только ей самой, но и окружающим. К тому же, ни во втором письме, ни в последующих не было ни намека на то, что Завулона ее душевные терзания вообще интересуют. И только потом сознание девочки подкинуло ей совершенно нелепую, но кажущуюся такой кристально прозрачной версию. Конечно, Завулон молчал! А что он мог ей ответить? Пожалеть? Так не то, чтобы она нуждалась в жалости. Попытаться обрисовать ей в красках, как хорошо по другую сторону баррикад и позвать в Дневной Дозор? Ну и чем он тогда будет лучше Гесера? К тому же, это уже будет расценено как активное вмешательство (если кто-то узнает), последует серьезный конфликт, в котором темные заведомо проиграют. Ему нет смысла подставлять себя, да и она желала этого в последнюю очередь. Тактичное молчание было наилучшим решением. И в какой-то момент Надя поняла, что благодарна за это: высказанное в письменной форме помогало ей лучше разобраться в себе, а осознание, что ты пишешь это кому-то помогало не чувствовать себя плохо. Ответы продолжали приходить, и письма оказывались в почтовом ящике точно тогда, когда она, возвращаясь с занятий, сама проверяла его. Ответы все еще были лаконичны. Где-то он вносил правки в ее рассуждения, где-то советовал почитать соответствующую или близкую к теме литературу. В какой-то момент Надя даже поймала себя на одной презабавной мысли: она же светлая. Было бы правильно, наверное, все интересное, что ей приходило на ум в области магии, отправлять в Ночной Дозор, Ольге или Гесеру, и пусть старшие делают выводы, полезны ее размышления или не слишком. Но… нет. Она молчала как рыба и активно занималась всеми теми делами, которыми занимались ее одноклассницы, убедительно делая вид, что гормоны все же берут свое, вытесняя в интересах учебу, если Ольга или кто-то еще из папиных коллег приходил в гости. Пожалуй, только Света и видела эту "двуличную" жизнь дочери, но ни винить ее в этом, ни упрекать, как и сдавать с потрохами, она не собиралась. Она ведь была одной из первых, кто никогда не желал, чтобы из ее ребенка сделали ресурс. И неважно, какой из Дозоров это будет. На Новый Год Надя отправила поздравительную открытку. В ответ получила такую же: без приписок, без слов, без следов, и можно было без опасений ее сохранить, эту частичку внимания, которую она прислонила к фигуркам на письменном столе, чтобы не упала. На все вопросы можно было просто пожать плечами и отмахнуться пространным "друг подарил" – из ее одноклассников это, например, мог быть кто угодно. Надя не знала, в какой точно момент эти обезличенные письма стали для нее ценным сокровищем. История открыток на Новый год продолжилась, знаменуя второй год переписки, а потом она неожиданно для себя получила поздравление с днем рождения, и сохранила его, поселив к новогодним на своем столе. Что же касается писем, то она все еще их сжигала, опасаясь раскрытия, но на второй год поняла, что избавляться от улик стало до боли в груди тошно. Ей хотелось сохранить чуть больше на память, чем позволяла бы безопасность, но Надя стойко держалась. Точку невозврата она прошла сама. Завулон никогда, ни единого раза, ни в одном из своих писем, ни о чем не спрашивал и не поднимал вопросы, касающиеся Дозоров. Однажды Надя случайно подслушала разговор Ольги по мобильному телефону, когда та в очередной раз приходила в гости. Ольга вышла в коридор, чтобы уединиться, и Надя видела ее через открытую дверь своей комнаты. Она аккуратно убавила звук плеера, не снимая наушников, чтобы создавать видимость "отсутствия", и вслушалась. Наверно, если бы планируемая Гесером операция не была ничем иным как откровенной подставой для Дневного Дозора, Надя бы просто пожала плечами и продолжила заниматься своими делами. Но сейчас она впитывала каждое слово, внутри закипая все больше и больше. У Ночного Дозора, хотя бы в теории, была она. Была ее мама. Был папа, да и Ольга с Семеном – очень сильные маги. В Дневном Дозоре самым сильным все еще оставался только сам Завулон. За последние годы, вроде прибавилось еще несколько магов второго уровня силы. И все равно слишком мало для хваленого "равновесия", о котором на перебой твердили те же Ольга и Гесер, подписываясь при этом на лишенные всякой этики авантюры. Праведный гнев опалил ее грудь, и Надя, с трудом дождавшись, когда Ольга уйдет, написала письмо, отправив его в тот же день, когда вышла на улицу под предлогом сходить в магазин. Она не хотела затягивать, опасаясь, что ее предупреждение может опоздать. Вернулась домой она не