Погрешность

Кира уныло ковыряла вилкой паренную санаторскую картошку, над которой чьей-то коварной рукой большими буквами был нацеплен маркёр с калориями. Кусок в горло не лез. Это началось почти сразу, как они добрались до Железноводска — на поезде, долго, муторно, но Киврин наотрез отказался лететь, а Кире лететь было и вовсе нельзя (сколько ни пряталась она от врачей, ей всё-таки диагностировали ту самую пресловутую лёгкую контузию).  Поначалу ее боевой настрой, сохранявшийся после инцидента, никуда не исчез, но с каждым днем адреналиновый шлейф развеивался, сознание возвращалось в норму, и командир Шемаханская, снова оказавшаяся в «человеческом» мире, где не нужно было жертвовать собой, принимать решения за долю секунды и вырывать чью-то жизнь из лап обстоятельств, снова стала Кирой, и эту Киру — хрупкую, сомневающуюся, неловкую — накрыл запоздалый ступор, помноженный на страх.  Каждый день она просыпалась задолго до будильника, смотрела на Киврина, мирно сопевшего на подушке (их со скандалом, но всё-таки поселили в один номер — директор аэропорта постарался), и долго лежала, не моргая, с мыслью: «Он ведь действительно мог умереть» И чем дольше она держала эту мысль в уме, чем больше смотрела в исхудавшее, все еще зеленоватое после инфаркта лицо Ивана Степановича, тем крепче в ней становилась паника и давящее чувство вины. Ведь чуть не умер он из-за нее. Из-за того, что она, приняв единоличное решение, открыла двери самолета людям с автоматами. — Нужно было развернуться, — сказала она, и картошка, насаженная на её вилку, полетела обратно в тарелку. Сидевший напротив Киврин вздрогнув, так и не донеся до рта стакан с киселем, и удивлённо приподнял брови. — Что, прости? — Нужно было развернуться и улететь из Джафны, — тихо проговорила Кира, мотнув головой, — ничего бы не было… Все были бы целы… Киврин так тяжело вздохнул, что, казалось, стакан в его руках закачался. — Кира, мы же уже обсуждали с тобой это. Ты приняла единственно правильное на тот момент решение. Ты прилетела спасти наших женщин, и ты спасла их. Бог знает, что бы с ними сделали эти дикари, если бы не твое решение. И… Он запнулся, взглянув в лицо Киры, и, пронаблюдав за тем, как то становится пунцовым, с ужасом понял, что Кира не слушала ничего из того, что он говорил ей, после слов «мы уже это обсуждали». — Прости… Да, конечно, мы это уже обсуждали, — шепнула она, давясь своей порцией киселя, и стремительно выбегая из-за стола. Киврин с трудом подавил стон, подрываясь следом. Это была черта, к которой он никак не мог привыкнуть — такой отчаянный страх показаться уязвимой и такая паническая боязнь хоть чем-то его побеспокоить. То, что тревога Киры заходит настолько далеко, что простую фразу «Я никуда не уйду», которая внушала ей спокойствие, стоило произносить каждый день, он понял не сразу, а когда понял, то ужаснулся, ведь Кира, испугавшись, что его начнут раздражать её слезы, появляющиеся, по сути, по одному и тому же поводу, убегала от него плакать в места, где её было не слышно. Он сперва не мог понять, почему в какие-то дни Кира резко выходила то за хлебом, то выбросить мусор, иногда посреди разговора, а однажды выглянул в окно и увидел её в слезах на лавке у подъезда. Теперь же, когда помимо накатившего неожиданно сильной волной отсроченного страха и совершенно нерациональных приступов самобичевания, Кира, к тому же, переживала за него — да, бледного, да, все еще слабого, но ведь живого и все еще способного поддержать её. И эта какофония нервозности не вылечивалась ни родоновыми ваннами, ни лечебной физкультурой, ни прогулками по террнкуру. Кира обнаружилась в саду-переходе между корпусами, скрутившаяся в три погибели под розовым кустом. — Что ты… — кинулся было к ней Киврин, но она выставила вперед ладонь, не позволяя к себе приблизиться. Иван Степанович глянул ей через плечо и тяжело вздохнул. Шемаханскую страшно мутило. — А я говорил, не стоило тебе с твоей контузией ходить по солнцу без шляпки… Вот и результат. Кира обернулась, прикрывая рот ладонью, и взглянула на него с немыслимым отчаянием. — Мы здесь для того, чтобы вылечить твое сердце, а тут я со своим… С этим самым… Ваня, прости, мне очень стыдно! Он, не позволяя ей закончить мысль, обнял её, утыкаясь носом во влажную от испарины шею и прижимая властно её голову к своей. — Мы здесь, чтобы восстановиться вместе. Мы вместе, Кира. Прекрати мериться нашим нездоровьем, нам обоим нужна помощь, но по-разному! А когда ты пренебрегаешь собой, я нервничаю, и это ни черта мне не помогает!