Тайна двух миров

Шейн Холландер открыл глаза за три минуты до того, как сработал будильник, и это было настолько привычным, что он даже не удивился — его внутренние часы, откалиброванные годами строгого распорядка, редко давали сбой. Шесть пятнадцать утра, ни секундой позже, ни секундой раньше. Он потянулся к тумбочке, выключил телефон, который должен был зазвенеть через сто восемьдесят секунд, и сел на кровати, позволяя себе ровно одну минуту неподвижности — время, чтобы собраться, настроиться, вспомнить, какой сегодня день и что от него требуется. За окнами его личных покоев Оттава ещё спала, укутанная в предрассветные сумерки, и только редкие огни на горизонте напоминали о том, что город живёт своей жизнью, не имеющей никакого отношения к королевскому дворцу, его протоколам и его обитателям. Шейн любил это время суток — единственный час в сутках, когда он принадлежал только себе, когда никто не ждал от него улыбок, рукопожатий или правильных слов. Час, который он мог потратить на чтение, на размышления, на то, чтобы просто смотреть в окно и ни о чём не думать. Но сегодня, как и в любой другой день, этот час закончился слишком быстро. Ровно в шесть тридцать он вошёл в ванную, и холодная вода, бьющая из душа, сделала своё привычное дело — разогнала остатки сна, заставила мышцы напрячься, а мысли — сфокусироваться на предстоящих задачах. Он ненавидел холодный душ, но никогда не позволял себе горячий — мать в детстве сказала, что это закаляет характер, и с тех пор это стало ритуалом, от которого он не отступал, даже когда никто не видел. Семь часов: завтрак в малой столовой. Королева Юна уже сидела за столом, когда он вошёл, и Шейн заметил, что она сегодня особенно сосредоточена — перед ней лежали бумаги, которые она просматривала с тем выражением лица, которое он знал с детства: всё идёт по плану, но я проверю ещё раз. — Доброе утро, мам, — сказал он, садясь напротив. — Доброе, — она подняла глаза и улыбнулась той улыбкой, которая была только для него. — Ты сегодня рано. — Я всегда рано. — Сегодня раньше, чем обычно. — Она отложила бумаги. — Не спалось? — Спалось. Просто... задумался. Она не стала спрашивать о чём, и Шейн был ей за это благодарен. Вместо этого она подвинула к нему тарелку с овсяной кашей — всегда одинаковой, всегда без сахара, всегда с горстью свежих ягод — и вернулась к своим документам. Между ними установилось то привычное молчание, которое не нуждалось в словах, и Шейн чувствовал себя в этой тишине почти спокойно. Завтрак занял двадцать минут. Ровно столько, сколько было отведено на него в расписании. В семь двадцать он уже сидел в кабинете отца, и король Дэвид, просматривая утреннюю сводку новостей, бросал на него те самые взгляды, которые Шейн научился расшифровывать ещё в подростковом возрасте: «как ты себя чувствуешь?», «выспался ли?», «готов ли к сегодняшнему дню?» — всё это без единого слова, только глазами. — Сегодня встреча с министром по вопросам климата в десять, — сказал отец, не отрываясь от бумаг. — Потом обед с делегацией из Новой Зеландии. В три — заседание по бюджету культурного фонда. Вечером... — Вечером я свободен, — подхватил Шейн. — Если, конечно, ничего не изменится. — Ничего не изменится, — кивнул король. — Ты заслужил отдых. Шейн не стал уточнять, что для него значит «отдых». Для него это была тишина, книги, пара часов перед телевизором, где можно смотреть хоккей, не боясь, что кто-то заметит его эмоции. Возможно, сегодня он даже достанет из тайника тот самый свитер — с автографом игрока, чьё имя произносить вслух было бы нарушением всех мыслимых протоколов, потому что принц не должен был стоять в очереди за автографом, как простой смертный. В десять часов он сидел в конференц-зале, слушая доклад министра о выбросах углекислого газа, и делал вид, что его это действительно волнует. На самом деле он волновался, и сильно — климат был одной из немногих тем, которые он считал по-настоящему важными, но сегодня его мысли то и дело ускользали куда-то в сторону, туда, где на ледяной арене в Монреале человек в расстёгнутом пиджаке поднимал бокал шампанского и смотрел прямо на него с выражением, которое Шейн не мог забыть. Он одёрнул себя. Это было глупо. Нелепо. Этот человек — Илья Розанов — был никем для него. Просто случайный знакомый, с которым он столкнулся трижды. И эти три встречи ничего не значили. — Ваше Высочество? — голос министра вырвал его из размышлений. — У вас есть вопросы? — Нет, — ответил Шейн, чувствуя, как щёки теплеют. — Продолжайте.

