Погрешность

Их завели в ангар, который, удивительно, действительно был прохладным посреди этого жуткого тропического пекла — не соврали бугаи с автоматами. Кира по привычке проанализировала габариты: площадь ангара крохотная, очевидно, предназначенная либо под склад, либо под стоянку лёгких гидропланов. Топливная установка с боку, явно не расчитанная на дозаправку пассажирского лайнера, была пуста. — Мы бы даже дозаправиться не смогли… — шепнула Кира Саниной, которая изо всех сил старалась не паниковать. Посреди ангара, в окружении точно таких же автоматчиков, что потребовали покинуть самолет, сидели на куче мешков и чемоданов слишком хорошо одетые для всей происходящей ситуации женщины с детьми.  Кира снова оценила обстановку — все были целы.  Повстанцы не врали, когда говорили, что не собираются причинять никому из заложников вреда.  И всё-таки, мозг, привычный к решению военных задач, хоть и всегда в условиях учений, уже отчаянно искал выход из положения. — Добрый день, — поздоровалась с Шемаханской невысокая дама со смешной ровной чёлкой платинового цвета, не вставая со своего чемодана. Кира изогнула бровь. — Добрый? Да ну? — Ну как знаете, — нахохлилась дама, — Вы нас забрать прилетели? Вы… Ух ты, вы капитан корабля?! Женщина? Никогда не видела! Она потянула было руку к значку отличия у Киры на лацкане, но та остановила её строгим взглядом. — В авиации это называется «командир», а не «капитан». Да, мы прилетели за вами. Хотя теперь, если честно, я не очень понимаю план наших действий… — Ну какой тут может быть план? — театрально протянула дама, поправив челку и окинув рукой всех, кто сидел рядом, — Будем ждать дипломатического разбирательства! Надеюсь, путем переговоров нас всё-таки вытащат… Мужья заперты в посольстве, им тоже сейчас нужна помощь… Мой муж посол, знаете ли. Ценная фигура!  Кира проследила за её жестом: заложников было человек сорок. Все — только женщины и дети, из которых старшему на вид было лет четырнадцать.  Так себе компания, с учетом близости грозных мужчин с автоматами. — Кира Анатольевна, — шепнула Санина, придвигаясь ближе, — как будем выбираться? Шемаханская непроизвольно улыбнулась. Эта девочка, щебетавшая без умолку в кабине пилота и частенько её раздражающая, оказывается, умела взять в себя в руки и задавать рациональные вопросы. — Пока что не дергаться, — приказала Кира, глядя через её плечо еще и на Пухова, который, казалось, собрался в рукопашную идти сражаться с вооруженными повстанцами, — случайные ранения нам ни к чему. Нужно попросить этих дикарей установить связь с Москвой, чтобы мы хотя бы понимали их требования… Не просто же так они нас решили тут мариновать. — Может, им нужен самолет? — предположила Санина. — Ты их видела? Явно же люди без боевого опыта, просто взяли, что под руку попалось, и пошли в лобовую… Пилотов и подавно среди них нет. Хотели бы угнать самолет, вывели бы его с полосы, чтобы можно было развернуться. А они поставили нас ровно на взлетной, да еще и шасси нам не блокировали. Детский сад! Кира улыбнулась криво, пытаясь подбодрить Санину, и вдруг вздрогнула, вся обратившись в слух — где-то прогремел взрыв. — Что это?! — закудахтала дама с челкой, — Они что-то взорвали?! Еще один переворот?! Взрыв повторился. — А ну быстро! — рывкнула Кира, дергая Санину вместе с чудаковатой женой посла к себе, — сгруппируйтесь, ложитесь на пол, сложите чемоданы в стену перед собой плотным рядом!  — Ты чего делаешь?! — рявкнул охранник на ломаном английском, ткнув в грудь Киры автоматом, — сидеть на месте! — Идиот! — рявкнула Кира в ответ, отмахнувшись от оружия, как от назойливой мухи, — Это же бомбардировщик! Было три взрыва, осталось четыре! И траектория… Она не договорила — резкая автоматная очередь раздалась над ухом, заставляя группу испуганных детей и женщин в голос завизжать.  — На землю! — рявкнул дикарь, толкая Шемаханскую в плечо прикладом. — Кира Анатольевна! — тут же кинулась к ней Санина, — Вы не ранены?! — Не знаю, — отмахнулась от нее Кира. Она правда не знала — адреналин и четкий план действий заглушил все прочие чувства. — Слушайте меня внимательно, у нас мало времени, — зашипела она лежащим на земле женщинам, — сейчас рядом упадет бомба. Даже если упадет в здание, мы закрыты от взрывной волны. Как только прогремит, бросайте вещи и бегите за мной! Этих идиотов наверняка оглушит, у нас будет минут пять форы! Хватайте детей, чемоданы не брать! Пухов, — она повернулась к бортпроводнику, — беги первым! Принимай всех в самолет и следи за трапом! — Я вас не брошу! — заохал было Иван, но Кира так грозно стукнула кулаком по земле перед его лицом, что Пухов, посерев, сдался. — Не время обсуждать приказы командира! Аккурат над ангаром раздался характерный свист. — Прикрыть головы! — скомандовала Кира.  И через секунду всё заполнил оглушительный, разрывающий сознание грохот. На долю мгновения Кира вдруг увидела перед глазами картину из далекой юности: она, двадцатилетняя, в компании какого то полупьяного ухажера, попала в мастерскую Эрнста Неизвестного. Он тогда показывал скульптуру — странную, пугающую, она назвалась «Раздавлены взрывом». Вставая из-под обломков, оглушенная, с трудом понимающая, на месте ли её собственные конечности, Кира наконец поняла, насколько та скульптура была идеально точна. Её собственный голос, скомандовавший «К самолету!» звучал будто со стороны — хриплый, как чужой. Всё вокруг горело: пустые топливные баки, разворотившись, перекидывали пламя на ангар, запирая в нём так и не пришедших в себя после взрыва повстанцев. И всё-таки, двое выбрались — бежали, хромая, держа наготове автоматы, за почти добравшимися до трапа беглецами. — Санина, в сторону! — скомандовала Кира, видя, как целится автоматчик, и Алёна едва успела пригнуться, прежде чем очередь с оглушительным громом врезалась в полотно трапа.  Кровь откуда-то сочилась, мешая разглядеть ступеньки, и Кира, отдавая последние приказания, позорно поскользнулась в зазоре трапа, едва не улетев вниз. Пухов успел подхватить её в последний момент. Взгляд у него был испуганный — такой же, как у несчастных детей, которых каким-то чудом удалось запихнуть в самолет без единой потери. — У вас кровь, Кира Анатольевна! — воскликнул он, но Кира отмахнулась. — Не сейчас! Санина уже сидела в кресле второго пилота — бледная, как полотно, с дрожащими губами. — Ранена? — стальным тоном спросила Кира, и тут же разглядела всё сама: автоматная очередь, не поймав цели, все-таки коснулась изящного девичьего плечика. — Ерунда, — усмехнулась Алёна, шмыгнув носом, — ожгло только! И широко улыбнулась, всеми силами пытаясь скрыть, насколько ей на самом деле было страшно. Заглянувший в кабину Пухов ринулся было к ней, но Кира остановила его. — Слушай внимательно, — жестко проговорила Кира, выкручивая штурвал почти до упора, чтобы выйти на полосу, — взлетать будем жестко. Идет бомбежка, нам нужно проскочить эшелон, по которому идут военные самолеты. Черт знает, откуда у них авиация в этой междоусобной возне … Ладно, потом. Ваня, иди к ассажирам, скажи, чтобы пристегнулись. Сам садись на место у кабины, лицом к салону. Кто-то может потерять сознание. Все понял?! Пухов, бледнея и краснея попеременно, нервно кивнул, выходя из кабины. — Кира Анатольевна, полоса короткая, — шепнула Алёна, надевая здоровой рукой передатчик, — врежемся в остров!  — Прекратить жевать сопли, — рявкнула Кира, — ладно, скалы… Не впаяться бы в небе в чужой самолет. По шасси отчетливо стучала автоматная очередь. — Передавим же их к чертовой матери! — взвизгнула Алёна, глядя, как бегут на полосу безумные повстанцы. Кира сжала губы, непроизвольно пытаясь сдуть с лица мешающую рыжую прядь, не понимая, что это не волосы, а кровь течет у нее поверх глаза. — Это не наша война, — сказала она и потянула на себя рычаг ускорения. Им не хватало — катастрофически не хватало — полосы. Они и так стояли на ее середине. Самолет, с трудом дойдя до скорости взлета, ухнулся пузом о морскую гладь, и, резко взяв высоту, под визг Саниной и рокот перенапряженного двигателя, почти прошел скалистые острова. Почти. Раздался удар — машина дернулась, накренившись вправо, и Кира зашипела от боли — так крепко ухватилась за штурвал, выравнивая самолет в полете.  Краем своего логического сознания она ожидала взрыва — показалось, что задело крыло, а, значит, отсек с горючим, но лайнер продолжил набирать высоту, несмотря на оглушительный лязг по борту. — Шасси? — спросила зачем-то Алёна. Лязг еще пару секунд потревожил слух, а затем вдруг резко прекратился. — Потеряли мы шасси, — выплюнула Кира.  Самолет выходил на верхний эшелон почти вертикально. «Хоть бы эти идиоты объявили бесполетную зону в регионе» — молилась про себя Кира, вытягивая штурвал на максимально возможный градус, — «Хоть бы нас самих не решили сбить как неопознанный объект…» Облака, набегавшие с океана, тряхнули самолет тяжелым турбулентным вихрем, а затем вдруг всё стихло — они вышли на верхний эшелон. Первое за последний час действительно безопасное место. — Уважаемые пассажиры, говорит командир корабля, — устало проговорила Кира в громковещатель, — сохраняете спокойствие. Наш пункт назначения — аэропорт Китежград. Время в пути приблизительно шесть часов. Если кому-то нужна медицинская помощь, пожалуйста, обратитесь к бортпроводникам.  И тут же рявкнула по внутренней связи: — Пухов, срочно в кабину! С аптечкой! Она проконтролировала внимательно, чтобы Пухов, борясь как мог с дрожью, перевязал Алёнино плечо и вручил ей болетоляющее. Им повезло — кости её были целы и, хоть второй пилот и потеряла много крови, ранение её можно было назвать «удачным». — У меня в сумке целая плитка шоколада, Санина, достаньте и съешьте, — приказала Шемаханская, — это поможет восстановить силы. — Кира Анатольевна, — неуверенно начал Пухов, водя над командиром руками, как над недоступной ценностью, — у вас тоже кровь… Много крови… Кира на секунду отвлеклась от передатчика (сигнала все не было, а ей нужно было связаться с Китежградом как можно скорее). — Да, голова побаливает, — отмахнулась она, подернув плечами, — Пухов, свари мне кофе. — Что?! — заикнулся от неожиданности бортпроводник, — Сейчас?! — Да, Пухов, сейчас! — зашипела Кира, раздраженно вытирая капающую на лицо непонятно откуда снова взявшуюся алую субстанцию, — Я устала, и мне нужно взбодриться! Если я что-то говорю, мои приказы не обсуждаются! Я должна быть в форме, чтобы довести вас всех в целости! — Кира Анатольевна, у вас голова разбита! — закричал, не выдержав, Пухов, — вам помощь нужна!  Кира зашипела, будто кобра. — Хорошо, если тебе будет от этого легче, можешь принести мне марлю с бинтом, я сама себе окажу первую помощь! — она кивнула на свою сумку, — Возьми там на дне банку, в ней нормальный крепкий кофе. Сыпь прямо на половину чашки. Не жалей. Санина затуманенным взглядом смотрела на комичную во всей этой ситуации жестяную банку с нарисованными цветочками. — Это… Иван Степанович положил? — спросила она, нервно улыбнувшись, и вдруг динамик, до того молчавший, подал признаки жизни. — Борт НУИНУ-647! Ответьте! Вызывает Китежград! Киврин чувствовал, как сердце его начинает пропускать удары, и с такой силой укусил себя за щеку, что по губе, падая на воротник,потекла струйка крови. Он не имел права сейчас на свою слабость. Не теперь, когда Кира в беде. Глупое