с пустыми руками, конечно, поддерживая свою легенду, но родителям в глаза смотреть было страшно и почему-то стыдно. Она предательница? Сделанного уже в любом случае не вернешь, да и хотела бы она? Закрывшись в своей комнате, девушка села за письменный стол и, погрузившись в свои мысли, создала на ладони сияющий шарик светлой энергии. Шар переливался и приятно грел ладонь. Надя подержала его сначала в одной руке, потом плавным движением перекатила в другую и обратно. По мере того, как она выполняла этот несложный трюк, шарик менял свой цвет: светлый-темный и обратно. Играться со сферой можно было бесконечно. Вопрос был даже в том, сможет ли она договориться со своей совестью, а в том, болела ли она вообще. Неприятно было обманывать родителей, а вот о поступке своем она не жалела ни на секунду. Она давно раскусила этот трюк: свет и тьма – две грани одной энергии, они не просто не разные, они продолжения друг друга и по сути своей, единая материя. Злыми или добрыми могут быть поступки, и тут уже выбор за каждым человеком в отдельности. На подлость способны и светлые иные, а людям для того, чтобы совершить преступление разделение на свет и тьму не нужно вовсе. Сравнивать Наде было не с чем, как было раньше? Кто знает, все это было до ее рождения, но то, что, как ей казалось, творилось в последнее время, выходило за рамки того, что предписывал иным Договор. В котором, конечно, если это было удобно заинтересованной стороне, всегда можно было найти какие-то лазейки. Ольга не раз утверждала – и вот опять, ее устами, девушка была в этом уверена, говорил сам Гесер – что темные ищут власти и вседозволенности. Что же тогда ищут светлые? Надя склонила голову и прикрыла глаза. Она помнила из детства один забавный случай, когда они с родителями ездили на дачу. Они ушли гулять с соседской девочкой и сами не заметили, как забрели на пустырь. Полуденное солнце палило беспощадно, и надо было как-то вернуться домой – их обеих ждали. Минуты, за которые они пересекли пустырь до спасительной тени, показались ей адом. Солнце жгло голову, на лбу выступал пот, во рту неприятно сохло, ремешки босоножек больно врезались в кожу, и очень хотелось пить, а они, глупые, забыли даже панамки. Вот что такое свет без тени. Без тьмы. К этому стремятся светлые? Это их победа в войне? Так кто же был одержим? Из всех, кто ее окружал, она могла задать этот вопрос разве что отцу. Но не хотела создавать ему лишних проблем. Антон Городецкий и сам постоянно задавался этим вопросом, ворочаясь на этой сковородке как уж, чтобы одновременно сохранить свой моральный компас и… работу, которую он искренне любил. Если к нему придет с проблемами морали еще и дочь, ему станет лишь тяжелей. Нет, о содеянном она не жалела. Случайность переросла в закономерность. Теперь Надя слушала в два раза внимательней, и в разы искусней делала вид, что глубоко занята своими делами. Она, конечно, не собиралась бежать и сдавать с потрохами все дела Ночного Дозора, о каких узнавала. Девушка хорошо знала свою меру: в письма к Завулону попадали только те случаи, когда это касалось напрямую Дневного Дозора. А уж как он распорядится информацией и сможет ли обойти вырытую ему и его подчиненным яму, Надя могла лишь гадать. На свой двадцатый день рождения, Надежда Городецкая получила не только открытку с поздравлением, но и подарок. Это был простой на вид серебряный медальон, из тех, которые как бы старинные, потому что мода на них давным-давно прошла, но неброские и недорогие. Обычное серебро, гладкое, без узора, овальной формы. Предполагалось, наверное, что кулон можно раскрыть и поместить туда фотографии. Однако замочек не поддавался. Надя посмотрела сквозь сумрак – медальон с цепочкой обвивало магическое плетение, природу которого девушка никак не могла разобрать. Она улыбнулась, даже не удивившись. Ну конечно темный маг такого возраста и ранга знает в разы больше чем она, самая сильная, но в то же время и очень юная волшебница. Можно было, конечно, разобрать это макраме  (так она про себя назвала плетение), чтобы удовлетворить свое любопытство, но Надя была уверена, что не сможет собрать его обратно "как было". К тому же, иногда подаркам надо просто радоваться. А она радовалась и радовалась куда больше, чем если бы это была какая-нибудь дорогая вычурная вещица. И кулон занял законное место на ее шее, изящно и неожиданно нежно дополнив образ и без того красивой девушки. Это получалось так же, как с открытками. Обычное, неброское и скромное, но