Громче, чем нужно

Шото почти никогда не пересекался с Бакуго по утрам. Он выходил из комнаты, чтобы умыться, почистить зубы и привести волосы в порядок (как бы Шото ни хотел этого признавать, плюсы у двухцветных волос всё же были — можно было сделать ровный пробор на голове, даже не прикладывая усилий). Утром тридцать первого, за четырнадцать часов до Нового года, Тодороки проснулся, потянулся и с трудом расстался с одеялом, которое не хотело его отпускать как тепло, не желающее уступать холодному утру. Оторвав лист календаря и оставив его валяться на столе, он сразу направился в ванную. Сон Тодороки стал лучше последнюю неделю — Бакуго перестал громко орать каждую ночь. Потому что боялся, что снова лишится крыши над головой, или потому что ему было не всё равно на сон Тодороки — Шото мог лишь догадываться. Душа его пела и строила замки из песка надежды. Почти не значит никогда. Спросонья Тодороки, который успел разлепить глаза только наполовину, не обратил внимания на шум воды, исходящий из ванной, и, нажав на ручку, открыл дверь. Возле раковины стоял Бакуго, который выглядел куда бодрее, раскручивая тюбик с зубной пастой. Шото так и застыл у прохода, даже не поспешив закрыть дверь — кофе на ночь сыграло с ним злую шутку (бессонница пришла, когда не звали). — И чё ты стал как вкопанный? — Бакуго шагнул влево, освобождая место в проходе и около раковины. Ванная была маленьких размеров — двоим людям уместиться в ней было немного проблематично, но не критично, если постараться. Большое зеркало занимало всё пространство над раковиной и местом для баночек от неё по бокам. Тодороки моргнул, потёр глаза двумя руками и обнаружил перед ними спину Бакуго и его взгляд через зеркало. Шото уже собирался молча прикрыть дверь, удалиться к себе и подождать освобождения комнаты (мысленно он уже ложился обратно в тёплую кровать), но рука Бакуго уже держала дверь. — Во-первых, доброе утро, двумордый. Во-вторых, я, по-твоему, просто так освободил это чёртово место? Взгляд Шото упал на свободное пространство у раковины рядом с Бакуго. В эту самую секунду на него, наверное, упал балкон, вылилось ведро ледяной воды и ещё, пожалуй, по голове огрели чем-нибудь тяжелым. Сонливость убежала в приступе на самой максимальной скорости, оставив его одного в дверном проёме. С освободившегося места его взгляд скользнул по спине Бакуго, затем — на зеркало, его ключицы и прервался щелчком пальца перед лицом. — Тебя вызывает ебаный Марс! — Марс? — Ещё раз. Доброе утро, двумордый. — Бакуго протянул руку в свободное пространство. Шото, очумев и держа себя в руках, шагнул вперёд и оказался рядом с Бакуго. Его лицо огрела ледяная вода. Наконец с его губ сошло «доброе утро», и движением руки между пальцев оказалась зубная щётка. Бакуго любезно протянул тюбик с зубной пастой, и Шото перенял его, слегка коснувшись его ладони пальцами (привет, первый электрический разряд за сегодняшний день). Впервые за всё время они чистили зубы вместе. Шото не мог вспомнить ни одного момента в котором по утреннему Бакуго можно было бы со стопроцентной уверенностью сказать: «О, он точно очень любит разговаривать по утрам» (кто вообще любит вести утренние беседы?). Казалось, что проснулся он не пять минут назад, в отличие от Тодороки. Больше заговорить с ним никто не пытался (ни Бакуго, ни сбежавшая сломя ноги сонливость). Тодороки смотрел на Бакуго через зеркало и делал вид, что смотрит на себя. Бакуго не возражал. Закончив с зубами, Шото принялся делить волосы на два и, закончив, задумался, отчего застыл в одном положении. В чувства привела чужая рука в волосах. «Чего?». — У тебя одна волосина не там, где надо. — Бакуго поправил волос Тодороки. Дикие розы на щеках сказали «здравствуйте», а сердце за мгновение освоило сальто назад. — Двумордый, ты выйдешь или нет? До Тодороки медленно дошло. Он преграждал дорогу и не давал Бакуго выйти.