сердце должно было понимать, что теперь было первостепенным, а что нет, и он был готов его уговаривать его столько, сколько потребуется. Над Китежградом, будто вторя его состоянию, собирались грозовые тучи. — Мы связались с Москвой, — загнанно дыша, сказал Невструев, — они не понимают, что происходит. Официальное правительство на Шри Ланке пало, повстанцы на связь не выходят, посольство заблокировано, а с аэропортом нет никакой связи. СМИ соседней Индии говорят, что в воздухе заметили военную авиацию, а над городами слышны взрывы… Мы не знаем, что происходит. Мы не знаем, что с ними… Он проглотил предательское «живы ли они», и Киврин был ему благодарен. Услышь он хотя бы вероятность, что Киры могло уже не быть, его сердце бы остановилось — у него бы просто не было бы больше причин поддерживать в нём жизнь. Они спорили долго: о том, кому звонить, где искать информацию, направлять ли еще один борт спасения, и, казалось, этот спор уже зашел в тупик, превратившись в глухую попытку хоть чем-то занять себя в безвестности, как вдруг датчик, только недавно принявший сигнал бедствия, вновь ожил — борт НУИНУ был активирован.  — Они что, взлетают?! — воскликнул Ковров, кидаясь к радару, и выпучил глаза так, что, казалось, грозился ослепнуть. — Куда она ломанулась?! — ткнул он пальцем в фиксатор эшелонирования, — она высоту набирает, как МИГ… Она с ума сошла?!  Киврин, сжав зубы, следил за значениями подъема борта, с трудом удерживая себя от того, чтобы связаться с ним во время взлета — понимал ведь, что Кире явно при таком экстремальном наборе высоты не до того — и, едва самолет установился на верхнем эшелоне, рванул тумблер связи. — Борт НУИНУ-647! Ответьте! Вызывает Китежград! В ответ — звенящая, заставляющая седеть тишина. — Борт НУИНУ 647! — почти крикнул Киврин, — Ответьте! — Китежград 123, прием, — отозвалось на том конце провода хриплым, усталым голосом, и Киврин едва не застонал от облегчения. Она жива. Еще не все потеряно. Страшный кошмар не имел над ним власти. — Что у вас происходит?! — крикнул Невструев, выдергивая из рук Киврина микрофон, за что тут же получил неконтролируемый, злобный взгляд из-под плотных линз. — Докладываю, — чётко, но хрипло отрапортовала Кира, — летим по верхнему эшелону, чтобы избежать столкновения с военной авиацией. В стране полномасштабный конфликт. Экипаж был захвачен вооруженными повстанцами, но по стечению обстоятельств нам удалось вернуться в транспорт. Жертв нет, но есть раненые. У Саниной прострелено плечо, у меня, похоже, легкая контузия. А еще… — она глубоко вздохнула, как после нырка, — а еще у нас шасси к чертям собачьим отлетели, продырявлен багажный отсек и топлива всего ничего. Так себе поездочка, скажу я вам… Уж простите за тон. Кто-то на том конце связи судорожно дышал, захлебываясь нервной дрожью. «Это не Киврин» — пронеслось в уме у Киры, — «он бы себе такого не позволил». И впрямь — через секунду раздался голос взвинченного до ужаса Невструева. — Как же так?! Шемаханская!… Кира!… Вы там… В приемнике завязалась странная возня, и через секунду в эфире снова появился голос Киврина. — Кира Анатольевна, вы дотянете до Китежграда? — спросил он ледяным тоном. Ни слез, ни эмоций. Исключипрлно дело, которые могли сделать лишь они двое. — Да, дотянем, — также холодно отозвалась Кира, — вам нужно придумать, где посадить нас без шасси. Мы сожжем все топливо, как можем, но всё равно это рисковое дело.  Она говорила жестко и рублено. Будто не допускала и мысли о том, что что-то в этом безумном полете еще может пойти не так. — Вас понял, решим, — сказал Киврин, — держите связь. Передайте по возможности близлежащим диспетчерским пунктам о том, что над Джафной должна быть установлена бесполетная зона. Мы вернемся с решением по посадке. — Поняли, конец связи, — отозвалась глухо Кира, скинув наушники себе на шею. — Как вы можете?! — жалобно прошептала Алёна, стуча зубами от боли, — Как вы можете быть так спокойны?! Вы же его любите!.. — Санина, — грозно пророкотала Кира, — это сейчас какое отношение имеет к координации полета?!  