настоящее серебряное украшение – как раз то, что никого не удивит увидеть у студентки двадцати лет отроду, живущей с родителями, погруженной в учебу достаточно сильно, чтобы позволять себе только не самые хлопотные подработки. Такое она вполне могла бы купить и сама, поэтому ни у кого – ни в институте, ни дома даже мысли не возникло расспрашивать, откуда у девушки взялся кулон. Особенно, если он взялся после ее дня рождения. С подарком Надя не расставалась даже лежа в постели. По ночам, засыпая, она крутила кулон в руках, не столько гадая, почему же не может вскрыть кулон, сколько наслаждаясь теплом, которое разливалось на душе от самого его наличия. Иногда у нее проскальзывала мысль, что это не правильно. Ее однокурсницы в университете, обычные девушки, не иные, все уже ходят с парнями, отрываются от учебы и работы, чтобы отдыхать, посещать интересные места, получать впечатления… а что она? А она завернула пару поклонников из института, сославшись на то, что уже не одна, и чисто машинально сжала в пальцах кулон. Потом только сама осознала, как выглядел этот жест. И этот первый звоночек отозвался колким холодом в груди. Да неужели она..? Надя долго прислушивалась к себе и не верила: да быть же такого не может! Невозможно полюбить человека по переписке, в которой и всего личного, что было – это твои переживания. А самое эмоциональное, что ты получаешь в ответ – это открытки на праздники. У нее в какой-то момент даже мысль закралась, может, это магия кулона виновата? И червь внутри, наперебой голосами то Ольги, то Гесера, то Семена, то мамы и папы, убеждал ее, что так оно и есть. Чего еще, в конце концов, ждать от темного мага. Иногда эти мысли кусали ее настолько больно, что Надя однажды, сама того не заметив, уронила в тарелку с супом несколько предательских слез. Заметила Светлана и долго пыталась аккуратно выяснить, что у дочери на душе, но девушка ей, конечно, не призналась. Она выбрала – как уже много раз до этого – полуправду, честно признавшись, как тошно иногда смотреть на счастливые парочки однокурсников. Ей это ведь недоступно (и тут правда плавно трансформировалась в уклончивую ложь, которая была слишком абстрактна, чтобы делать какие-то выводы): иной, если влюбится в человека, будет вынужден жить с мыслью, что однажды тот постареет и покинет его, а ты… ты просто останешься как есть, неизменным. - Не рано ли тебе думать о смерти? – Света покачала головой, нежно, по-матерински, погладила дочь по голове. Мысли эти, наверное, хоть раз посещали каждого иного, вне зависимости от выбранной стороны. Это им с Антоном повезло, Ольге с Гесером. Но так везло далеко не каждому, это правда. Надя только плечами пожала. Может, потом это все и пройдет. Может, когда-нибудь цепочка порвется, медальон потеряется, а открытки обернутся прахом. И в памяти от той бури, которую она чувствует сейчас останутся лишь щепки, бережно и любовно хранимые на одной из ниш в сознании, рядом с другими теплыми воспоминаниями. Но все это будет потом, а сейчас... сейчас она продолжала писать письма. Конечно, она не только сливала в них информацию, которую вообще-то и знать не должна была. О своих маленьких и не очень открытиях девушка все еще говорила только там. Ей в голову часто приходила мысль о том, что узнай в штабе Ночного Дозора о ее любознательной жилке к экспериментам с магией и с Сумраком, ей бы даже не позволили закончить институт. Что удивительно, она никогда не думала так про Завулона. И вовсе не потому, что похитить светлую волшебницу и привлечь ее к работе за свою сторону – это фантастическая чушь, которая обязательно закончится разбирательством в Инквизиции. А вот в сторону Инквизиции Надя порою смотрела с любопытством. Это если выбора не оставят – решила она – будет хоть какая-то лазейка сбежать от Дозора. Правда, тут ее огорчил отец. Городецкий иногда и сам подумывал, уставший от всего, что творилось в рядах своих же, послать все в пешее эротическое и уйти в Инквизицию, да только, как выяснилось – не пустят, потому что жена и дочь – обе высшие светлые. - Свет, а ведь Наде уже давно пора бы попробовать стажироваться. Она в обучении, скоро преподавателям сможет подсказки давать, - сказала как-то Ольга, отставив чашку с недопитым чаем. Она по обыкновению сидела с матерью на кухне. Надя – в гостиной, в компании конспектов и лекций, за написанием программы в качестве практической части к курсовой. Девушка вздрогнула, и, упреждая ответ мамы, подала жалобный голос: - Теть Оль, ну