Погрешность

— Не хочу! Не буду! — заныла Кира, топнув ногой, как ребёнок, отчего тапка внушительного сорок третьего размера слетела с её ноги и, очевидно, отлетела бы Киврину в лицо, если бы не его реакция и факт того, что он в целом готов был к любым видам истерики от своего предложения, — У нас выходной, я не хочу его тратить на уборку! — Но у тебя нет и не будет другого времени, чтобы разобраться в своей квартире! — мягко настоял Киврин, возвращая тапку на законное место и на всякий случай целуя изящную женскую щиколотку в чувствительное место, над венкой, отчего взгляд Киры из яростного мгновенно стал, скорее, просто раздраженным. — Зачем нам вообще её разбирать? — фыркнула она, но не отстранилась, когда Киврин, очень забавляемый этими детскими реакциями, для полноты картины поднес ей ко рту ложку с шоколадной манкой, — Мы же поженились! И съезжаемся! Эта квартира мне больше не нужна! — Да, но ты должна её освободить, она же ведомственная, — объяснял Киврин, с лаской наблюдая, как Кира облизывает от сладкой каши губы, — а если мы сегодня это не сделаем, придется отложить это на месяц, а через месяц ты уже по контракту обязана сдать ключи! Кира насупилась, отобрав у Ивана Степановича ложку и доедая кашу самостоятельно. Манка с шоколадом у Киврина получалась поистине восхитительная — лёгкая, как американский пудинг, сладкая, но не приторная, и до невозможности нежная. С человеком, умевшим варить такую кашу, спорить было совершенно невозможно.  — Ладно, черт с тобой. Пойдем, утонем в этой пылищи! Утонуть, как оказалось с порога, было бы самым простым и гуманным, что в этой «пылищи» можно было сделать. Ибо вся квартира — от пола до потолка — напоминала скорее декорацию к фильму Тарковского, чем обиталище командира воздушного судна. Кира не любила эти стены. Она даже привязанности никакой к ним не испытывала. Каждая — и комната, и кухня, и убогая ванная — напоминали ей об её невыносимом одиночестве. Впрочем, невыносимым оно стало лишь когда Киврин впервые поцеловал её — осторожно, неверяще, без всякой надежды на ответ, там, на вечеринке у Саниной. Ведь с той секунды Кира больше всего боялась его потерять и снова остаться той же, какой её запомнили эти стены — смотрящей в одну точку, дожевывающей бутерброды с полупротухшей колбасой и измотанной уже тем, что ей, как и этим стенам, в этом городе абсолютно ничего не принадлежало. Только небо над ним. В гостиной — она же спальня — у сиротливо прикрытого пледом разобранного дивана стояли так и не рассортированные Кирой коробки. — И что в них? — без особой надежды спросил Киврин, вешая куртку на единственное чистое место в комнате — на шведскую стенку — и оставаясь в одной лишь серой футболке. Кира, соскучившаяся по — теперь уже — мужу за неделю плотных рейсов, с плохо сдерживаемым слюноотделением смотрела на то, как красиво от этого простого движения перекатились под плотным коротким рукавом мышцы мужских рук — крепкие, но аккуратные, невероятно сильные, но не бросающиеся в глаза агрессивной маскулинностью — и вместо ответа протянула какую-то невнятную несуразицу. — Можно я посмотрю? — спросил на всякий случай Киврин, — А то вдруг там совсем уж откровенный хлам, и, может, мы тогда его просто выкинем? — Нет, тут точно не хлам, — спохватилась Кира, приходя в себя, — тут всякие мелочи! Фотографии, статуэтки… Не знаю, зачем я их вообще сюда привезла, видимо, с полки дома просто всё сгребла, не глядя… Киврин уже вскрыл неплотный скотч. В коробке действительно были фотографии: три или четыре, в старых строгих металлических рамах. На одной Киру он узнал сразу — она была моложе, с еще прямыми волосами (видимо, в какой-то момент сделала перманентную завивку) и в лётном комбинезоне, в каких работают испытатели истребителей.  «В эскадрильи» — догадался Киврин. Про себя он отметил, что, хоть на снимке Кира и была явно свежее, эта юность, за которой все гонятся, и по которой плачут, его — ох, как нравилось ему это слово! — жене отчего-то совсем не шла. Её молодая версия, смотревшая на него с фотографии, казалась испуганным, дёрганным зверёнком, который не разобрался еще ни в себе, ни в мире. Нечто неопределенное — как подросток, хоть и явно уже солидного возраста. Кира же, сидевшая теперь рядом на неопрятном диване, хоть и была смешно одета — в домашнюю растянутую майку и спортивные штаны с маркировкой авиакомпании — выглядела уверенной, внушительной, немного сломанной, но от того еще более прекрасной. Как красное дерево, получающее свою цену за количество прожитых «колец».  Киврин отложил фотографию обратно в коробку, взял следующую и вдруг почувствовал, как его обняли со спины — Кира, соскользнув с дивана, прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Она все еще пахла манной кашей с шоколадом, и Киврин, не удержавшись, легко поцеловал её в краешек губ. — Это тебе сколько здесь? — спросил он о следующем снимке. На нём Кира была совсем юной, тощей и нелепой — обыкновенная дигилястая девочка-подросток. Рядом стояли трое: такой же долговязый юноша с короткой стрижкой и пара взрослых. — Это мы с родителями и братом на ВДНХ, — выдохнула Кира ему в шею, — мне тут лет пятнадцать, наверное… Люблю этот снимок. Мы с семьей редко куда-то выбирались. Киврин улыбнулся. Кира была очень похожа на мать — такая же высокая, собранная, с чуть диким взглядом. Отец же её, казалось, на снимке старался слиться с фоном: человек он был явно военной выправки, но внешности такой непримечательной, что в детях едва угадывались его черты. — Мне кажется, я где-то видел твою маму, — задумчиво сказал Киврин, вглядываясь в красивое, недоброе лицо. Оно действительно казалось знакомым. — В учебнике истории, скорее всего, — совершенно будничным тоном отозвалась Кира, — она «ночная ведьма». Главная из всех… Герой Советского союза.  Киврин рвано выдохнул.  Картина немного прояснялась: он весь все гадал, как так вышло, что Кира, даже при всех своих выдающихся способностях, смогла дослужиться до всех своих имевшихся регалий, если женщин в авиации не то, что не привечали, а гнали взашей.  Мать со званием героя Советского союза была значимым фактором в устройстве карьере. — А кто твой папа? — решил на всякий случай уточнить Киврин. Кира как-то печально вздохнула у него за спиной. — А папа у меня полковник контрразведки, — она отстранилась, и Киврин неприятно поёжился от исчезнувшего с плеч тепла, — теперь ты будешь думать, что я со всех сторон блатная… Киврин развернулся на полу, теперь уже сам прижимаясь щекой к чуть сгорбленной, повернутой к нему женской спине. — Я видел тебя в деле. Какая разница, как ты попала в авиацию, если сейчас ты летаешь, как настоящая Валькирия? Кира улыбнулась, расслабляясь и позволяя обнять себя за плечи, уложить головой на чужие колени и, зажмурившись, замурлыкала от того, как ласково чужие пальцы огладили её лицо.  — Вообще-то авиация была компромиссом, — усмехнулась она,— когда мне было шестнадцать, я заявила, что буду космонавтом, как Гагарин… Киврин прыснул. — И как тебя отговорили? По моему опыту, если ты себе что то втемяшила в голову, ты неостановима! Кира несильно ткнула его кулаком у грудь. — У моей мамы всегда были весомые аргументы, — «ведьма» закусила губу, — она привела к нам в гости своего друга летчика-испытателя, и он сказал, что люди моего роста не помещаются в ракету… Киврин с трудом сдержал смех. — И тебе в качестве компенсации дали возможность влезть в истребитель?! — Честно говоря, я уже больше никого не спрашивала. Кира приоткрыла один глаз, оценивая свою диспозицию, и вдруг, коварно ухмыльнувшись, резко притянула Киврина к себе за шею, заставив того нагнуться над ней, все еще лежавшей у него на коленях в три погибели. Киврин на это лишь улыбнулся. Он не мог сопротивляться Кире, целовавшей его — ведь целовалась она еще лучше, чем правила самолетом, а самолетом она правила безупречно. Все мысли из его головы вылетали напрочь, когда мягкие тонкие губы, будто легкие пружины, ловили в плен его собственные, заставляли приоткрыться им навстречу, не настаивали, но заигрывали, пленяя сначала верхнюю, затем нижнюю, игриво проводя от края рта до ямочки над подбородком, заставляя расслабиться, раскрыться, и лишь затем позволяя присоединиться языку — юркому, ласковому, щекотавшему кончик его собственного и, будто змеиный, появлявшегося и исчезающего, заставляя тянуться за ним. А то, как Кира в такие моменты накрывала его лицо ладонями, было для Киврина каким-то особым родом удовольствия.  