Быть сыном

Покойник являлся ему по-разному. В зависимости от слуха, принесенного ветром из Нормандии. То слепой скопец с собственными отрезанными яйцами и членом в руках, такими сморщенными, незрелыми — едва хватило сграбастать, чтобы отсечь. Тычет ими в лицо убийце, брызгая кровью из мошонки, таращит провалы глазниц и завывает при этом тоненько и долго. То бледный до неузнаваемости утопленник с разорванным от газов животом, в который то и дело ныряют зубастые рыбы, чтобы отщипнуть кусочек раздутых кишок. На шее у него болтается кусок веревки, на которую был привязан камень; когда веревка прогнила, Сена отрыгнула мертвеца. Он так долго пролежал на дне, что плоть отслоилась от костей и кусками отваливается от пальца, который указывает на убийцу. То мертвец без лица, вместе с кожей, мышцами и хрящами стесанного до костей, чтобы никто не узнал. Только кровавые ошметки остались надо лбом и челюстью да возле ушей. Стоило и череп ободрать вместе с вызывающе рыжими волосами; но какое это имеет значение, если мертвец состоит из кусков, на которые был разрублен на части перед сожжением. Когда он приближается к убийце, достаточно отпихнуть — и вот сотни кусков мяса и костей валятся на пол и становятся золой. Кто хочет, может попытаться собрать из них человека. Только Джон знал, что из этого правда, но не признвался даже во сне. Даже себе самому. Он проснулся с мыслью, что мертвецом Артур уже не так похож на проклятого старшего братца Ричарда. Наследственность сыграла удивительную шутку: как в не менее проклятом старшем братце Джеффри не было ничего анжуйского, так его сын собрал весь урожай. Такой же рыжий и кровожадный, с такой же любовью к насилию и такими же неисчерпаемыми амбициями; только военным талантом природа обделила. Когда Артура приволокли связанным и укрощенным, Джону показалось, что перед ним сам Ричард. О, это был сладкий миг сбывшейся мечты. Уж не Ричард ли в самом деле был его папашей? Одного же сына он заделал, почему бы не заделать второго? Тишина и темнота Фонтевро давили на виски. Запах ладана раздирал глотку. Фонтевро — слишком огромное аббатство, и вечно кого-то одолевает бессонница, и вечно этот кто-то идет успокоиться в молитве, и вечно воздух пропитан вонью ладана. Толстые стены поглощали все звуки, но запахам они не хозяева, и те пробирались даже в крыло паломников. В усыпальнице наконец-то отдыхали отец и Ричард, мать, надо думать, скоро к ним присоединится. Одна могила способна остудить их неугомонный нрав. Джон взял со стола свечу. Три дня он решался на эту встречу, и вот собственная решимость застигла его врасплох. Он не был уверен, но остановиться не мог. Редкие тени кланялись ему, он сам походил на тень. Вечную тень отщепенца в череде Цезарей. Удивительно, но Алиенора была в своей келье. Неудивительно, что не спала. Настоятельница по секрету шепнула Джону, что королеву-мать одолевает старческая бессонница и она ночи напролет просиживает рядом с гробницами мужа и сына. Будто бы только там ей удается дремать. Он не видел ее со дня, как снял осаду Мирабо и пленил Артура. Там она носила латы — разъяренная и крепкая старуха, готовая в одиночку схватиться с целым войском. Впрочем, тогда у нее горели глаза и на щеках был румянец, и Джон поклялся бы, что безумная атака Артура омолодила Алиенору лет на двадцать. Вот теперь она стала настоящей старухой. Угасла и увяла. Совсем не похожа на золотоволосую красавицу, смутно запечатлевшуюся в детской памяти Джона до того, как вражда с мужем навсегда увела ее от материнства. Тогда она представлялась ему слиянием самой прекрасной святой и самой таинственной колдуньи. Как она может быть до сих пор жива, когда умерли почти все ее дети и даже многие внуки. Какой властью она обладала, если даже последний и самый никчемный из ее детей примчался ей на выручку. Над внуками у нее уже такой власти не было. Доберись Артур до нее в Мирабо, неизвестно, оставил бы живой — раз решился атаковать престарелую бабку. Когда Джона охватил оглушительный гнев после этого известия, он понял, почему отец восхищался матерью — даже в минуты самой острой ненависти между ними. Алиенора скупо улыбнулась ему — своему последнему живому сыну. А было их пятеро когда-то, но ни она, ни отец не умели беречь, что ниспослано. Сестры не в счет, как и их потомство, рассеянное по всей Европе. — Мой милый Джонни, — сказала она мягко, с окситанским акцентом, который не выбили ни Париж, ни Дамаск, ни Лондон. — Наконец-то прошел эту полсотню шагов. Он терпеть не мог этот ее снисходительный, вкрадчивый тон. Неуместно обольстительный тон сирены. Особенно не подходящий Алиеноре сейчас, когда, как туго ни затягивай покрывало, как далеко ни ставь свечу, как ни скрывайся в сумерках — морщины зияли на лице как раны. — Я промчался ради вас несколько сотен миль, мадам. Ему не нравилась обида в собственном голосе. — Я это оценила, мой самый преданный сын. — Я ваш последний сын. Алиенора развела руками. Слабо колыхнулись отполированные костяные четки, поймали желтый блик света. Благодарение Богу, она никогда не спрашивала его о судьбе Артура. Хотя уже год прошел, а слухи, несомненно, просачивались и в Фонтевро. Они как ветер. Как запахи. Как сны о мертвецах. Приходят когда хотят и где не ждут. Может быть, она всегда знала, что Артур всецело оружие Филиппа. Ее муж и ее сыновья часто попадались в расставленные капетингским пауком сети, но никогда не исполняли его волю слепо. — Ни слова? Ни слова? Никакой благодарности за сыновний долг? Мне нести этот крест, мадам. Мне нести его до Страшного суда. Он сам не заметил, когда оказался на коленях перед Алиенорой. Сухая ладонь, помедлив тысячу лет, замерла над его склоненной головой.