… Нет, не смей извиняться сейчас!  Кира попыталась отстраниться, но Киврин держал ее очень крепко. — Я не знаю, как себя вести… — захныкала она, как маленькая девочка, и руки, сжавшиеся у Киврина на талии, задрожали, — Я будто в вакууме… И я чувствую себя виноватой, потому что ты-то рядом, и я люблю тебя, и я счастлива, что ты рядом, но… Когда я хотя бы секунду не думаю о том, как плохо тебе, и я мне нужно быть с тобой бережной, я начинаю думать о том дурацком дне, когда мы садились без шасси, прокручивать в голове все события, и что-то постоянно заставляет меня думать о том, что я могла бы… Я могла бы сделать больше… Правильнее… Справиться лучше… Её шея задрожала, и Киврин, уже выучивший все реакции этого длинного, слегка нескладного и слишком любимого им тела понял, что приближалась очередная истерика. И только он хотел сказать хоть что-то, обнять крепче, как вдруг Кира снова вырвалась, глядя на него с такой виной, что у него заболело сердце. — Ну вот опять! — отчаянно проговорила она, судорожно вытирая рот краешком платья, —  Ну не должен ты это всё слушать! Ты не обязан! Ты один раз уже все мне объяснил, о том, что не уйдешь, о том, что все хорошо, но я… Я не могу! Ваня, если я тебе надоем, пожалуйста, скажи мне прямо, я больше всего боюсь увидеть, что ты мучаешься рядом со мной! И она снова хотела убежать, но Киврин удержал её за руку. — Мне совершенно не сложно повторять тебе эти истины, если от них тебе будет легче, — очень медленно и тихо проговорил он, будто за одну неверную интонацию Кира могла вгрызться ему в горло, — Кира, только не ругайся, но… Пока мы здесь, я поговорил с врачом, который лечит голову.  — Голову? Мою голову? — не поняла Кира, — Я знаю, мы же оба были в кабинете, когда меня осматривали, ты слышал все мои назначения… — Нет, Кира, — он вздохнул и резко притянул её к себе, чтобы обнять за талию и не дать снова скрыться, — с психотерапевтом. И сунул ей, покопавшись в кармане, в рот конфету, чтобы очередная порция истерического отрицания не помешала им поговорить.   — У тебя посттравматическое расстройство и накопленная тревога, ты понимаешь это? Кира что-то возмущенно замычала, а он продолжил: — Ты можешь сколько угодно кричать и отпираться, и даже говорить, что нет в этом ничего страшного, и вообще… Как ты любишь повторять?… «Кому-то на земле в сто раз хуже и ничего, живет», но, Кира, я-то живу с тобой, и мне за тебя страшно!…. Это не обвинение, нет, даже не думай снова себя винить! Ты не виновата в том, что тебе нужна помощь!… И нет, нет-нет-нет, ты даже не несешь за это ответственность! Просто, пожалуйста, ради меня, хотя бы допусти мысль о том, чтобы сходить к врачу! Кира, наконец прожевав конфету, взяла себя в руки и уставилась на Киврина с поразительной серьезностью. — Если только ради тебя, если от этого тебе будет правда спокойнее… Но это же ничего не изменит! Или вдруг меня… Меня признают невменяемой?! — Еще пара лет такого нервного истощения и конечно признают, — кивнул Киврин и тут же добавил, — нет, я не считаю тебя сумасшедшей, я не считаю, что  с тобой что-то непоправимое, и, нет, Кира, это не обуза. Но мне больно смотреть, как ты пожираешь сама себя! Ты гоняешь меня по врачам, сдуваешь с меня пылинки практически в прямом смысле этого слова, так дай мне тоже о тебе позаботиться! Ты очень сильная женщина, я бы даже сказал, что ты самая сильная женщина на земле, но ты все еще не железная, и если в тебе нужно что-то подлатать, чтобы ты снова чувствовала себя хорошо и продолжала быть самой сильной и самой лучшей, то давай это сделаем! Вместе! Она так крепко скрутила собственные пальцы в замочке, что Киврин, разнимая их, не удержался и припал к каждому поцелуем. — Ты не оставишь меня с этим один на один? — тихо спросила она, сдерживая слёзы. Киврин поднялся на мысках и медленно поцеловал её в глаза, будто давая её слезам наконец-то