***

Илья проснулся в полдень, и это было поздновато даже по его меркам. Голова гудела — вчерашний ужин с друзьями затянулся далеко за полночь, и водка, которую Паша, бывший одноклубник, лил в стаканы с таким энтузиазмом, будто они всё ещё отмечали победу в чемпионате, дала о себе знать с той беспощадностью, которая с годами становилась только сильнее. Он полежал ещё минут десять, глядя в потолок своей московской квартиры, которую отец когда-то выделил ему с мыслью «пусть живёт, где хочет, только глаза мне не мозолит». Потолок был белым, безликим, и Илья ненавидел его так же сильно, как в первый день, когда въехал сюда, — за пустоту, за тишину, за то, что здесь никогда не пахло едой, не слышалось смеха, не было никого, кроме него самого. Он заставил себя встать, нашарил на тумбочке телефон — семь пропущенных от отца, три от брата, одно сообщение от Паши: «Ты живой?». Илья усмехнулся и напечатал: «Почти», после чего отправился в душ, надеясь, что горячая вода смоет остатки вчерашнего вечера вместе с головной болью. Душ помог, но не до конца. Он стоял у зеркала, рассматривая своё отражение — светлые волосы, торчащие в разные стороны, синяки под глазами, шрам на скуле, который остался ещё с хоккейных времён, и глаза, которые мать когда-то называла «грустными, даже когда ты улыбаешься». Он не знал, правда ли это. Он вообще старался не смотреть на себя слишком долго. Отец перезвонил, когда Илья уже допивал вторую чашку кофе, сидя на подоконнике и глядя на серую московскую улицу, где дворники сметали снег в такие же серые кучи. — Ты где? — голос отца был жёстким, без всякого приветствия. — Дома, — ответил Илья, чувствуя, как внутри поднимается привычное раздражение. — Я же сказал, у меня сегодня свободный день. — Свободный день, — эхом повторил отец. — У тебя каждый день свободный. Ты не работаешь, не учишься, не... — Я езжу на мероприятия, которые ты мне назначаешь, — перебил Илья, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая так бесила отца. — Встречаюсь с нужными людьми, делаю вид, что меня волнует политика. Чего ещё ты хочешь? — Хочу, чтобы ты перестал позорить семью, — отрезал отец. — Эти твои гулянки, таблоиды, скандалы... — Я не был в таблоидах уже три месяца, — перебил Илья. — Может, вы просто отстали от жизни? В трубке повисла тишина, и Илья понял, что перегнул. Но отступать было поздно. — Завтра ужин в посольстве Франции, — сказал отец после паузы. — Будь там. В костюме. И без пьяных выходок. — Буду, — ответил Илья и нажал отбой, даже не попрощавшись. Он допил кофе, поставил чашку на подоконник и снова посмотрел на улицу. Снег всё падал, и город за окном казался ему огромной клеткой, из которой он не мог выбраться. Не потому, что не было сил — потому что не было цели. Хоккей остался в прошлом, травма колена сделала своё дело, и теперь он был просто сыном президента, который должен улыбаться нужным людям и не позорить фамилию. Он провёл остаток дня в спортзале, наказывая тело за вчерашнюю слабость. Жим, приседания, беговая дорожка — до пота, до дрожи в мышцах, до той минуты, когда мысли перестают иметь значение и остаётся только тело, только движение, только ритм. Это было единственное, что помогало ему забыться — физическая усталость, после которой не оставалось сил ни на что, кроме как упасть на диван и смотреть в потолок. Вечером он снова оказался в баре с Пашей и ещё парой знакомых. Разговоры крутились об одном и том же: машины, девушки, хоккей. Илья пил, слушал вполуха, кивал в нужных местах и чувствовал, как где-то под рёбрами свербит то самое чувство, которое он не мог назвать. Скука? Тоска? Или просто понимание того, что всё это — и этот бар, и эти люди, и эти разговоры — не имеет к нему никакого отношения? — Слышал, ты в Париж летишь на той неделе? — спросил Паша, когда они уже собирались расходиться. — Да, отец отправляет, — кивнул Илья. — Какое-то открытие культурного центра. Канадцы устраивают. — Канадцы? — Паша усмехнулся. — Там тот принц будет? Который на хоккей ходит? Илья пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. — Наверное. Какая разница. — Да никакой, — Паша хлопнул его по плечу. — Просто говорят, он большой фанат. Может, хоть с ним о хоккее поговоришь, раз с нами скучно. Илья усмехнулся, но ничего не ответил. В голове мелькнула мысль, которую он тут же отогнал: а что, если этот принц действительно разбирается в хоккее? Что, если с ним можно будет поговорить не о политике, а о том, что на самом деле важно? Он вышел из бара, сел в машину и велел водителю ехать домой. Париж. Открытие. Принц. Всё это было неважно. Совсем неважно.