Алёна, пристыженно нахмурившаяся, вновь отвернулась к картам. — Иван Степанович, вы подлец! — верещал, подпрыгивая на загипсованной ноге, Сатанеев, — Там же наши девочки! Женщины! Аленушка! Кира Анатольевна!.. Ваша Кира Анатольевна, между прочим! А вы — «конец связи»?! «Понял»?! Как можно быть таким бесчувственным сухарем?! Вы отвратительны!!! Киврин до боли сжал переносицу, стараясь унять подступающий гнев. — Как моя истерика им сейчас поможет? — холодно отозвался он, глядя на исходившегося слюной коллегу, — Давайте, объясняйте! Сатанеева, сыпавшего проклятиями и обвинениями, выволокли из диспетчерской вышки в три руки. Оставшийся Невструев, тоже сотрясаемый нервной дрожью, глядел на Киврина во все глаза. — Ты… Раздался треск. Стеклянный стакан, который Киврин держал в руке, лопнул, не выдержав силы сжатия. По ладони медленно поползла предательская струйка крови. — Дайте салфетку, — без всяких эмоций сказал Иван Степанович, вытаскивая прямо пальцами, не глядя, из раны крупный осколок, — и принесите мне кружку. Они могут выйти на связь в любую минуту. Директор аэропорта молча вышел, держа в руках пресловутую кружку. Субординация и абсурдность того, что диспетчер посылает его за водой, вдруг показалась ему единственным правильным, что осталось на этой земле. За час до Китежграда Кира вдруг почувствовала острую боль: рана на голове, казавшаяся ранее несущественной, отчаянно запульсировала. Где-то на бедре зажгло кожу — очевидно, тот самый след от стремительной предупредительной пули, который она не смогла почувствовать.  Кровь, запекшаяся на лице, теперь казалась обжигающей. Она залепляла глаза, набивалась в уши, и Кира, начинавшая ощущать, как сжимающие штурвал руки неконтролируемо затрясло в диком треморе, поняла, что дело плохо. Она знала это состояние — читала о нем в военной литературе. Эффект отстроченного шока. Организм, пережив особо сильную стрессовую ситуацию, расслабляется и позволяет мозгу во всей красе пережить произошедшее. Но ведь ничего еще не закончилось — они ведь еще не сели. У нее не было права отпускать себя, но трясущиеся руки, судорожное дыхание и боль, тупая, горячая, бьющая по затылку, застилавшая зрение, плевать хотела на её геройские принципы. — Санина, вам нужно сменить повязку, — из последних сил приказала Кира, — идите к Пухову, в отсек проводников… — Кира Анатольевна, что случилось? — тут же насторожилась Санина, — вам плохо?! Ваш голос… — Со мной всё в порядке! — рявкнула Кира, стараясь не переходить на плач, — Просто выйдете из кабины ненадолго! Снова повторять Алёне было не нужно. И, едва за вторым пилотом закрылась дверь, приемник, будто по команде, снова ожил. — Борт НУИНУ-647, как слышите? — раздался всё такой же ледяной и сосредоточенный голос Киврина. — Китежград 123, слышу вас хорошо, — пробормотала Кира, ощущая, как пальцы скручивает в непонятном припадке. — Новостями вас не порадую, — Киврин звучал сурово и по-протокольному, — над Китежградом и областью сильная гроза. Придется садиться в нее.  — Куда? — обреченно спросила Кира. — Поле в пяти километрах от аэропорта. Если зайдёте на посадку через коридор над зданием аэропорта, то войдете на поле как раз под тем градусом, чтобы растительность смягчила приземление на брюхо!  Кира зажмурилась.  