какая стажировка? У меня сессия на носу, не сдам – буду потом все лето преподов на пересдачи ловить! - Надя, ты же великая волшебница, - отозвалась Ольга. – Сильнейшая. Тебе ли беспокоиться об экзаменах? Даже если бы ты вообще не пошла в институт, уж поверь, применение себе ты всегда найдешь. - Оль, - Света вступилась за дочь. – Она, прежде всего, молодая девушка. Институт это и профессия, и круг общения. Ей это нужно. Она пойдет на стажировку, когда сама поймет, что готова. Надя благодарно выдохнула, но все равно пальцы сами собой сжали серебряный медальон, а губы беззвучно прошептали, адресованное далеко не маме желание: "забери меня отсюда". Конечно, это было всего лишь порывом – от транслируемой избранности ее воротило еще со школьных лет, и чем старше она становилась, тем меньше хотела ввязываться в распри сторон в том ключе, в котором от нее того требовали. Конечно, требовали не напрямую, а очень аккуратно, но неужели им казалось, что она совсем ничего не понимает? Все тайное однажды становится явным. Возможно, когда у Ночного Дозора не заладилась какая-то особая крупная операция, их терпение, наконец, лопнуло, и взяться за подозрения решили всерьез. Возможно, кто-то послужил информатором. Во всей этой кутерьме, со всеми этими попытками договориться с совестью, Надя даже не сомневалась, что в Дневном Дозоре есть, с вероятностью, крысы, которые сливают информацию в противоположный штаб. Она была аккуратна (и уверена, что если кто и вычислил письма и раскрыл информацию светлым, это был точно не сам Завулон), но даже самая тщательная перестраховка иногда дает сбой. Человеческий фактор – учась на программиста, она знала это как никто – очень часто играет свою фатальную роль. Воскресное летнее утро началось с того, что отец буквально ворвался с обыском в ее комнату. Кто-то, как Надя вывела уже позже, и этот кто-то работал в Дневном Дозоре, изучил магическую печать на конвертах, которые она отправляла. А дальше все, видимо, было просто – об этом сообщили светлым, а слепок ауры Завулона мог быть у кого? Ну, наверное, у Гесера, в этом девушка почему-то не сомневалась, да только Гесер сам был, конечно, вне подозрений. Потом, вероятно, вспомнили, про отцовский защитный амулет и кто-то, естественно, у них были свои специалисты, посмотрел на плетение. Она взяла тогда, может, и немного, но кому-то опытному, вроде того же Гесера или Ольги, точно будет видно. Ответ, наверное, пришел сам собой. - Надя, это правда? – спросил Городецкий, выворачивая чуть ли не наизнанку ящики ее стола. - Что "правда"? – уточнила девушка спросонья, еще не совсем понимая, о чем идет речь. И только когда папа показал на раскрытой ладони ее заветный перстень-печатку. - Мне посмотреть через сумрак? – спросил отец с нотками какой-то обреченности в голосе. Надя вздохнула и потерла переносицу. - Не надо, - она покачала головой и рассказала ему правду. Коротко, емко и, пожалуй, безжалостно. - Он тебя околдовал, да? Что он тебе говорил? – вопросы посыпались на нее градом. Она только закатила глаза и недовольно надула щеки. Такие типичные вопросы. - А этот кулон – не с письмом ли тебе пришел? – Антон потянул руку, но девушка молниеносно накрыла медальон ладонью, всем своим видом показывая, что снять его не позволит. - Это подарок на день рождения, - чуть огрызнулась она. - От кого? От Завулона? – Городецкий вскинул голову и устало рассмеялся. – Ты понимаешь, о ком идет речь? Кто он, сколько ему лет и что он за эти свои столетия успел совершить? - Полагаю, не меньше чем твой обожаемый Гесер, - хлестко ответила девушка. - Они обвинят тебя в предательстве, - в его голосе звучала тревога. - И? – спокойно поинтересовалась Надя. – Инквизицию вызовут? Я изучала дела Инквизиции, они не вмешиваются во внутренние разбирательства Дозоров. Их волнует прямое нарушение Договора, а ничего, что могло быть приравнено к нарушению Договора, я не делала. - Это не значит, что тебе это сойдет с рук. Она и не предполагала. Буквально через полчаса квартира и дом уже были оцеплены светлыми. Явились Ольга, Семен и даже сам Гесер, сильнейшая верхушка Ночного Дозора, как Надя окрестила их про себя. Началось то самое тягомотное и противное: разъяснительные беседы, морализаторство, взывание к ее совести и долгу перед светом. Было бы проще, если бы они орали, или, как в каких-нибудь детективных фильмах, просто увели на допрос. Но нет, они все как один изображали глубокую скорбь и разочарование. Впрочем, и спрашивали тоже – как и какую