***

Восемь часов вечера. Шейн сидел в своей тайной квартире — небольшой, снятой через подставных лиц, куда не ступала нога ни одного придворного, — и смотрел запись вчерашнего матча, который пропустил из-за приёма в посольстве. Россия играла с Канадой, и счёт был 4:2 в пользу русских, и Шейн, который знал результат, всё равно кривился каждый раз, когда шайба влетала в ворота его любимой команды. Он пересматривал третий период в третий раз, пытаясь понять, где произошёл сбой, как так вышло, что его сборная, которая в прошлом году выиграла чемпионат мира, сегодня проигрывает команде, которая, по мнению всех экспертов, находилась в кризисе. На экране российские игроки обнимались после победного гола, и Шейн вдруг вспомнил, как в Монреале человек в расстёгнутом пиджаке поднял бокал, глядя прямо на него, и на его лице играла та самая улыбка — наглая, самоуверенная, вызывающая. Шейн выключил телевизор и откинулся на спинку дивана. За окном квартиры шумел город, и он чувствовал себя здесь, в этом убежище, почти свободным. Почти. Потому что даже здесь, в одиночестве, он не мог перестать думать о том, что произойдёт завтра, послезавтра, через неделю. О встречах, которые уже расписаны в его календаре. О людях, которые будут ждать от него улыбок и правильных слов. И о человеке, который, возможно, снова появится на его пути. Он встал, подошёл к стеллажу, где хранилась его коллекция хоккейных свитеров, и провёл пальцами по ткани. Гретцки, Кросби, Макдэвид — имена, которые для него значили больше, чем любые политические титулы. Он никогда не говорил об этом вслух, никогда не показывал эту коллекцию никому, даже родителям. Это было его личное, его настоящее, то, что оставалось с ним, когда маска принца спадала. — Завтра Париж, — сказал он вслух, будто проверяя, как звучат эти слова в пустой комнате. — Открытие центра. Мама будет счастлива. Он не добавил: «И, возможно, там будет он». Но мысль эта была такой громкой, что, казалось, заполнила всю комнату.

***

Центр встретил их стеклом, бетоном и толпой — той самой, от которой у Шейна мгновенно разболелась голова, как только он переступил порог. Просторное фойе, залитое светом, было заполнено людьми в дорогих костюмах и вечерних платьях, и все они, казалось, только и ждали момента, чтобы подойти, пожать руку, сказать что-то, что должно было звучать остроумно или проникновенно, но на самом деле не значило ровно ничего. Мать, как всегда, была в своей стихии. Она сияла, общалась с министром культуры Франции, с канадскими художниками, с журналистами, и Шейн завидовал её способности быть настоящей в этом фарсе, который для неё, кажется, никогда не был фарсом. Он же чувствовал себя ряженым — костюм сидел идеально, запонки на месте, улыбка закреплена, но внутри было пусто и шумно одновременно. Он отошёл к столику с напитками, взял воду — шампанское на пустой желудок было бы ошибкой — и занял позицию у колонны, откуда можно было наблюдать за залом, оставаясь при этом в тени. Это была его любимая тактика: быть видимым, но недосягаемым, улыбаться, но не подпускать. Обычно это работало. Сегодня — нет. Потому что сегодня, едва он успел сделать первый глоток, зал, казалось, разделился на две половины, и в ту, что была дальше, вошла российская делегация. Шейн узнал их по одежде — слишком тёмные костюмы, слишком прямые спины, слишком официальные лица, — и его сердце, предательски пропустив удар, заставило пальцы сжать стакан с такой силой, что пластик жалобно хрустнул. Илья Розанов шёл в середине группы, но выделялся из неё так же, как одинокая свеча выделяется среди унылых офисных ламп — не потому, что был ярче, а потому, что горел иначе. На нём был тёмно-серый костюм, расстёгнутый пиджак, никакого галстука, верхняя пуговица рубашки не застёгнута — вызов протоколу, плевок в лицо всем этим накрахмаленным воротничкам, которые носили остальные члены делегации. Он что-то говорил своему соседу — Алексею, старшему брату, которого Шейн видел на фотографиях, — и улыбался той самой улыбкой, которая успела въесться в память за три встречи: нахальной, самоуверенной, почти вызывающей. — Ваше Высочество, — раздалось за спиной, и Шейн вздрогнул, обернувшись. — Министр культуры Канады хотел бы представить вам нескольких художников. — Конечно, — кивнул он, заставляя себя отвести взгляд от российской делегации. — Я сейчас подойду. Он пошёл за помощником, чувствуя на себе чей-то взгляд, и это чувство не покидало его всё то время, пока он пожимал руки, слушал бесконечные рассказы о вдохновении и творческих методах, кивал и улыбался. Он знал, чей это взгляд. Он не оборачивался.