Ее сознание только-только справилось с тем, чтобы пережить взрыв и взлет, в котором от верной гибели её и всех находящихся на борту разделяли пара сантиметров скал, а теперь оно, это сознание, едва только получившее небольшую передышку, снова было брошено на амбразуру, вынужденное решать задачу настолько повышенной сложности, что шансы были минимальными. Перед глазами пролетела посадка в грозу без шасси и без сигнальных огней. У нее больше не было сил справляться со сложностями такого размаха. Она не сможет. Они уронит самолет на бензобак, и вся эта миссия от начала и до конца будет абсолютно бессмысленной. Она совершенно точно разобьется. И всех убьет — всех, кто ей доверился. Горло сжало, будто тисками, и сквозь него в приемник просочилось жалкое, задохнувшееся, мешавшееся со слезами: — Ваня… Я люблю тебя. Киврин на том конце связи так крепко сжал свои очки, что те треснули по дужке. Это не было признание. Это была тупая, топящая паника — рывок дикого зверя из капкана, после которого он отрывает себе конечность. И с этой паникой ему — именно ему — срочно нужно было что-то делать.  — Выйдете все немедленно, — грозно сказал он, прикрыв микрофон ладонью, и вся толпа, забившаяся в диспетчерскую рубку, мгновенно вытекла за дверь. С Кивриным, оказавшимся в стрессовой ситуации жестким и бескомпромиссным, как кремень, больше никто не пытался спорить. — Кира, не смей! — крикнул он в динамик так злобно, что у Шемаханской заложило ухо, — Ты что, собралась не вернуться?! Ты не имеешь права! Ты не имеешь права бросать меня одного, когда я только тебя нашел! Он звучал так зло, так яростно, что Кира практически чувствовала, как он сгибает пальцами микрофон передачи. И эта ярость, как ни странно, подействовала: — Ваня, мне так страшно, — прохрипела она, позволив наконец эмоциям со слезами выплеснуться наружу, — Ваня, мы чуть не рухнули на взлете… И Алёна, она… У нее плечо прострелено!… И дети… Полный самолет детей!… Вань, мне так больно… Я ничего… Я ничего не вижу, Ваня! Я не могу начать снижаться!  — Дыши, — приказал ей Киврин, звуча уже гораздо мягче, — Что у тебя болит? Ты сильно ранена? — Нет, не сильно, — заикаясь, проговорила Кира, сжимая штурвал до побелевших пальцев, — меня ударило по голове, наверное, у меня сотрясение… Я же не попаду в коридор с таким зрением, Ваня, я промахнусь и угроблю их всех!.. Киврин на том конце связи тяжело и болезненно вздохнул. — Кира, кроме тебя никто не посадит этот самолет, — тихо сказал он, — ты уже героиня, что подняла его. Ты великолепный лётчик. Так помни об этом, Кира! У тебя есть Санина на подстраховке, ты не одна. И я тоже у тебя есть. Кира, я буду с тобой. Я никуда не уйду. Мы посадим самолет вместе. Только, пожалуйста, потерпи еще немного. Не время раскисать! Я понимаю, что тебе больно и страшно. Кира, мне тут еще страшнее… От того, что я тебя могу больше не увидеть… Поэтому, пожалуйста, прекрати меня пугать и сделай всё так, как ты умеешь! С блеском! И не смей больше со мной прощаться, ты слышишь?! — Слышу, — слабо улыбнулась Кира, — вас поняла, товарищ Киврин. Дыхание её успокоилось, грудь больше не сдавливала внезапно накатившая паника. — И да, Кира Анатольевна, — вновь продолжил Киврин официальном тоном, но в его подрагивающем от нервов голосе больше не слышалось отчаяния, — я жду повторения вашего утверждения по приземлении. — Какого утверждения? — «Я тебя лю…» Он не договорил: в кабину вошла, нарушая полотно посторонних шумов, Санина со свежей перевязкой, и Киврин понял, что Кира не сможет услышать его слова правильно. Она ведь снова становилась командиром — это было слышно по тому, как в динамике затрещала, оправляемая, парадная лётная форма. Грязная и порванная. Но все еще имеющая значение. — Диктуйте исходные посадки, Иван Степанович, — вновь уверенно, хоть и срываясь на первых слогах на нервное заикание, заговорила Кира, — мы готовы к снижению. В голове не осталось больше ни страха, ни паники, ни глупой жалости к себе. И звучало