***

Ёлочные огоньки бегали по кухне с самого утра. Бакуго сидел на стуле, пролистывая разные рецепты в своём мобильнике, посылая взгляды Тодороки, который копошился в кармане куртки в поисках ключей. Долго копошиться не пришлось — Бакуго без слов бросил ему свои, оповестив об этом одним лишь взглядом. При виде брелока губы Тодороки сами собой расплылись в улыбке, которую он поспешил скрыть, быстро ретировавшись на улицу. Последние деньги были потрачены на светодиодную ленту, обзавестись которой Шото подумывал ещё с того дня, как увидел её в соседней комнате, и на новогодний подарок для Бакуго. Подарком служили чёрные браслеты с двумя рядами шипов, пряжкой и цепочками; Тодороки видел подобные в комнате Бакуго и на его же руках каждый день, но не с таким количеством деталей. И банка «Ред Булла». Шото хотел купить упаковку, состоящую из двадцати четырёх банок, но не сделал этого из-за переживаний за здоровье Бакуго (откуда ему было знать, сколько банок он мог выпить в день) и денег, которые сами сожалели о своём отсутствии. Понимая, что ничего своими руками Тодороки приготовить не сможет, он не придумал ничего лучше, чем набрать номер Киришимы, состоящий из одиннадцати цифр, как и все номера в Японии, и попросить у него пиццу в долг. В Рождество, которое всё ещё шумело где-то внутри Тодороки и расплёскивало по телу яркие искорки, Киришима пожаловался на то, что вынужден появиться на работе в канун Нового года и доставлять пиццу до обеда — начальство объяснило это тем, что многим в городе понадобится пицца на праздник. И, к сожалению или к счастью, сегодня Тодороки был с этим согласен. Киришима доставил пиццу прямо в руки Тодороки со словами о том, что он совсем уж тронулся, если думал, что Киришима не организует ему бесплатную пиццу в канун Нового года. После вопроса Тодороки о вкусовых предпочтениях Бакуго (он оправдывал это тем, что просто хочет не прогадать со вкусом и ничего более; ну да, Тодороки, конечно), с лица Киришимы не сходила ехидная улыбка. Шото не мог понять, почему ему стало настолько смешно, но решил не задавать вопросов. Поздравив его и передав Каминари поздравления с наступающими праздниками, он направился домой.

***

Пицца верно ждала своего часа в холодильнике. Тодороки всё продумал — ближе к вечеру он достанет её оттуда, разогрев в микроволновке перед употреблением (о том, что Бакуго может заметить её там, он не подумал). Желудок Тодороки издавал умирающий звук. Выход оставался один — конечно же, холодный кофе. Ну да, придётся побыть голодным до вечера, зато вечером их с Бакуго ждала горячая пицца «половина на половину», которая складывалась наполовину из классической пепперони и наполовину из мясной, или, как ещё её называли, «мясной бум». Тодороки улыбнуло то, что сегодня всё было «наполовину», а именно — пицца и его волосы в ванной. Он дотронулся до своих волос, к которым с утра касались пальцы Бакуго. Шото готов был поклясться — в тот момент кожа головы (или всё тело) вспыхнула, как при тропической лихорадке, оставляя приятный осадок. В сердце за прошедшую неделю успел вырасти целый ботанический сад с самыми разными цветами: распускалась одна дымчатая лаванда при каждом взгляде Бакуго. Когда взгляд задерживался дольше, чем на секунду, место занимал уже пушистый розовый пион. Касание. Каждое его касание запускало цветение роз. Одна секунда — белая, три секунды — нежно-розовая, сцепленные в замок руки — ярко-красная. Прикосновение к волосам распустило новую — оранжевую. Цветы не боялись холодов и зимы, дышащей в затылок Тодороки. Водой и заботой служил один лишь фактор — Бакуго. Цветы расцвели там, где раньше были раны. И первый лепесток зацвёл в тот самый вечер первой встречи, сопровождавшейся звуками метели. В голове гудело отцовское: «Вон отсюда, Шото», — и грохот разбитой посуды, за который впервые в жизни захотелось сказать ему «Спасибо».

***

В бою со светодиодной лентой Тодороки проиграл — прикрепив один конец, другой неизменно падал на пол. В голове Тодороки сама собой провелась параллель с Бакуго и гирляндой на ёлке. Ещё через тридцать минут тщетных попыток решить проблему в одиночку он направился в комнату Бакуго, который вернулся в квартиру (интересно, где он был?) десять минут назад. Шото простоял у двери Бакуго, казалось, целую вечность, после чего приподнял руку и постучал. Дверь распахнулась, и в проходе показался Бакуго. — Чего тебе? — он осматривал Шото непонимающим взглядом. — Помоги. Бакуго застыл в ожидании продолжения реплики (или он замер по той же причине, по которой раньше замирал Тодороки). — Я не могу приклеить светодиодную ленту к стене. — Идиот.