***

Шейн продержался почти час, прежде чем его терпение лопнуло. Он стоял у инсталляции из переплетённых металлических прутьев, которая, по замыслу автора, символизировала связь человека и природы, а на деле напоминала ему обломки ограждения после урагана, когда за спиной раздался голос, который он уже начал узнавать из тысячи. — Скажите, Ваше Высочество, это искусство или просто кто-то забыл убрать мусор после стройки? Шейн обернулся. Илья стоял в полуметре, заложив руки в карманы, и рассматривал инсталляцию с таким видом, будто перед ним выставили не произведение современного искусства, а неудачную шутку, за которую, впрочем, автору всё равно заплатили. — Мистер Розанов, — Шейн заставил свой голос звучать ровно, хотя внутри всё кипело. — Я вижу, вы не изменили своей привычке оскорблять всё, что не в состоянии понять. — А вы не изменили привычке прятаться в углах и делать вид, что вы здесь самый занятой человек, — парировал Илья, и в его глазах заплясали знакомые чертики. — Я наблюдал за вами. Целый час. Вы поговорили с двенадцатью людьми, пожали семнадцать рук и ни разу не улыбнулись по-настоящему. Скука смертная. — Вы считали? — вырвалось у Шейна прежде, чем он успел подумать. — Профессиональная привычка, — Илья пожал плечами. — На льду надо держать в голове все перемещения. А вы перемещаетесь предсказуемо. От колонны к столику, от столика к выходу, от выхода обратно к колонне. Скучно, принц. Очень скучно. — Я здесь не для того, чтобы развлекать вас, — отрезал Шейн. — А для чего? — Илья приподнял бровь. — Чтобы стоять у колонны и делать вид, что вы выше всего этого? Знаете, принц, это называется снобизм. И вам он не идёт. — Я не... — Идёт-идёт, — перебил Илья, и в его голосе не было злости, только насмешка, от которой хотелось или провалиться сквозь землю, или ударить его. — Вы так стараетесь выглядеть крутым и недосягаемым, а на самом деле... — он сделал паузу, наклонился чуть ближе, и Шейн почувствовал запах его одеколона — свежий, с нотками бергамота и чего-то древесного, — на самом деле вы просто не знаете, как разговаривать с людьми без подсказок протокола. Шейн открыл рот, чтобы ответить резкостью, но слова застряли в горле. Потому что Илья попал в точку. Попал так больно и точно, что отрицать было бессмысленно. — А вы, я смотрю, большой специалист по общению, — выдавил он наконец. — Ваши таблоиды полны историй о том, как вы общаетесь. С актрисами, моделями, певицами... очень... разнообразно. Илья не обиделся. Вместо этого он ухмыльнулся ещё шире. — О, принц читает обо мне в таблоидах? Я тронут. И что, впечатляет? — Скорее подтверждает мои догадки, — ответил Шейн, чувствуя, что возвращает контроль над разговором. — Человек, который меняет спутниц как перчатки, вряд ли может учить кого-то искусству общения. — А может, я просто ищу ту, которая меня заинтересует? — Илья сделал шаг ближе, и Шейн инстинктивно отступил назад, упёршись спиной в металлические прутья инсталляции. — Или того. Я не разборчив в этом смысле. Шейн почувствовал, как щёки заливает краской. Он ненавидел себя за эту реакцию — за то, что не мог контролировать её, за то, что Илья, кажется, видел это и наслаждался. — Вы... вы переходите границы, — выдавил он. — Какие? — усмехнулся Илья. — Мы просто разговариваем. Или вам, принц, любое общение, выходящее за рамки установленных дворцом правил, кажется переходом границ? — Я... — Шейн! — голос королевы Юны раздался как спасительный якорь. — Ты здесь! Мистер Розанов, как приятно вас видеть. Илья отступил на шаг, и его лицо мгновенно сменило выражение — нахальная усмешка исчезла, уступив место идеальной вежливости, которая, впрочем, не могла обмануть никого, кто видел его минуту назад. — Ваше Величество, — он склонил голову в поклоне, который был одновременно безупречным и чуть-чуть насмешливым. — Какая честь. Ваш центр — настоящий шедевр. Даже тот, кто ничего не понимает в искусстве, чувствует здесь что-то особенное. Юна улыбнулась, и Шейн увидел, что она не обманута — в её глазах мелькнуло понимание, но она не подала виду. — Вы очень любезны, мистер Розанов. Шейн, может быть, покажешь нашему гостю экспозицию? А мне нужно сказать пару слов мэру. И прежде чем Шейн успел возразить, мать упорхнула, оставив их вдвоём. — Ловко, — прокомментировал Илья, провожая взглядом королеву. — Ваша мать — опасный человек. — Она просто хочет, чтобы я был полезен, — буркнул Шейн. — О, я в этом не сомневаюсь. — Илья повернулся к нему, и маска вежливости снова исчезла, уступив место тому самому опасному любопытству. — Ну что, принц, показывайте вашу культуру. Только без снобизма, хорошо? Я хочу услышать, что вы думаете на самом деле.