У Киры были большие руки — не крупнее, чем у него, но длиннее за счет пальцев. И эти пальцы, теплые, постоянно сухие, чуть шершавые, так бережно гладили его по щекам, удерживая, будто в руках у Киры было не его лицо, а нечто бесценное, хрупкое настолько, что сломать можно было одним неверным движением. — Радость моя, а как же коробки… — попытался было прервать эту невыносимо сладкую атаку Киврин, чуть повернув голову, но лишь открыл тем самым доступ к своей шее. — Ну какой же ты скучный, — улыбнулась в поцелуй Кира и вдруг, изловчившись, приподнялась на локтях, заставив Киврина отклониться. Это был хитрый, нечестный прием: позади него стоял диван, и Иван Степанович слишком поздно понял, что, упершись в его спиной, позволил Кире нависнуть над ним, как коршун. Ладони её, вдоволь наигравшись с его лицом, поползли ниже, оглаживая шею, чуть царапая короткими ноготками нежную кожу под кадыком, спустились к ключицам, покружили вокруг шрама над правой и, надавив сильнее, вжались в проступающую под футболкой часто вздымающуюся грудь. — У меня законный выходной, — прошептала Кира мужу в губы, потянув наверх его футболку, запуская руки под нее, — и я хочу в завтрашнем рейсе думать не о том, как я весь день еб… совокуплялась с дурацким хламом. Она игриво провела носом от его шеи до уха, удовлетворенно усмехнувшись, когда Киврин на секунду коснулся её губ поцелуем. — Ну правильно, зачем с хламом-то, — принял правила игры Киврин, уже развязывая шнурки на женских спортивных штанах, — ты для таких развлечений ведь меня завела… — А ты как будто против, — улыбнулась хитро Кира, позволяя снять с себя и штаны, и футболку, и лишь поёжившись от пробежавших по спине мурашек, когда Киврин уверенно запустил руку под ткань её бюстгальтера. Вместо ответа Киврин взял её ладонь и опустил на уже слишком очевидную выпуклость в своих брюках. — Ни коим образом. И рывком усадил «ведьму» на себя, стаскивая с себя остатки одежды и помогая ей медленно, в удобном ей темпе опуститься до конца. Он знал — Кира, хоть и не признавалась, всегда переживала по поводу того, что кажется ему слишком тяжелой. Она действительно была крупной — а как иначе бы держалось на земле это высокое, невообразимо роскошное тело, будь в нём меньше веса? Киврина это никак не смущало, но вот Киру, однажды на медкомиссиии, общей для летного и земного составов, подсмотревшую Киврину на весы и узнавшей, что весил тот аж на пять килограммов меньше, чем она, эта разница в габаритах заставляла отчего-то чувствовать себя неловко. — Вань, пусти… — простонала она ему в рот, но не прекратила двигаться,чувствуя на пояснице властную мужскую ладонь, — опять синяков тебе оставлю… Дай я лягу! Киврин в отместку ущипнул её за ягодицу. — Кто кому что оставит, — хмыкнул он и в блаженстве прикрыл глаза, когда Кира двинулась особенно резко и сменила угол. Она потянулась, чтобы снять с него и так висящие уже на одном только ухе очки, и вдруг взвизгнула — Киврин, щуплый, лёгкий, вдруг перехватил Киру поудобнее в руках и встал со всем ее немалым весом на ноги, едва не рухнув на диван. — Ты что делаешь?! — взвизгнула Кира, пытаясь спустить ноги на землю, но Киврин крепко держал её под бёдрами, — Ты надорвешься сейчас!!! — Не дождешься, — выдохнул Киврин, ощущая, что сил его и правда не хватает, сделал последний рывок в пару шагов и водрузил свою ценную ношу на подоконник. Кира ошарашенно смотрела на него, вдруг осознав, что они были на одном уровне — подоконник был низким. Идеальное место.  — Не делай так больше… — попыталась было возмутиться она, но Киврин, направив себя рукой, снова соединил их тела и, подавшись вперед, требовательно поцеловал жену в губы. — В небе своем командовать будешь, — прорычал он беззлобно, с улыбкой, наваливаюсь сверху и распластав Киру по всему оконному стеклу, спускаясь губами к её шее, — а тут уж дай мне самому решать, как и когда мне носить на руках мою любимую женщину… Кира застонала — от слов ли, от особенно ли глубокого толчка — и сама потянулась к нему за поцелуем, вплетая свои чуть дрожащие пальцы в его волосы. Её бесконечно длинные ноги всё теснее прижимали его к ней. — А если… — она задохнулась от протяжного стона, — …. Если кто-то увидит нас?… здесь?… Сейчас день… Во дворе….  Киврин слизнул тонкую струйку пота, пробежавшую у нее за ухом. — Кира, мы женаты, — он положил руку ей на поясницу, сдвигая чуть ближе к краю подоконника и не на секунду не останавливая движения, — пусть видят. Пусть завидуют! И, будто по чьей-то шутливой команде, именно в тот момент, когда Кира отклонила голову, позволяя Киврину впиться в её шею поцелуем, во двор, таща за собой ведро с мусором, вышел Сатанеев — в полосатых спортивных штанах, растянутой рубашке и в тапочках. Удивляться было нечему — он жил по соседству. Они в этом крошечном безликом городке все так или иначе приходились друг другу соседями. Киврин, млея от того, как громко Кира выкрикнула на выдохе его имя, как сжала его волосы в кулаке, краем сознания вдруг очень захотел, чтобы Сатанеев поднял голову, чтобы увидел это: и широкую женскую спину, елозившую ритмично по оконному стеклу, и его руки, держащие её, и его собственное лицо, спрятавшееся в череде поцелуев на длиной шее. И Сатанеев — черт бы его побрал — действительно поднял голову. Киврин видел это — страх в глазах, неверие, граничащее с помешательством, по-идиотски открытый рот, уроненное на асфальт ведро — и упивался этим. Так же, как женщиной, задрожавшей в его руках, ловящей его самые яростные толчки, прижавшей в экстазе его голову к своей шее. Темная, прячущаяся большую часть времени в глубине души часть его хотела, чтобы Сатанеев видел их. Чтобы каждый раз, видя Киру в лётной форме, он думал о том, что эта женщина, способная так изящно выгибаться под чужими руками, может жестко, бескомпромиссно управлять воздушными судном. А он, Киврин, крошечный мужчина, держащий на губах вечную вежливую улыбку, может заставить эту женщину дрожать и даже не отвести взгляда, поняв, что был обнаружен в этом. Мысли о собственном неожиданном превосходстве захлестнули его, и Киврин, прижав Киру к себе двумя руками, коротко простонал ей в губы её — ставшее таким любимым — имя, прежде чем замереть, пронзенный дрожью. Кира, уже отправившаяся от неги, вновь взяла его лицо в ладони, ловя в мягкий поцелуй, в котором растворились его последние стоны, и прижала его вновь к себе в объятии. Киврин, пройдясь чередой поцелуев от её губ до краешка челюсти, вновь бросил короткий взгляд во двор, но Сатанеева там уже не было.  — Теперь точно придется убираться, — лениво пробормотала Кира, проведя по подоконнику аккурат под их соединенными телами пальцем. Тот окунулся в вязкое, тёплое, терпкое, оставившее на пыльном подоконнике слишком светлые следы. Киврин потерся щекой об её плечо и, освободив одну из ладоней, продемонстрировал Кире собственную пятерню — та была почти чёрная из-за пыли. — И спина у тебя сейчас такая же, если что, — он иронично поднял бровь, целуя брыкнувшуюся и попытавшуюся соскочить с подоконника Киру в ямочку между ключицами, — А я говорил, что надо убраться! А теперь придется мыться целиком! Кира, перестав суетиться, вдруг взглянула на Киврина хитро, исподлобья. Ладонь её игриво провела по его все еще напруженному прессу. — Что ж… Воду мне здесь пока не отключили, а ванна здесь удобнее, чем у тебя… Не хочешь проверить?