волю. — Если хочешь, я даже буду сидеть с тобой на приемах. Я правда хочу, чтобы тебе стало легче. У тебя же есть второй пилот на подхвате в самолете в аварийных ситуациях, или когда тебе просто нужна передышка? Так и в жизни. Если мы теперь вместе, считай, что я твой второй пилот. И что мы с тобой в одном самолете, и его безопасность — наш общий приоритет. Я всегда подстрахую тебя. Ты не обязана биться со всем тем, что тебя беспокоит, в одиночку. Как и я знаю, что всегда могу прийти со своей слабостью к тебе. Если мы вместе, Кира, это значит, что мы команда. Один экипаж, если тебе так понятнее! Кира, утерев детским жестом-кулачком слезы с глаз, наконец-то сама обняла его. — Кстати… А твои кошмары? Они ведь давно не приходили … — Нет, — успокоил её Киврин, мягко подталкивая к выходу из сада. И не стал добавлять, что было тому причиной. Ведь, узнай Кира, что кошмары перестали преследовать его после того, как в его жизни появилась она — вся на изломе, нежная в той же степени, что и ядовитая, полная олновременно бесконечной силы и непередаваемой боли, требующая постоянного внимания, как ребенок, — Кира наверняка сбежала бы в ту же секунду. Но пока что она шла рядом — затихшая, обдумывающая его слова, то и дело лишь шмыгающая носом, пытаясь остановить уже самой ей противные рыдания. — Ну что, чем займемся? — спросил Киврин, радуясь, что она, успокоившись, позволяла теперь обнимать себя на людях, придерживать аккуратно за талию и свободной рукой сжимать её ладонь в своей, — Хочешь, пойдём полежим, как два тюленя, и ничего не будем делать до самого вечера?  Кира задумалась — предложение казалось соблазнительным. — Нет, погода слишком хорошая, — она наконец улыбнулась, — пойдём погуляем?    Они прошлись по площади перед санаторием — большой, широкой, бывшей каретной подъездной перед царским особняком, — медленно поднялись по терренкуру, обогнули рощу и, наконец, оставив всех прочих отдыхающих позади, очутились на узкой тропе, что вела меж округлых скал куда-то к невидимому снизу плато. — Говорят, там лермонтовская беседка, — усмехнулся Киврин, стараясь выровнять дыхание, — стоит там на самой высокой точке, и особо впечатлительные барышни падают там в обморок от кислородного голодания… И действительно: на узком плато, позволяя всем прибывшим рассмотреть Железноводск, как на ладони, располагалась умилительно-розовая ротонда с витыми колоннами и с одинокой лавочкой, расположенной так, чтобы, очевидно, в хорошую погоду рассматривать за гористым горизонтом белую шапку Эльбруса. Кира взлобралась одним быстрым шагом на её парапет и уже хотела было сказать какую-нибудь язвительную колкость по отношению к этой странной точечной очаровательности, но вдруг услышала загнанное дыхание: Киврин, отчаянно храбрившийся, всё-таки не был готов к таким пешеходным свершениям. — Иди сюда скорее, — запричитала испуганная «ведьма», схватив возлюбленного за плечи и практически силой усаживая на лавочку, опускаясь рядом и потянувшись пальцами к воротнику мужской рубашки, — ну что же ты себя совсем не бережешь… — Кто бы говорил, — выдохнул, усмехаясь, Киврин и перехватил её руки, — ну хватит, милая, я же не собираюсь умирать! Кира вздрогнула, оглушенная неожиданно трогательным, нежным обращением, но руки всё-таки убрала, сложив их на коленях, как школьница. Так и сидели — смешно, как с картинки из книжки про первую любовь, где двое и коленками друг с другом соприкоснуться бояться. — И что мы, долго будем здесь сидеть? — нарушила наконец тишину Кира и ойкнула от неожиданности, когда почувствовала на своем колене уверенное прикосновение. — Вообще-то я планировал тут с тобой взапой целоваться, — хихикнул по-мальчишечьи Киврин, уверенным движением задирая цветастую летнюю юбку и приводя рукой выше, вверх по бедру, — но если у тебя были другие планы, то я с удовольствием послушаю… — Ваня, — неуверенно попыталась возразить Кира, поёрзав в надежде вырваться, но лишь приблизила своим движением ладонь Киврина к кромке собственного нижнего белья, — у тебя же сердце…  — Есть такое, — промурлыкал Киврин, ультимативно впиваясь поцелуем в тонкую шею, — стучит прямо сейчас, как бешеное, от того, какая ты прекрасная в этом платье, особенно