***

Комната Шото не была удивительным местом — она была полупустой, и главным атрибутом были рабочий ноутбук и детская фотография Шото с Яойрозу, стоящая в рамке на полке над столом. Полку также украшали книги, связанные с иностранными языками, стакан с ручками, какие-то документы (Бакуго назвал всё это хламом человека, место которого в офисе). Тодороки предпочёл не говорить, что из-за упавших рейтингов компании, в которой он работал, офисы им не предоставлялись. Лента была повешена довольно-таки быстро. Шото простоял в роли наблюдателя весь процесс — если случится так, что Тодороки останется на земле совсем один, он, кажется, не протянет и пятнадцати часов. Шото, уже лёжа на своей кровати, нажал кнопку «включить» на пульте, который шёл в наборе вместе с лентой и служил для управления. Ничего не произошло; декорация не отреагировала и на повторное нажатие. Бакуго, до сих пор стоявший на кровати Тодороки, бурчал что-то себе под нос, пытаясь выяснить, в чём причина и не продали ли Тодороки брак (по его словам, Шото выглядел одним из тех лохов, которых надуть можно было, даже не стараясь). Нога Бакуго скользнула по покрывалу, и в следующую секунду он свалился на кровать, не удержав равновесия. Его поймали руки Тодороки. Светодиодная лента загорелась красным — Шото зажал какую-то кнопку от неожиданности (ты перепутал «включить» и «выключить», Тодороки). Бакуго лежал на Тодороки, не двигаясь с полсекунды, которая длилась как маленькая вечность. Он приподнялся на руках и смотрел прямо в глаза Тодороки; Шото мог чувствовать его дыхание на своих губах. Красный свет отражался в его глазах — сердце Тодороки сорвалось в бешеный ритм. — Какого лешего ты такой? — Бакуго глубоко дышал, отчего его грудь вздымалась и опускалась, давая Тодороки почувствовать каждый вдох каждой клеточкой тела. — Какой? Рука Бакуго нашла руку Тодороки. Руки замочком — ярко-красная роза. — Такой, — выдохнул Бакуго уже в губы Тодороки. Глаза не успели закрыться, сердце бешено стучало, выпрыгивая из груди, а рука Бакуго уже скользила по шее к макушке Тодороки. Все цветы соединились воедино, формируя букет. Бакуго наклонился ближе. Секунда. И языки пламени заполнили всё пространство — дышать было одновременно нечем и как никогда было чем. Воздухом всецело являлся Бакуго. Кожа к коже, губы к губам, сердце к сердцу, душа к душе. Секунда — и весь мир сузился до них двоих; словно время остановилось, чтобы увековечить этот момент.

***

Бакуго усадил Тодороки за кухонный стул напротив за пятнадцать минут до Нового года. Шото трясущимися руками (они не переставали дрожать с момента нажатия на пульте) вручил Бакуго его подарок, получив «спасибо» и румянец на щеках. Бакуго достал из кармана телефон, включил песню и молча смотрел на Тодороки. Cigarettes After Sex — «Heavenly». Пожалуйста, включите эту песню и дождитесь начала слов — это важно, чтобы прочувствовать момент вместе с Тодороки. Тодороки внимал каждому слову, глядя на Бакуго, пропуская льющиеся строчки через себя снова и снова. Он понимал. Всё понимал. И Бакуго это знал — прекрасно знал, что Шото всё поймёт. На столе стояли две абсолютно одинаковые пиццы «половинка на половинку», но с разными вкусами — Тодороки внезапно осознал истинную причину улыбки Киришимы. И понял, что все его разбитые половинки души склеились. Шото хотелось подорваться с места — налететь на Бакуго, прижать его к себе, почувствовать каждой клеточкой тела. Ему хотелось расцеловать каждый миллиметр его кожи, оставить миллионы отпечатков и выучить ритм с которым билось его сердце. Они уставились друг на друга, сидя на расстоянии нескольких метров. Бакуго молча поднялся с места и, подойдя к Тодороки почти вплотную, достал из кармана маленькую баночку с прозрачной жидкостью внутри. Тодороки догадался — это были духи. Мгновение — брызги жидкости разлетелись вокруг него. Комната наполнилась нотами мяты, белого перца и ледяного бергамота. Следом раскрылись ноты белой розы (белая роза — касание) и дымчатой лаванды (дымчатая лаванда — взгляд). Шлейф белого мускуса завершал круговорот ароматов и только сильнее запускал его в голове Тодороки. Он уткнулся носом в грудь стоящего перед ним Бакуго, вдыхая его запах и чувствуя его руки в своих волосах. Он слышал каждый стук его сердца — и его собственное тут же подхватывало этот ритм. Шото не заметил, что они пробыли в таком положении дольше пятнадцати отведённых минут, пока песня играла по кругу. Руки Бакуго обвили его талию; он приподнялся, уткнулся носом в плечо, прижимаясь и закрывая глаза, желая раствориться в этом объятии и сохранить прикосновение в памяти. Бакуго приблизился к его правому уху и прошептал: — С Новым годом, Тодороки. Сердце снова забилось громче, чем нужно.