***

Спор о хоккее начался с невинной фразы, которую Илья бросил, когда они проходили мимо фотографии канадского хоккеиста, чей свитер висел в витрине как экспонат. — Это что, искусство? — усмехнулся он. — Свитер на стенке? — Это дань уважения, — ответил Шейн, чувствуя, как внутри закипает знакомое возбуждение. — Хоккей — часть канадской культуры. Как балет для России. — Балет, может быть, — Илья скрестил руки на груди. — А хоккей — это просто спорт. И в этом спорте, между прочим, Россия не уступает Канаде. — Не уступает? — Шейн приподнял бровь. — Вы серьёзно? Канада выиграла больше олимпийских золотых медалей, чем любая другая страна. — В эпоху любителей, — отмахнулся Илья. — А когда на Олимпиаду пустили профессионалов, наши вам наваляли так, что мало не показалось. 2018 год, помните? Я помню. Я там был. — Вы там были? — Шейн почувствовал, как интерес пересиливает раздражение. — Болел. — В голосе Ильи промелькнула тень, но он тут же спрятал её за очередной усмешкой. — Но это не важно. Важно то, что в последнем чемпионате мира Россия обыграла Канаду в полуфинале. Или вы это уже вырезали из своей коллекции? — Я ничего не вырезаю, — возмутился Шейн. — И вообще, тот матч был... случайностью. — Случайностью? — Илья расхохотался. — Принц, вы серьёзно? 3:2 — это случайность? — У нас не играли два ведущих нападающих. — А у нас не играл вратарь-основной. И что? Это спорт. Выигрывает сильнейший. — Сильнейший? — Шейн чувствовал, как внутри закипает азарт, забывая о правилах, о статусе, о том, что они вообще-то на официальном мероприятии. — Да ваша сборная последние десять лет только и делает, что проваливается на международных турнирах. А Канада — это фундамент. Это Морис Ришар, это Уэйн Гретцки, это... — А, Гретцки! — Илья закатил глаза. — Вечно вы со своим Гретцки. Великий, да, но не единственный. А Морис Ришар — это история. В современном хоккее он бы просто не выжил. — Не выжил? — Шейн опешил. — Ришар — это легенда! Это человек, который... — Который играл в другое время, с другими правилами, против других вратарей и защитников, — перебил Илья. — Поставь его в современный хоккей — и он будет средним нападающим. А наши русские звёзды — Овечкин, Малкин, Дацюк — они играют здесь и сейчас. И они не хуже. — Не хуже? — Шейн чувствовал, как кровь приливает к щекам. — Овечкин — великий игрок, это бесспорно. Но сравнивать его с Гретцки — это... это... — Что? — Илья шагнул ближе. — Скажите, принц. Не стесняйтесь. — Это оскорбление для Гретцки! — выпалил Шейн. Илья замер, а потом расхохотался так громко, что несколько человек обернулись. — Оскорбление! — повторил он сквозь смех. — Принц, вы неисправимы. Вы знаете, кто вы после этого? — Кто? — Шейн чувствовал, что краснеет, но остановиться уже не мог. — Мудак, — с чувством произнёс Илья. — Вы самый настоящий мудак, Ваше Высочество. И я это говорю как человек, который разбирается в хоккее и в мудаках. — Я мудак? — Шейн опешил. — Это я мудак? Да вы... вы... — Я? — Илья приподнял бровь. — Вы — кленовый листок, который притворяется хоккейным экспертом! — Кленовый листок? — Илья снова рассмеялся. — Это лучшее, что вы смогли придумать? Я ожидал большего от наследника канадского престола. — А я ожидал, что сын президента России будет хоть немного вежливее! — Вежливость — это для скучных людей, — отмахнулся Илья. — А мы с вами, кажется, оба не скучные. Иначе не спорили бы так яростно о том, что никому, кроме нас, не важно. Шейн замолчал, осознавая, что Илья прав. Они стояли посреди выставочного зала, забыв об искусстве, о том, что они вообще-то должны изображать дипломатическое общение, и спорили о хоккее так, будто от этого зависела их жизнь. — Ладно, — сказал он наконец. — Вы победили. В этом раунде. — В этом раунде? — усмехнулся Илья. — А будут другие? — Посмотрим, — уклончиво ответил Шейн. Илья посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались насмешка и что-то ещё, чему Шейн не мог подобрать названия. — Посмотрим, — повторил Илья. — До встречи, принц. Он развернулся и ушёл, оставив Шейна стоять у витрины с хоккейным свитером.