когда после прогулки разрумянилась… — Дурак, — шикнула Кира и подавила стон, когда шаловливые пальцы забрались под резинку её белья, погружаясь в увлажняющиеся все сильнее складки, — тебе же доктор запретил… Еще две недели… Тебе нельзя… Со мной… — А я и не собирался, — хитро прищурился Киврин и вдруг, заставив Киру вскрикнуть от неожиданности, резко опустился перед ней на колени, — я же сказал, что планирую целоваться. Ты зря не задала уточняющих вопросов. Кира не успела ничего сказать — лишь всхлипнула, вцепившись пальцами в скамейку, от того, как Киврин, задравший ей юбку до живота, с оттяжкой, упоительно лизнул её сквозь насквозь промокший хлопковый лоскут, затем, потянул его вниз, едва не порвав, спустил до щиколоток, оставив его болтаться лишь на одной и, закинув её ноги себе на плечи, припал губами к исходящемуся влагой лону. — Ну что ты делаешь… — пыталась возмущаться Кира, но уже с трудом сдерживала стоны, — Здесь же люди ходят… Киврин на секунду отвлёкся, выбрался из-под ее юбки, и у Киры задрожали ноги от того, как хищно изогнулся в улыбке его лоснящийся от её соков рот. — Ну пусть идут, кто им мешает, — хмыкнул он и вернулся к своему увлекательнейшему занятию. Кира не знала, куда себя деть — металась по лавке, едва не соскальзывая, стараясь не ударить Киврина ногами и из последних сил сдерживалась, чтобы не схватить его за волосы, не прижать ближе. То, что он делал, было сродни какому-то запрещенному знанию, приобщение к которому каралось смертью. Кира была всю жизнь уверена, что подобные ласки — не для нее. Ее не слишком скудный, но и не чрезмерный опыт с любовниками разных калибров и возрастов показал, что это, во-первых, утомительно — ведь приходилось делать вид, что крайне заинтересована в том, что чем-то влажно шлёпают у тебя между ног без особого энтузиазма, а, во-вторых, тревожно, так как мужчины, которые к такому роду «удовлетворения» её все-таки склоняли, ждали от нее чего-то невообразимого в ответ на свою великую жертву. И она как будто не имела права отказать — по совести. Поэтому, когда Киврин в первый раз попробовал провернуть с ней подобное, она долго и упорно отпиралась. Впрочем, во всём, что касалось Киврина, её ни упорство, ни длительность никогда не спасали — этот маленький настойчивый мужчина всегда добивался своего. И когда он добился наконец того, что Кира перестала панически сжимать перед ним колени, он пообещал, что она не пожалеет, и, хитрец, слово свое сдержал — она не пожалела ни секунды. Ни когда проворный язык, не щекоча, но надавливая, будто пульсирующий нерв, нашел самое чувствительное ее место. Ни когда губы, мягкие, умелые, сжимали её, будто глубоким поцелуем, втягивая и посасывая, двигаясь не судорожно, а уверенно, медленно, но ритмично. Ни когда язык, становясь мягче, ненадолго входил внутрь, будто спрашивая разрешение продолжить куда более откровенно. А когда Киврин, не сдержавшись, застонал, не отнимая своих губ, Кира и вовсе забыла, почему раньше так отчаянно ему сопротивлялась. Ведь если ему самому доставляло это удовольствие, и оно не было наигранным (Кир была уверена, что нет), то какого черта она должна была сомневаться? И потому, когда теперь, в этой богом забытой ротонде, Киврин так упоительно ласкал её, впившись пальцами в её бёдра и глухо, грудным голосом выстанывая её имя в её же пульсирующее естество, Кира готова была согласиться на что угодно — на любой его приказ — лишь бы это чувство абсолютной, нежной покорности никуда не исчезало. Лишь бы не прекращался этот бесконечный, только ей одной посвященный пожар. — Посмотри на меня, — прошептал Киврин ей в бедро, и Кира, опустив взгляд, затряслась всем телом: В его глазах было спокойствие. Тихая, неколебимая уверенность — в его выборе, в его действиях, в его женщине, в его планах на будущее с ней. Будто там, стоя на коленях у нее между ног, он имел больше власти, чем все обстоятельства этого мира. Кира с секунду смотрела в его почти черные от расширившийся зрачков глаза и, вскинувшись от особенно крупной дрожи, застонала, обмякнув в его руках. Киврин, не отнимая ладоней от её бедра, аккуратно  придержал ее, проведя поглаживающими движениями от тазовых косточек к крестцу. — О, эти