лишь отчетливое: «Я никуда не уйду». Она не могла обмануть его доверия. Киврин смотрел, не смея оторвать взгляда от панорамного окна диспетчерской вышки: крошечное пятно, вырвавшееся из низкой облачности, мигало опознавательными огнями, отражаясь в сотнях  капель воды искрящимся мотыльком с широкими крыльями. Самолет. Такой же хрупкий. Такой же идущий на вернусь смерть. Кира в динамике диктовала показатели — он отвечал ей, заведенно и холодно, без всяких лишних сантиментов. Они бы все равно ничего не исправили. Кареты скорой помощи и пожарные машины уже стояли, заведенные, по периметру, готовые выезжать на поле, едва лайнер коснется земли. Третий круг, четвертый, пятый… Лайнер, грозно ухнув над зданием аэропорта всей своей махиной, заглушив двигателями очередной раскат грома, в последний раз выпрямил траекторию и, наконец, начал опускаться на поле. — Ну давай же, милая, — прошипел Киврин сквозь зубы, — давай…  Тревожно лязгнув у самой земли, самолет, проскребя по высоким колосьям, тут же окрасившимся в ало-зеленый цвет опознавательных огней, с жутким грохотом взрезал землю, размётывая по сторонам столпы мокрой грязи. Еще пять, десять секунд — и грузный механизм остановился, лязгнув в последний раз. А следующие несколько мгновений Киврин запомнил на всю жизнь — жуткая, холодящая кровь тишина ожидания. Все замерли — диспетчеры, директора, пожарные и медики. Все — абсолютно все — ждали, прогремит ли взрыв. И лишь спустя еще одно мгновение, облегченно выдохнув, ринулись к борту, неверяще аплодируя в воздух. Киврин не помнил, в чью машину сел, кому отвечал, что командовал. Между осознанием того, что Кира смогла приземлиться, и взглядом на лайнер снизу вверх, в его голове была чёрная, абсолютная пустота. Она не предвещала ничего хорошего. Но не здесь, не сейчас. Аварийные выходы самолета открылись, выпуская надувные трапы и пассажиров, испуганно стремящихся вниз.  Ваня Пухов, в измятой рубашке, перепачканной кровью, съехал вниз, удерживая у груди трясущуюся в ознобе Санину. Киврин взглянул на нее лишь мельком — и тут же отругал себя. Ему не должно было быть всё равно — но было. Было — пока он не мог увидеть её. Но Киры всё не было. Уже приготовившись крикнуть, что командиру нужна помощь, и она, вероятно, не может сама спуститься, Киврин дернулся было к надувному трапу, но Кира вдруг возникла перед ним — съехавшая по этому трапу, перемазанная кровью и грязью, прижимающая к груди его — утром из квартиры забранную! — жестяную банку от кофе в цветочек. — Сели, — выдохнула Кира, поднимаясь и потрясывая банкой у Киврина перед лицом, — искала по всему самолету… Грустно было бы, если бы она потерялась. Лицо «ведьмы» было рассечено посередине запекшейся струйкой крови. Точно, как в его кошмаре. Но это была явь. И Кира в ней выживала. Киврин, не говоря ни слова, ринулся к ней и протянул руки, неверяще, осторожно обнимая Шемаханскую за плечи. Живая. Вернулась. К нему вернулась. Сердце зашлось радостным боем. Киврин попытался было сказать что-то, но вдруг понял, что отпущенное наконец на свободу предательское сердце не дает ему это сделать — бьется и бьется, болезненно стучась о рёбра, дергаясь в неровном ритме. Перед глазами вдруг поплыло, колени подкосились, и Иван Степанович, расплывшись в идиотской улыбке, осел в грязь, удержанный в последний момент от падения сильными Кириными руками. Она испуганно смотрела в его лицо, что-то кричала, била его по щекам, но Киврин ничего не слышал за убийственным стуком в ушах. Сердце, так стойко сносившее волнение, не выдержало долгожданной радости. Пару раз он ощутил сквозь пелену боли, как его щек касаются знакомые шершавые губы, рассмотрел сквозь стремительно таящее зрение белые пятна медицинских халатов и, устав бороться, провалился в темноту.