***

Фуршет после официальной части был невыносим. Шейн продержался ещё час, улыбаясь, пожимая руки, говоря вежливые слова, но мысли его были далеко. Он искал взглядом Илью в толпе, находил, отводил глаза, снова искал. Это было глупо. Это было нелепо. Он не мог остановиться. Когда его терпение лопнуло, он незаметно выскользнул в небольшой внутренний дворик, где, как он надеялся, можно было побыть одному. Дождь уже перестал, и мокрый асфальт отражал огни здания, создавая иллюзию второго, перевёрнутого мира. Он прислонился к стене и закрыл глаза, слушая, как кровь стучит в висках. — Тоже сбежали от толпы? — раздался знакомый голос. Шейн открыл глаза. Илья стоял в дверях, засунув руки в карманы, и смотрел на него с тем же насмешливым выражением. — Я просто... захотел воздуха, — ответил он. — Воздуха, — повторил Илья, выходя во двор и вставая рядом. — Я тоже. Знаете, принц, а ведь вы не такой, каким хотите казаться. — А каким я хочу казаться? — Уверенным. Крутым. — Илья пожал плечами. — А на самом деле вы просто... не знаете, как быть собой. Вам всё время приходится играть роль, и вы так к этому привыкли, что уже забыли, где заканчивается роль и начинаетесь вы. Шейн промолчал. Потому что это была правда. И он не знал, как на неё ответить. — Вы тоже не такой, каким хотите казаться, — сказал он наконец. — О, я знаю, — усмехнулся Илья. — Я хочу казаться нахалом, который ни о чём не думает, кроме развлечений. И я нахал, это правда. Но я ещё и много о чём думаю. Просто не показываю. — А что вы показываете? — То, что хотят видеть. — Илья повернулся к нему. — Как и вы, принц. Мы с вами похожи. Только вы делаете вид, что вам всё интересно, а я делаю вид, что мне всё равно. А на самом деле и вам, и мне... скучно. Шейн посмотрел на него. В свете фонарей лицо Ильи казалось другим — не насмешливым, не вызывающим, а почти... уязвимым. — Почему вы мне это говорите? — спросил он. — Потому что вы единственный человек здесь, который может меня понять, — ответил Илья. — И я, кажется, единственный, кто может понять вас. Это... странно. — Странно, — согласился Шейн. Они помолчали. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, звон бокалов — там, в зале, продолжался праздник, который ни тому, ни другому не нужен. — Мне пора, — сказал Илья после долгой паузы. — Отец будет искать. — Мне тоже, — кивнул Шейн. Илья шагнул к выходу, но на пороге обернулся. — Знаете, принц, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки, — я буду ждать следующего матча. Россия — Канада. Посмотрим, кто кого. — Я тоже буду ждать, — ответил Шейн. Илья усмехнулся, развернулся и ушёл. А Шейн остался стоять во дворике, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разгорается что-то, чему он не мог дать названия. Что-то новое, опасное и, кажется, неизбежное.