бесконечные ноги! — усмехнулся он, хитро поглядывая на задыхающуюся женщину в своих руках и провел ленивую дорожку поцелуев от внутренней стороны бедра до колена, — Хорошо, что здесь просторно… А то я всегда боюсь, как бы ты не сломала от какой-нибудь острый угол свои изящные пальчики! Кира, с трудом отдышавшись, посмотрела на него, как на последнего дурака. Киврин, все еще сидящий у нее между ног, выглядел таким сытым, довольным и уверенным в себе, что вид его совершенно кошачьей улыбки и блестящего на солнце, покрытого вязкой влагой лица заставили её непроизвольно свести ноги. Впрочем, не слишком успешно — Киврин все еще крепко удерживал ее за бедра, целуя нежную кожу с внутренней стороны. Белье, сбившееся на щиколотке и волочившееся по пыльной земле, он деликатно сложил к себе в карман.  — Ну что, нагулялась? — спросил он, приподнимаясь и тут же ахнув от неожиданности, так как сильные руки резко притянули его в тесные объятия. — Да, — Кира по-хулигански провела языком по его соленому, влажному подбородку, — но не нацеловалась… Они спустились вниз, к санаторию, когда вечер уже постепенно набегал на город — запыхавшиеся, усталые, держащиеся друг за друга, как одержимые подростки.  Лицо Киврина, тщательное оттертое носовым платком, все еще лоснилось, и Кира с каким-то нездоровым трепетом каждую минуту улучала момент, чтобы, игнорируя цокание других прохожих, поцеловать его в щеку, в подбородок, в уголок губ, чтобы после вдохнуть ощущение собственного запаха на его коже. В зеленом театре, расположившемся в маленьком саду перед их корпусом, кто-то затеял танцы. — Пойдем? — хитро спросил Киврин, млея от очередного ласкового поцелуя. Кира взглянула на него с недоверием. — А тебе не нужно полежать? — она погладила его по груди, будто рукой пытаясь оценить ритм его сердца, — Ты ведь устал… Но Киврин уже подталкивал свою даму к импровизированной танцплощадке. Они не пытались влиться в толпу — веселящуюся, бойкую, — а стояли поодаль, медленно качаясь в такт какой-то модной, ритмичной мелодии. Они не подходили ей, она — им. Но им было совершенно всё равно. — Вань? — несмело вдруг заговорила Кира, чувствуя, как обнимающий её мужчина дышит ей в шею. — М-м-м? — отозвался разомлевший в её объятиях Киврин. — Я кое-что спрошу у тебя и больше ничего не скажу…  — Я не хочу, чтобы ты больше ничего не говорила, — мурлыкнул Киврин, поцеловав украдкой её в плечо, — но спрашивай. — Вань… — она замялась, — зачем тебе это нужно? — Что «это»? Кира тяжело вздохнула. — Я, — она чуть отстранилась и взглянула на сбитого с толку Киврина сверху вниз, — Я ведь… Со мной сложно. Ты уже со мной намучился. Ты такой… Такой! Такой нежный, чуткий, заботливый, умеешь подбирать слова… А я никак не могу научиться себя контролировать. Порчу тебе нервы. Так почему… Почему ты продолжаешь хотеть быть со мной? Киврин очень серьезно взглянул на нее. — Потому что я тебя люблю, — сказал он просто, будто самый очевидный факт на свете, — или ты хочешь услышать рациональный разбор того, почему я тебя люблю? И, не дожидаясь даже кивка, продолжил: — Все эти качества, что ты перечислила: чуткий, заботливый… Они не имеют никакого значения, если не к кому их применить. Я, например, всегда умел неплохо готовить. Но только когда появилась ты и стала с таким аппетитом поглощать все мои кулинарные потуги, я стал получать от готовки удовольствие. А умение находить правильные слова… Мне некому было их говорить. И когда ты в этой своей бесконечной тревоге оказываешься передо мной, такая хрупкая, такая уязвимая… Я знаю, что я нужен. И это не преходящее чувство. Я всегда буду знать, что ты ждешь моей заботы и моего внимания, и я буду с бережностью относиться к тому, что ты ждешь их именно от меня. Я ответил на твой вопрос? Кира, не ответив, взяла его лицо в ладони и, погладив по привычке большими пальцами его по скулам, притянула его к себе для глубокого, неприличного на людях поцелуя, в котором невозможно было сдержать ни улыбки, ни стона, ни глупых признаний шепотом. Скомканное белье игриво топорщило карман мужских брюк, и Кира тихо хихикнула в поцелуй, прижимаясь к Киврину как можно теснее. Их настоящее восстановление только набирало свою силу.