информацию она раздобыла, как давно этим занимается, и сколько писем она отсылала. Надя молчала как рыба, даже тогда, когда Гесер попытался ее вразумить, расписывая все "прелести" считывания памяти. Звучало действительно страшно, но тут уже за нее вписались родители. - Я не позволю считывать память своей дочери, - с угрозой в голосе возразил Антон. Надя удивленно похлопала ресницами. А ведь он даже не стал рассказывать начальству все то, что она рассказала ему при пробуждении. Света же не позволила забрать дочь в офис Дозора, как бы на этом ни настаивали. Пришлось оставить оцепление, в квартире весь день дежурила Ольга. - Ты хоть понимаешь, что натворила? – этот вопрос она задавала уже… Надя сбилась со счету в который раз. – С твоим потенциалом и возможностями, ты должна была нам помочь победить Тьму, а ты что сделала? Чем он тебя подкупил? Щеки девушки покрылись злобным румянцем. Ужинать сразу расхотелось. Пора было заканчивать этот фарс, и Надя решительно встала. Ольга была уже готова подняться за ней, но она перешла в нападение: - Что, в свою комнату и в туалет мне теперь тоже ходить под конвоем? – процедила Городецкая, готовая метать молнии. - Оль, успокойся, - встряла Света, мельком глянув на дочь. – Посиди, поешь, весь день ведь не ела. Дом оцеплен до третьего слоя сумрака, да и квартира не на первом этаже, куда она денется? Надя про себя только улыбнулась своей победе и скрылась с глаз долой, нарочито громко хлопнув дверью. Играя в молчанку, она обдумывала ситуацию весь день, и пришла к единственно возможному решению. Ей надо бежать. Куда угодно – лишь бы подальше. Ночной Дозор, конечно, поднимет все ресурсы и связи, чтобы найти ее, но некоторая фора у нее все же будет. Главное, не попасться в им руки. Она была почему-то уверена, что если попадется, Гесер из нее последние потроха вытряхнет, но найдет вариант, в котором использует все ее поведение против Завулона. И это заставляло сердце бешено колотиться куда больше, чем страх, что ее могут развоплотить (в этом она, правда, сомневалась), или опечатать на сотню лет к ряду. Придвинув к двери стул – любое применение магии бы сейчас заметили – Надя вырвала из тетради листок бумаги и торопливо написала короткое письмо. С припиской, что оно, вероятно, будет последним. Формулу, которая легла на страницы она разрабатывала уже давно, та могла быть полезна только темным. А точнее – вампирам. На это ее надоумил отец. Спустя столько лет он до сих пор не мог простить себе все, что случилось с Костей Саушкиным и его семьей. У Антона эта рана так и болела, а корень бед был все же в одном. Формулу, которая при комбинации с Костиным изобретением, могла бы позволить вампирам насыщаться и не зависеть ни от охоты, ни от лицензий на убийство от Ночного Дозора. Останутся, конечно, те, кому просто нравится убивать, но ведь и среди людей были преступники: серийные маньяки, например. Надя бегло пробежалась по тексту, проверяя, не совершила ли она ошибок, удовлетворенно кивнула, сложила листок и аккуратно подписала конверт. Перстень у нее отобрали, но значения это уже не имело. Девушка положила конверт в карман рубашки и бесшумно распахнула окно, забравшись на подоконник. Не на первом этаже – это даже к лучшему. Еще будучи подростком, Надя решила поэкспериментировать с сумеречным обликом. Считалось, что единожды его получив, изменить уже нельзя, но на практике, как вывела девушка, это было не совсем уж и так. Существовала, конечно, база – основа, так сказать, которая задавала рамки. Но человек – неважно обычный или иной, это вечно изменяющееся явление, накапливаемый опыт влияет на характер, характер формирует и меняет личность. Облик можно было менять. Все, что не выходило за рамки базы, было доступно. Так Надя в шестнадцать впервые отрастила себе крылья. Она подходила к вопросу основательно – много читала о птицах, об аэродинамике. Ей не хотелось, чтобы эти крылья были чисто декоративные. Сумеречный облик часто используют как боевой, а значит должен присутствовать функционал. Если верить отцовским рассказам – так было с Завулоном. Полную "демоническую" вариацию своего облика он проявил не сразу там, на крыше, где разворачивалась история вокруг мальчишки Егора. Взяв рассказ отца за основу, Надя сумела заставить свои крылья появляться не сразу, ей не хотелось выставлять свою трансформацию напоказ. Ну а сейчас был как раз тот случай, когда скрытые преимущества спасают ситуацию. Она нашла взглядом свою тень и, нырнув в сумрак, шагнула в окно.