Живые

Юра поднял голову от разложенных на столе документов по очередному делу, которое считали потенциальным висяком. Шаги в прихожей — тяжелые, слишком медленные для обычной мишиной походки, вырвали его из оцепенения. Обычно он врывался в квартиру, как смерч, громыхая ботинками и разбрасывая вещи, а сейчас двигался осторожно, тихо, как бывало в моменты особенно глубокой усталости. Юра, вставший в проеме, ведущем в прихожую, застал Мишу набрежно стягивающим кожанку и ленно отбрасывающим ее в сторону. Коридор наполнился запахом, который был Юре знаком столько же, сколько и тошнотворен — запах пороха, городской пыли, пота и чего-то металлического. О происхождении последнего Юре упрямо не хотелось задумываться ни на секунду и идентифицировать хоть как-то в своей голове. — Живой? — только и спросил Юра, хотя ответ был написан на всем облике Миши. — Если честно... едва ли, Юр, — выдохнул тот, криво усмехнувшись. Юра улыбнулся в ответ, отзеркаливая чужую эмоцию, как будто внутри него всего час назад не копошилось разъедающее и гнусное, когда Миша задерживался на задержании и не отвечал на звонки. — Давай в душ, — мягко, но настойчиво произнес Юра, — а я пока ужин разогрею.

***

Из ванной доносился шум воды, а Юра хлопотал на кухне разогревая то, что приготовил вечером, в надежде, что Миша вернется пораньше. Шибанов вышел из душа ровно в тот момент, когда его уже ждала идеальная сервировка, разогретый наспех ужин и теплый чай. Его влажные волосы темными прядками прилипали ко лбу и шее, кожа раскраснелась от горячей воды, и даже усталость на лице стала мягче, будто вода смыла не только грязь, но и часть тяжести, придавая Мише более привычный, домашний вид, к которому Юра так привык. Он плюхнулся на стул, едва не опрокинув его, и жадно набросился на еду, пока Юра стоял рядом, облокотившись о столешницу, и просто смотрел, любовался. — Спина зверски болит, — пожаловался он через пару минут молчания, отодвигая уже пустую тарелку, и потягиваясь, вновь становясь говорливым и расслабленным, — Старый я стал, Юрк. Не мальчишка уже, чтоб вот так по крышам скакать. Внутри у Брагина что-то надтреснуто-сладко стянуло просто от вида Миши в давно выцветшей, растянутой, мятой футболке, от его долгих потягиваний, от того, что ужин, наспех приготовленный, съел с таким обожанием и от слов его. Глупости Миша говорил — никакой он не старый вовсе, наоборот, сил в нем, удали и энтузиазма хоть отбавляй, просто устал сильно. Да только Юра ведь словами не умел это выразить, не привык, не в его характере. Вернее, сказать то он мог, но только едва ли это выразило и половины тех чувств, того приступа любования и првязанности, что он испытывал в ту секунду к Мише. Поэтому Юра лишь оторвался от столешницы, подошел ближе, встал за спиной. Сначала это были просто пальцы, легко скользящие по мощным, напряженным мышцам. Была в этом и своего рода привычка выражения заботы о ближнем — Вере так делал, когда еще вместе жили, а теперь вот и с Мишей так можно, как оказалось. Давно было можно. Юра чувствовал под кожей каменные узлы — последствия многочасового напряжения, адреналина, опасности. Он надавил сильнее, разминая, разгоняя застой, и Миша выдохнул с тихим стоном. От вериных плеч и лебединой шеи — изящных, тонких, складных, мишины, конечно, отличались разительно, но Юра про себя отметил ощущения — по мишиному телу двигаться ладонями даже приятнее. Хорошо так — чувствовать крупные, сильные мышцы, надавливать кончиками пальцев, водить маленькими кружками, чтобы от одеревенелых дельт вниз по плечам, по рукам, ощупывая знакомые изгибы бицепсов, за которые Юра хватался не то в случае опасности на выезде, не то долгими ночами в порыве желанной судороги. Юра молчал, сосредоточенно работая; знал тело Миши так же хорошо, как свое — каждый шрам, каждую точку, где напряжение любило прятаться особенно глубоко. Его ладони двигались уверенно, с силой, но и с той нежностью, которая появляется только после долгих месяцев вместе в новом статусе. Миша откинул голову назад, позволяя Юре делать все, что тот захочет, доверяя внезапно ласковым рукам. Глаза его были закрыты, дыхание стало глубже, ровнее; Миша задышал шумно, раздувая ноздри, сосредотачиваясь на ощущении томного расслабления после тяжелого дня. Юрины пальцы после этого поднялись выше, к кручинной шее, осторожно массируя позвонки, затем выше, в волосы, еще влажные после душа, поддевая неаккуратные капельки воды и стирая их своей ладонью. Юра вплел пальцы в темные пряди, перебирая их, слегка потягивая, массируя кожу головы. Миша зажмурился, по телу пробежала дрожь. Это было до одури восхитительно — не просто массаж, а забота, та, которую он никогда не знал, пока не встретил Юру, та, от которой органы внутри сжимались в тугой, сладкий узел. — Юр... — выдохнул Миша так нежно-нежно, будто повинно, подчиняясь и имя прозвучало как молитва в тишине общей кухни. Юру от этого только сильнее тронуло: тот наклонился, коснулся губами места за ухом — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная, ощущая, как Миша вздрогнул от неожиданного разряда всем телом. — М? — промычал довольно-вопросительно Юра прямо в возле ушной раковины, чувствуя, как Миша тает под его губами. Взаимодействовали на уровне инстинктов и природного притяжения, так, как было всю жизнь, вот только за закрытыми дверями, наедине, эти взаимные импульсы принимали другие оттенки, другие подтоны, а долгие, пристальные взгляды во время работы сменялись на такие же по протяженности прикосновения. Он целовал медленно, смакуя каждый сантиметр — за ухом, во влажный висок, гладко выбритую линию челюсти, спускаясь к шее, туда, где бился пульс, живой и сильный. Миша закинул голову, открывая больше доступа, его руки накрыли юрины, лежащие на плечах, сжали, но не для того чтобы остановить — чтобы удержать. — Я думал о тебе сегодня, — прошептал Миша, и голос его звучал хрипло от усталости и нахлынувшей нежности, — когда там была заварушка... думал, что должен вернуться. К тебе. Юра замер на мгновение, потом прижался губами к ямочке под адамовым яблоком, чувствуя, как под губами бьется сердце. Брагин знал, конечно же знал не по наслышке, чего стоит мишина работа, насколько тот рискует, и бесконечно уважал его профессионализм, подход к делу, самоотдачу, самоотверженность и извечную браваду да несбыточную белую мечту на двоих спасти мир от зла, людям помочь, но в последнее время это стало восприниматься острее, особенно после того, как плоскость взаимоотношений между ними перешла за грань трепетной и глубокой дружбы. У Юры сердце мощно ухало вниз, когда Миша на его глазах от пуль уворачивался, стучало в висках до мигрени, когда он на звонки не отвечал, разливалось по грудине болью, когда он домой возвращался вот так, как сегодня. Но Юра молчал упрямо, сдерживался, принимал и непременно дарил и утопал в собственных порывах тактильности, когда Миша возвращался. Целый и невредимый, юрин, живой.