***

Вернувшись в отель, Шейн долго не мог уснуть. Он сидел на подоконнике, глядя на огни Парижа, и прокручивал в голове каждую минуту этого вечера. Каждое слово, каждый взгляд, каждую усмешку. «Вы не такой, каким хотите казаться», — сказал Илья. «Мы с вами похожи», — сказал он. «Это странно», — сказал Розанов. Шейн поймал себя на том, что улыбается, и тут же одёрнул себя. Это было глупо. Нелепо. Он ничего не знал об этом человеке, кроме того, что он сын президента России, бывший хоккеист, любитель скандалов и, судя по всему, профессиональный провокатор. Но почему же тогда его мысли возвращались к нему снова и снова? Почему он вспоминал, как Илья смеялся, запрокинув голову, и как его глаза загорались, когда они спорили о хоккее? Он закрыл глаза и попытался представить, что будет дальше. Следующий матч Россия — Канада. Они встретятся снова. Будут спорить. Обзывать друг друга. И, возможно, этот наглый, невыносимый русский снова посмотрит на него так, будто видит насквозь. Шейн открыл глаза и посмотрел на телефон. Он мог бы... что? Написать? Позвонить? У него не было номера. И даже если бы был, что бы он сказал? Он отложил телефон и лёг в кровать, глядя в потолок. Впервые за долгое время он не думал о завтрашних встречах и протокольных обязанностях. Он думал о том, что, возможно, в следующий раз, когда они встретятся, он сможет ответить на этот взгляд. Или, может быть, ему стоит сделать первый шаг? «Дурак, — сказал он себе. — Ты ведёшь себя как подросток». Но ничего не мог с собой поделать.

***

Илья вернулся в Москву через два дня после парижского приёма. Он сидел в своей квартире, глядя на тот же белый потолок, и думал о том же, о чём думал последние два дня. О принце, который сжимал стакан так, что пластик хрустел. О его глазах, которые горели, когда они спорили о хоккее. О его улыбке, которую он прятал за официальной вежливостью. «Вы единственный человек здесь, который может меня понять», — сказал он ему. И это была правда. Среди всей этой толпы, среди всех этих фальшивых улыбок и ничего не значащих слов, только один человек смотрел на него так, будто видел не сына президента, не бывшего хоккеиста, не скандального мажора, а кого-то другого. Кого-то, кого Илья сам почти не знал. Он встал с дивана, подошёл к окну и посмотрел на ночную Москву. Где-то там, за тысячи километров, в Оттаве, принц Канады тоже не спит. И, может быть, тоже думает о том, что произошло в Париже. А может, и нет. — Дурак, — сказал он вслух своему отражению в стекле. — Ты ведёшь себя как подросток. Но ничего не мог с собой поделать. Он заварил чай, сел на подоконник и стал смотреть на снег, который снова пошёл, засыпая город белой пеленой. В голове крутились мысли, которых не должно было быть. О принце, который ненавидит всё так же сильно, как он сам. О принце, который мечтает быть не тем, кем его сделали. О принце, который, возможно, тоже ищет кого-то, кто поймёт. — Следующий матч, — сказал он себе. — Россия — Канада. Посмотрим. Он допил чай и лёг спать, но сон не шёл. Он смотрел в потолок и думал о том, что, возможно, в следующий раз, когда они встретятся, он сможет сказать что-то большее, чем просто «вы мудак, принц». А может, и не сможет. Может, это и есть их язык — споры, оскорбления, насмешки. Но это было честнее, чем любые дипломатические улыбки. Илья закрыл глаза и улыбнулся в темноте. Впервые за долгое время он ждал следующей встречи. Ждал с тем нетерпением, которого не чувствовал с тех пор, как вынужден был уйти из хоккея. — До встречи, принц, — прошептал он в пустоту. — Я буду ждать.